Быстрой поступью бесшумно время

      Время проходит быстро. Кэйа заново учится улыбаться — не натягивать на лицо тонкую полоску изогнутых губ. Смеяться над подколами бойкой Бэй Доу и над тем, с каким разъярённым лицом за ней потом по всей гавани носится до потери пульса Нин Гуан. Чем закончится погоня Кэйе никогда не удаётся предугадать. Знает он только одно — лучше отвернуться в момент, когда Нин Гуан настигнет Бэй Доу. Не принято смотреть на то, как бьют лучшую подругу. А наблюдать за тем, как она целуется — ещё более неприлично. И самую малость завидно.       Пасмурные мысли оказываются незамедлительно сметены в сторону. Кэйа вернётся к ним обязательно позже. Им и без того стала всё реже выпадать возможность провести время втроём, после того, как Нин Гуан начала работать на Цисин. Объявила об этом она своим друзьям лишь после того, как, не без помощи знаний Бай Чжу, готовившегося в то время к поступлению в Академию, обзавелась постоянным местом среди низов верхушки. Кэйа прекрасно знал, какое величественное будущее ждёт эту женщину, но одно дело — знать. Совсем другое — наблюдать вживую за едва ли не каждым шагом, дающимся всё сложнее и сложнее. Силе воли и упрямости Нин Гуан можно позавидовать.       И об этом Кэйа тоже подумает позже. Намного позже. Сейчас же они все вместе побегут в Народный Выбор, наедятся до отвала, чтобы потом с новыми силами взобраться в горы. Оттуда будет виден корабль, что придёт из Сумеру. А потом спуститься к причалу на перегонки. На нём будет Лиза, но она не узнает Кэйу, а Кэйа не захочет подходить. Он проводит взглядом изящную фигуру, вздохнув и получив локтем под рёбра от Бэй Доу, пропуская мимо ушей её подначивание на такую излюбленную тему для таких почти что взрослых как они. Кэйа успокаивает тем, что, даже если бы он подошёл, знакомая незнакомка не смогла бы ему ничего рассказать. Возможно, благодаря исчезновению его самого из жизни Мондштадта, временная извернулась настолько, что Лиза оказалась в их старой компании ещё до своей учёбы… Нервная улыбка застывает на уголке губ. Их компании… Нет больше никаких «их». Есть где-то дружащие Джинн и Дилюк, есть в одиночестве курящая Розария и пьющий Венти без собутыльника. Кэйи больше нет с ними. Но эту потерю грузом на сердце ощущает только он. Несёт бремя, о котором никому не может рассказать — не поверят. Истина о неправильности этой временной линии доступна только Кэйе, но, почему-то, вокруг всё совсем не ощущается фальшивым. Воздух вокруг такой же как раньше, чувства внутри него к подругам — живые. И желание жить — самое настоящее. Кэйа намертво привязался к этому миру. И, где-то глубоко внутри, он считает своей именно эту реальность, а не то прошлое, являющееся во снах. Будь Кэйа менее осторожен и внимателен, он и правда мог бы подумать, что ему лишь привиделась его прошлая жизнь.       Он окрестит свой взгляд в спину под фиолетовым плащом молчаливым прощанием. С самой Лизой, с Мондштадтом. С этого корабля он ждёт совсем другого человека: заносчивого и умного, сквозящего сарказмом через каждое слово, но невероятно доброго. Порой тонкие шутки Бай Чжу даже казались Кэйе лучше проказ Бэй Доу.       Та вдруг рядом громко хохочет. Кажется, Кэйа произнёс это вслух, за что тут же лопатки огрело хлопком. Но Кэйа не против, как и не против Бэй Доу. Они смеются вместе, выискивая зелёную макушку среди прибывших в Гавань. Кэйа уже заранее соболезнует судьбе парня, обречённого оказаться допрошенным с педантичной чёткостью голодной до знаний Нин Гуан. Он сново улыбается, мир вокруг такой красочный. И ему так хорошо здесь. Им всем снова по восемнадцать.

***

      А потом наступает тот самый день. Где-то там, в Мондштадте, Дилюк празднует своё совершеннолетие, а Кэйа здесь, в Ли Юэ, места себе не находит от тревоги. Руки зарываются в волосы, ногти впиваются в кожу головы. Кэйа понимает, что подступивший к горлу ком и учащённое сердцебиение не имеют никакого смысла; он уже сделал всё, что мог — исчез из жизни Рагнвиндров. Но в час, когда в неслучившемся прошлом остановилось сердце Крепуса, ноги сами приводят Кэйу на порог дешёвого кабака на отшибе за пределами Гавани. Дорогу он не помнит, как и не помнит того, какую отговорку придумал, чтобы подруги не шли за ним следом, когда он покинул совместно снимаемые комнаты над безвестной лавкой.       Кэйа даже не пытался считать опрокинутые в себя стаканы — всё равно бесполезно. Забытье было бы так милостиво. Вино здесь отстойное, и Кэйа уговаривает себя, что это последнее, по чему он скучает. За столько лет, за ещё одну целую жизнь, он ведь должен был научиться жить без Дилюка.       Но сожаления никуда не пропали. Интересно, было ли всё дело и правда в Кэйе, или сейчас Дилюк хоронит отца, снова под дождём и снова совсем один. И если бы не заплетался язык, а ноги держали, то с первой же телегой Кэйя рванул бы домой. Да, именно домой. Пусть там его никто и не вспомнит.       Боль всё ещё раздирает внутренности, а Кэйа вливает в себя очередное некачественное пойло одним резким движением руки. Со звоном бросает на стойку мешочек моры. Там слишком много, но как же сейчас плевать. Кэйу мутит, перед глазами среди дымчатых пятен и размытых очертаний стен, за которые он хватается мелькают знакомые глаза, смотрят укоризненно, осуждающе. И Кэйа вдруг начинает задыхаться. Вываливается наружу, хватает ртом воздух, схватившись за грудь, где так ноет. Запрокидывает голову к небу, и вдруг ловит лицом последние капли дождя. Как символично. Дождь утих. Но метафорического облегчения не происходит. Голова всё также гудит, а живот скручивает в тугие узлы.       Надо дойти. Надо дойти. Надо идти…       Но куда?       Он отрывается от косяка кабака, заплетающиеся ноги волочатся ещё несколько шагов по инерции, прежде чем подвести его, больно обрушив тело на землю. Кэйа сгибается пополам на коленях, рука с груди падает на живот, сжимая со всей силы. Лишь бы перебить совсем другую боль. Только сейчас Кэйа понимает, что внутри ломало его ещё и от отравления. Как забавно.       Как смешно! Как правильно!       Ведь он всегда мечтал умереть именно в этот день. Это было бы так чертовски правильно. Так символично. Это и есть тот равный обмен, о котором говорится в романах? Одна жизнь в обмен на другую?       И Кэйа перестаёт сопротивляться. Позволяет своему телу безвольно скатиться со склона куда-то вниз с холма, на котором находился кабак. Он лишь надеется удариться головой о какой-нибудь из камней по дороге. Смерть от отравления долгая.       Тело трясёт то ли в ознобе, то ли от истерики.       Кэйа закрывает глаза. Он готов.       Но смерть не приходит. Вместо неё озноб концентрируется на животе, обхватывает будто ледяным поясом желудок, сжимает, давит и вынуждает подняться на локтях, перевернуться и выблевать всё содержимое. Дрожь в теле не утихает. И стоит только подумать о том, что хочется пить, как во рту сама собой появляется вода. Неожиданно слишком прохладная, чтобы спутать её с собственной слюной. И внезапно слишком знакомая на вкус, чтобы не вспомнить её.       Талая — с ужасом и неверием понимает Кэйа.       А на ладони снова светится глаз бога. Стекляшка, которую сейчас больше всего хочется сжать и откинуть от себя как источник всех зол и одновременно прижать к себе, позорно разрывавшись. И Кэйа позволяет себе это. Слёзы не испортят его и без того жалкий вид. Руки дрожат, но узор снежинки Кэйа узнает из тысячи. Очередной всхлип застревает в горле. Он скучал, как же он скучал и по своему глазу бога тоже. И, сжимая его в руках, Кэйа чувствует, что у него ещё есть хоть что-то, связывающее его с прошлым, которое у него так и не получилось отпустить, как бы он не учился жить без него.