Las arras

Густому надорскому лесу лето явно было к лицу. Не такое легкомысленное и быстротечное, как весна, оно, хоть и тоже пришло ненадолго, но явно обосновалось основательно. Всё, что могло цвести, цвело, и тёмные, строгие сосны гудели от стрёкота кузнечиков, беспокойно поскрипывали на ветру в потревоженном сне. Впрочем, и ветер был с юга; одуряюще пахло травами и смолой, а когда четыре всадника спешились, казалось, от раздавленных под их сапогами цветов в воздух поднялось ещё одно лёгкое облачко аромата. Темнота не слепила до беспомощности, напротив — полная луна если и скрывалась за тучами, то ненадолго, словно играя в жмурки; а всё же от долгой медленной езды по лесу, по полузаросшей дороге, ощетинившейся торчащими из земли кореньями, всадников клонило в сон. По крайней мере, некоторых из них. Они прибыли не одни — на луке седла у двоих из них примостились взъерошенные деревенские мальчишки. Робер помог слезть обоим, но Марселю было не до того — место нагоняло на него вполне понятное беспокойство. После нескольких поспешных шагов он нагнал ушедшего было вперёд Рокэ и на всякий случай крепко прихватил под локоть, чтоб затем шутливо выдохнуть, оправдывая нешуточную тревогу: — Только не во второй раз. Регент от намёка лишь отмахнулся. Несколько мгновений казалось, что он не сочтёт даже нужным ответить, но заметив, что хватка собеседника не стремится ослабнуть, а будто бы становится всё крепче, Алва всё-таки с лёгкой досадой возразил: — Ты же знаешь: этого не случится, — помолчав, он ещё более раздражённо (злясь, конечно, не на собеседника, но на самого себя) признал: — В тот раз я не совсем понимал, что делаю. Просто надеялся, что не станет хуже. Настал черёд невежливо утихнуть посреди разговора Марселю. Они оба знали, что стало. Более того, это понимали все четверо, иначе бы их здесь не было. Проэмперадоры, регент... Всем им стоило бы находиться сейчас при дворе и при юном короле, а не в глухой провинции, тем более, в чаще и в то время, когда стрелки давно уже минули двенадцать и зашли на новый круг. Но слух, согласно жалобам не на шутку встревоженного им Манрика, распространялся со скоростью верхового пожара, с ним не было никакого слада — а значит, и с провинцией тоже. Надорцы, прямо сказать, не слишком-то радовались новой власти — приверженные традициям до мозга костей, раньше они жили в такой же бедности, но правили ими гордые герцоги (и в этих краях не до конца ещё вымерла вера, что потомки богов); теперь же делами Надора занимался ушлый навозник, да ещё и изменник по слухам. Настоящий Повелитель Скал, впрочем, оказался не лучше... но крестьяне явно предпочитали знакомое лихо. У многих здесь мужья, деды, сыновья отдали жизнь за дело Окделлов, и на любого, вздумай он упрекать старого герцога — да хоть бы и его непутёвого сына, — смотрели бы косо, если ни что похуже. Однако именитые всадники, разумеется, были не так глупы. Они даже пустились в путь почти без охраны, чтобы не вызвать лишних подозрений; и все солдаты, отправившиеся с ними, разумеется остались в деревне. Лионель высказал предположение, что древняя магия и толпа вооружённых всадников — вещи несовместные, а всем остальным оно показалось достаточно разумным. В конце концов, эта четвёрка и сама по себе представляла достаточную угрозу любому осмелившемуся бы напасть. В подкреплении они не нуждались. В благословении? Возможно. Марсель в жизни не был слишком усердным олларианцем и Книгу Ожидания в руки не брал с детства (да и тогда всего разок с полки взял пролистать со скуки), но теперь он с усердием пытался припомнить что-нибудь похожее на молитву — на всякий случай. Уверенности в том, что это поможет, не было, поэтому свободная его ладонь лежала на эфесе шпаги. Когда сопровождаешь регента в вылазке, от которой вообще не понятно чего ожидать, невольно чувствуешь груз ответственности на плечах; но виконт Валме имел ещё и — счастье? несчастье? бывало по-разному — водить тесную дружбу с регентом и потому был полностью осведомлён о его умении влипать во всевозможные истории. Особенно с участием пресловутой дыры. Робер как самый ответственный взрослый взял ребятишек за руки. Тощие, недокормленные, бледные, они совсем терялись в своих одёжках и в густом подлеске, так что, казалось, было бы проще сразу посадить их на плечи, тем более это вряд ли потребовало бы больших усилий. Лионель замыкал процессию, но не то чтобы он в самом деле прикрывал тыл — сложно было оторвать взгляд от раскинувшегося перед ними провала в земле. Колоссальный, он невольно привлекал своей ужасающей величиной; через какое-то время неотрывного смотрения начинало казаться, что тебя затягивает в него вместе с лесом, дикими ягодами, луной и блекнущими на её фоне этой ночью звёздами, вместе со всем, что ты знал и любил. Находясь к ней так близко, Марсель мог понять соблазн в неё прыгнуть, но крайне его не одобрял и, хоть Рокэ больше не держал, старался всё же не отставать от него больше, чем на пару шагов. Лес по-прежнему стрекотал, однако, если отвернуться, начинало казаться, что от него путников отделяет не меньше хорны. Тишина переставала быть просто тревожной и становилась пугающей — в ней не слышался ни шум дыхания, ни шорох плащей. Только Робер раз попытался разговорить мальчишек, спросив: — Не устали? — Марсель обернулся и краем глаза успел заметить, как старший из них, долговязый и с расшибленными коленками, важно покачал головой в ответ. Детей одинаково редко встречаешь на поле битвы и на придворных балах (даже королевских особ в какой-то момент отправляют в кровать), да виконт Валме никогда и не искал с ними встречи, поэтому знатоком детских повадок себя назвать не мог; но от этих детей у него по всей спине разбегались мурашки. Робер то ли не разделял этих чувств, то ли старался быть вежливым до последнего — за первым вопросом последовал второй: — Долго нам ещё идти? — и снова упрямое покачивание головой. Марселю казалось, в деревне дети говорили, но, честно сказать, точно вспомнить он не мог. Поначалу проникшихся к незнакомцам недоверием жителей точно кто подменил, когда они узнали о цели неожиданного визита. Все загалдели наперебой, объясняя про чудное, зачарованное место, про то, как к нему не подъехать на лошади, особенно на пегой — так и будешь наматывать по лесу круги, в верную сторону ни за что не свернёшь... Про остальное говорили тише, не так уверенно — видно, никто из них не хотел неосторожным словом накликать беду. А уж проводить незнакомцев и вовсе никто не отважился. Как дети оказались вместе с ними, Марсель не помнил, и ему это очень не нравилось. Но додумать эту мысль он не успел — маленькие ножки вдруг затопотали мимо, и, обогнав всадников, мальчишки остановились у самого края дыры — как вкопанные, ну или как гончие, стерегущие добычу, пока не подоспеют охотники. На вид место ничем не отличалось от всех прочих, которые они прошли, — казалось, что даже самый зоркий взгляд не различит за тонкой полоской земли ничего, кроме обрыва и темноты — куда более густой и недружелюбной, чем лесная. Однако, сделав ещё несколько шагов вперёд, Марсель с удивлением заметил крутой, но вполне одолимый спуск. В Сагранне он сталкивался с тропками и поуже, а на горном козле здесь можно было бы проскакать с той же лёгкостью, что и проехать на лошади по дороге, ведущей в Олларию. Всадники невольно подтянулись к краю пропасти — с такого близкого расстояния называть её дырой казалось едва ли не неуважением. Марсель нашёл в себе силы отвести взгляд от мрака, в который им предстояло погрузиться, первым —  взгляд загоняемым зайцем метнулся по кромке леса, но детей в полутьме не нашарил. Отточенное последними, тяжёлыми годами чутьё подсказывало, что сорванцы не просто слились с чащей в надежде сыграть с дворянами злую шутку и напугать их исподтишка, но —в лучшем случае — отправились звать притаившихся неподалёку разбойников. Робер, от которого пропажа тоже не ускользнула, хотел было окликнуть маленьких проводников, но остановился — имён они не назвали. Впрочем, долго искать не потребовалось — вечно остававшийся настороже Лионель крикнул: — Берегитесь! — привычная бдительность подвела его на доли секунды, но всё-таки подвела. Шансов увернуться от летящей на четверых грузной тени не оставалось никаких — всё ближе сияли её пылающие красным и золотым глаза-костры... Марсель сам не понял, как умудрился не зажмуриться, однако испугаться и тем более умереть тоже не получилось — морок растаял раньше, чем столкнул их с обрыва или впился бивнями в живот.  Робер выругался — не на талиг, а на кагетском, грубо и гортанно, от растерянности, что ли, позабыв родную речь. Его вполне можно было понять. Сам виконт Валме в который раз за ночь бессознательным движением проверил оружие и даже на пробу потянул шпагу из ножен, проверяя, насколько быстро получится вытащить её в нужный момент. Рука на эфесе предательски дрогнула, сталь беззвучно скользнула в свою укромную норку. А всё-таки сражаться было не с кем — разве что с недружелюбным надорским лесом, сохранявшим врождённую угрюмость, несмотря на праздничный наряд, и с извечным человеческим страхом темноты. — Все целы? — подал голос Лионель. Ответом ему стали два нестройных отклика; Алва промолчал — он зажимал резаную рану на руке, да нет же, прямо на ладони. Они шли по темноте достаточно долго, чтобы успели привыкнуть глаза, и Марсель мог бы поклясться, что на знакомом до последней чёрточки лице отпечаталось ещё не удивление, но уже до дрожи непривычная растерянность. — Это был не обычный зверь, — произнёс Рокэ с уверенностью, никак не сочетавшейся с выражением глаз. Должность личного порученца требовала — Марсель дёрнул свой плащ, отрывая край для перевязки, и натянуто улыбнулся, помогая накинуть узел. Рука была правая, рабочая, а порез — вроде бы не глубоким, но, можно предположить, достаточно болезненным. — Не вепрь? — встрепенулся Робер. — Мне показалось... — Литтэн, — Лионель не колебался ни мгновения. О старинных легендах он знал больше оставшихся трёх вместе взятых (ладно, двух — Рокэ, может, и помнил старые нянюшкины байки наизусть, но упоминал их не иначе как в золочёных рамках шутливой, вялотекущей беседы, потому что никогда не относился к ним всерьёз); он же настоял на том, что надо проверить. Они с Ойгеном последние месяцы при встрече непременно проводили не один долгий час за спорами о том, как Кэртиана держится так долго без Повелителя Скал. И вот, кажется, ответ лежал впереди — точнее, внизу, в глубине. — Без этого никуда? — на всякий случай переспросил Марсель, когда Ли уже готов был сделать первый шаг по узкой тропе, ведущей к новым — возможно, не слишком-то радостным — открытиям. Трусом Валме слыть уже приходилось (к слову, не раз и, как правило, беспочвенно), поэтому он не испытывал особой неловкости, озвучивая опасения перед товарищами, которые и сами наверняка думали о том же. — Но литтэн, — Робер с опаской перекатил на языке давно и, казалось, навсегда забытое слово, — не прогонял нас. Он же, наоборот, подталкивал к краю. — И проводил от деревни, — окончательно развеял все сомнения Ли. Рокэ молчал — в кругу друзей с ним это случалось не так часто. Они уже начали спуск, когда Марсель осторожно тронул его за плечо и тихо спросил: — Болит? Регент пожал плечами: — Скорее, напоминает, — но тут виконт Валме имел неосторожность неудачно поставить ногу (навыки, приобретённые в Сагранне, были растеряны на балах и рассованы по байкам слишком быстро, к тому же, возможно, ценная часть навеки осела в баснях Арлетты), чуть не заскользил по камням вниз — и идеальный момент для уточняющего вопроса был упущен. Марсель ждал, что, чем ниже они станут спускаться, тем темнее будет становиться вокруг, и заранее досадовал, что без факелов решили обойтись ещё в деревне — Лионель, опять же, не хотел потревожить древнее колдовство и разогнать морок, если он имел место. А всё-таки через какое-то время, незаметно и исподтишка, видно, чтобы не напугать, тьма под ногами наполнилась дивным мерцанием, разлилась нежным блеском светлячков, окутавшим путников, как дымка. Тут бы впору поверить в деревенские байки и самым заядлым скептикам, однако Марсель расстаться с научными доводами всё-таки не был готов — накрепко вы(м)ученный под бдительным надзором менторов и чутким руководством отца, он уже кого только не встречал из созданий, своим существованием дерзко бросающих вызов всем трактатам сьентификов, но придерживался той точки зрения, что иногда их оказывается легче всего укротить с парой звучных терминов под рукой. Ли заметил — скорее себе, чем спутникам: — Золотой — фамильный цвет Окделлов, — и они продолжили спуск в молчании. Золотой — а ещё багряный, как глаза литтэна, и чёрный, как расступающаяся перед ними едва ли не с почтением тьма. Шли они долго, хотя сверху-то вовсе представлялось, что конца спуску не будет во веки веков; и всё-таки Марселю не нравилось думать о том, каково здесь было падать. Быстро — и только-то, с преимуществами на этом всё. — Не боишься найти себя на дне? — шутливо обратился он к Рокэ, но Рокэ с каждым шагом мрачнел всё больше. Что бы он ни вспоминал, оно его явно не радовало. Робер, услышав вопрос, не удержался от вовсе неуместного: — Создатель! — и Алва ответил: — Лучше зови Четверых. От них здесь, — он окинул насупленным птичьим взглядом кружащиеся в воздухе золотые пылинки, так похожие на светлячков, — будет больше пользы, если они, конечно, тебя услышат. Что касается трупа, — и тут Росио неожиданно глубоко вздохнул, точно ворон взъерошил пёрышки, — да. Да, я бы, пожалуй, не удивился. — Всё ещё не совсем уверен, что это не сказки? — не оборачиваясь, хмыкнул Лионель. Он по-прежнему шагал впереди, ни разу не споткнувшись, в устойчивом, почти лошадином темпе. — Я верю в Леворукого, — Рокэ небрежным, но не лишённым изящества жестом заправил за ухо выбившуюся из хвоста прядь. — Да и он мне когда-то казался выдумкой. Пока не увижу воочию Лита или Астрапа, они для меня так и останутся сказками старой Бьянки — может, в какой-то момент страшными и волнующими, но потом уже попросту нелепыми. Марсель кивнул, соглашаясь, хотя, в общем-то, не так уж он был уверен, что поверит даже своим глазам. В последние полчаса его жизни они показывали ему и вовсе невероятные вещи, но самая неправдоподобная ждала впереди — в какой-то момент спуск закончился, а вдали показалось что-то, в чём с трудом угадывались очертания замка, изрядно подкошенного падением с огромной высоты. Ближе подходить нужды не было: Ричард Окделл собственной персоной растянулся на траве, преграждая им путь. Руки его были умильно сложены на груди, словно у ангелочка или покойника. Покойником он и должен был быть по всем прогнозам — Марсель встречал Карваля в Олларии и мог себе представить, на что тот способен ради защиты монсеньора и мести — не столько, впрочем, за Катарину Оллар, сколько за Катарину Ариго. Но, если и так, прошедшие два года не оставили на теле и следа увядания. Повелитель Скал казался искусно выделанной восковой статуей — он только что не дышал, но в остальном более чем напоминал живого; в ставшем почти нестерпимо-ярком свете можно было рассмотреть даже прожилки под кожей да на щеках — лёгкий румянец. Пока они наверху сражались уже не то что за честь — за жизнь, мальчишка здесь сладко спал, не помня ни о войне, ни о смерти. Глаза его так и сияли — нет, это сбивало с толку мерцание порхающих в воздухе искр и густых, налитых силой, созревших колосьев. Всё здесь, внизу, казалось одновременно живым и отлитым из золота; золота было столько, словно в усыпальнице какого-нибудь древнего вождя — и при ближайшем рассмотрении оказалось, что на глазах у Окделла тоже покоятся две золотые монеты. Рокэ приблизился — остальные невольно замедлили шаг, задержались немного сзади. Если во встрече эра с оруженосцем и была магия, то какая-то более новая, а может, вовсе другого толка, так что с молчаливым торжественным очарованием этого места она соперничать не могла. Марсель представил на месте друга Рокслея, а на месте Ричарда — себя, и почувствовал, как нервно дёрнулся вверх уголок губы. Удержаться от смешка вышло лишь в последний миг: а ведь когда-то бедняга и правда приходил будить юного виконта, наслушавшись жалоб от слуг и вовсе не подозревая (а может, попросту не желая знать), что добрую половину ночи Валме провёл в опочивальне его супруги (и именно по этой причине спозаранку едва ли мог разлепить глаза). Нет, всё-таки на дне провала (дыра теперь точно осталась сверху) разворачивалась сцена другого толка. Не то чтобы оруженосец и эр, но и не совсем два Повелителя... Кровники или кровные враги? Марсель затруднялся определить род отношений, связавших этих двоих (когда-то давно, но, кажется, навсегда). Прежде он верил, что Рокэ более чем всё равно; он, если и жалел об Окделле, то как об упущенной с политической точки зрения возможности, о не лучшим образом разыгранном шахматном ходе. Оказывается, изрядно подзабыл, как эти двое смотрятся вместе; и (хотя треклятое сияние, плодившее миражи, могло быть тому виной) Марселю почудилось, что прежде всего, присев на корточки рядом с телом, Алва кончиками пальцев раненой руки коснулся небрежно раскинувшихся прядей, оправил продырявленный колет на чужой груди и лишь потом осторожно приподнял одну из монет. Возиться со второй не пришлось — мальчишка сел так резко, что она улетела далеко, в густую траву. Глаза его были широко распахнуты, словно у фарфоровой куклы, и он побледнел с лица. Приложил к губам ладонь, но нет бы оглянуться по сторонам — смотрел он только на Ворона и тут же отчаянно, горячо прошептал: — Эр Рокэ!.. — Вас и смерть не изменит, юноша, — жестом лекаря он притронулся к смявшемуся в тревожную складку лбу, словно проверяя температуру. — Я видел вас во сне, — Ричард и вправду бормотал как в бреду. Слова, ждавшие своего часа два года, а может статься, и много дольше, скатились с языка горным селем, оглушительным камнепадом. — Но это был плохой сон — в темноте, и в сырости, и Альдо... — тут он поморщился как от удара. — Альдо врал мне! А Катарина?.. — губы его совсем уж болезненно искривились, а в глазах закипели тут же нестерпимо заблестевшие слёзы. — И все эти люди! Толпы людей, отравленных зелёным ядом, они не знали пощады! Всё погибло, всё было разрушено... — забывшись, он схватил собеседника за руку и отчаянно вгляделся в его лицо, ища если не утешения, то понимания. Кошмар словно вытеснил из памяти мальчишки все события минувших дней, перемешал в одной густой, кипящей похлёбке быль и небыль. — Создатель, как хорошо, что вы разбудили меня, эр Рокэ, — он всё-таки заплакал, горько и горячо, и тут же, стыдясь своих слёз, сложился надвое, сжался в комок, обняв колени. — Как хорошо, что всё это кончилось! Тут уж Робер не выдержал — присев на колени рядом, он неуклюже провёл ладонью по сгорбившейся, дрожащей спине: — Дик... Ну что же ты, Дик... Твою кавалерию! Все они были немного растеряны — всё-таки этому древнему волшебству нельзя было отказать в умении сбивать с толку. Марселю эта затея изначально не нравилась, но теперь, когда она заведомо предсказуемо обернулась новыми проблемами, его почему-то не тянуло злорадство и не радовала даже мысль о том, что Окделлу не придётся ничего объяснять. И ни в чём его убеждать тоже не потребуется — хватит всего лишь признаться, что снившийся ему страшный сон — реальность их нового мира. Да и пришли они не столько за тем, чтобы спасти его от кошмара, сколько за тем, чтобы показать, как этот кошмар воплотился в жизнь, и сделать это его, Ричарда Окделла, проблемой. А монету, сжатую в кулаке с такой силой, что отпечаток выгравировался на ладони, Рокэ зачем-то сунул в карман. Марсель заметил это — предпочёл заметить это, но не обращать внимания на то, как Ворон не спешит высвободить вторую руку из цепкой хватки изменника, дурака и дважды неудачного убийцы.