Las arras

В дороге больше всего им занимается Робер. Это по части Робера — сирые и убогие; после Олларии-Раканы он странным образом притягивает к себе всех потерянных с пустыми взглядами, словно собирает в охапку обломки отгремевшей на весь континент, если не дальше, катастрофы. Тем более, это же Ричард Окделл, а на устах у Эпине — просто Ричард, даже чаще Дик. Робер укрывает его своим плащом — ещё бы, ночами уже становится холодно, а из дыры мальчишка выкарабкался даже не в колете — в рубашке; приносит чай в походной посудине — а потом сам же и поит с рук: самого Ричарда до сих пор то и дело берёт дрожь, не хватало ему ещё кипятком облиться ко всему прочему. Вместе, сев так близко, что едва не стукнувшись лбами, они проводят часы за разговором в сторонке от остальных: один спрашивает, второй отвечает. Один хватается за голову, утыкается в собственные колени, а другой неуклюже похлопывает по спине. Бывает и такое, что Окделл злится — вскакивает на ноги, принимается наматывать по поляне круги. Рано или поздно он всегда успокаивается, чаще всего его лучше просто оставить в покое. Робер не всегда это понимает — а впрочем, есть кому ему объяснить. То, что остальные спутники держатся в стороне, вовсе не значит, что их всё это не касается; напротив, пристально наблюдают, делают свои выводы и пытаются представить масштабы грядущих свершений. Что ж, никто и не думал, что с Повелителем Скал будет легко. Скалы — не ветер, не волны, не молнии; они тяжелее, в них природой заложено стремление вниз, а если они когда и вырываются из земли, вздымаются горными хребтами, так это в чистом упрямстве. По негласному — впрочем, кому как — уговору беседуют больше о его, Ричарда, прошлом, чем о том, что произошло в Талиге (и ни в коем случае не Талигойе) в его отсутствие. Некоторые вещи, как считает Лионель, юному Окделлу знать ещё рано. Марсель пожимает плечами — это, в общем-то, совсем не его дело; Робер хмурится, но кивает, признавая, что в этом так похожем на приказ пожелании, есть смысл. Рокэ молчит. Он слишком много молчит и смотрит украдкой, но, если его ловят на этом, конечно же делает вид, что ему всё равно. Куда хуже, что Ричард этого явно не понимает — уж он-то оглядывается не таясь, пялится каждый вечер издалека, и глаза у него... Ну уж нет, такое без касеры не каждый выдержит. Марсель никогда не пинал щенков, да и прекрасных невинных дев вроде старался лишний раз не разочаровывать, ему ведь и самому не нравится с ними возиться. Всё трепетное ему чуждо, и уж тем более вызывает растерянность наивность двадцатилетнего парня, казалось бы, по локоть замаравшего руки в крови и изгваздавшегося хуже некуда. Марселю смотреть на это ещё гадостнее от того, что Окделл не играет — и никогда не играл, всегда был собой: заносчивым и упрямым герцогом, выросшим без любви и одобрения, как дурное семя, зароненное в землю без единой хорошей мысли. Ждала ли его мать? Гордился ли им отец? Впрочем, что теперь о них думать. Оба давно стали сырой землёй. Повелителя Скал земля не взяла — может быть, не посмела, и неизвестно ещё, благословение это или проклятие. Как бы то ни было, две недели пути до Олларии изматывают их всех хуже некуда. Ричарду, конечно, не доверяют — и выставленные на караул солдаты ночью следят за ним больше, чем за тем, как бы опасность не пришла извне. Лионелю и этого мало — он в этом, конечно, ни за что не признается, но спит в полглаза. За время войны они слишком многое друг о друге узнали, чтобы Марсель не заметил. Однако, потягиваясь и вглядываясь в темноту походного шатра (из опасений быть узнанными они избегают постоялых дворов, ведь в стране и особенно в окрестностях Олларии всё ещё неспокойно), он вдруг признаёт и в себе негаданную бессонницу, которой от роду не страдал. Ричард в первые дни вовсе почти не спит — часами может сидеть, обхватив колени и крепко задумавшись. Ночью, когда Робера одолевает сон, Лионель иногда присоединяется к нему в этих бдениях, однако, если они и говорят, то только о древней магии и таинственных силах, что не так давно пробудились от сна, длившегося много кругов. Окделл, как оказалось, много читал об этом незадолго до смерти. Да и содержание его сна, и появление литтэна — всё это представляет для пресловутого кошкиного маршала некий загадочный интерес. Хотя, конечно, в этих разговорах нет ни намёка на близость — будто они вовсе раньше не были знакомы, будто нет и не может быть никакого «до». Может быть, такие беседы — спокойные и отвлечённые, по существу — помогают Ричарду даже больше. Как бы то ни было, если в первые дни он ещё внушает опасения (особенно в силу того, что Лионель читал о древней магии скал и о чём заранее предупредил спутников), то после Марсель вроде как даже привыкает видеть его неподалёку, сутулящимся в седле. За время, проведённое во сне, мальчишка ещё подрос, но заметно отощал, а скудная походная пища не прибавляет веса. Мальчишка — и всё тут, что с него взять, если он никак не выглядит на свои двадцать? И не думает, и не говорит — говорить он со временем почти вовсе перестаёт, но смотрит по-прежнему голодно... Когда они, пыльные и больше обычного изнурённые долгой поездкой из-за необычной для этого времени жары, установившейся в последние пару дней, подъезжают к особняку на улице Мимоз, Марсель уже, в принципе, знает, что нужно сделать. Следующим утром он находит Алву в спальне — тот возится с бумагами прямо на кровати, не сочтя нужным накинуть даже рубашку, а на вопрос, полный шутливого удивления, разводит руками: — В кабинете изволит почивать герцог Окделл. Точнее, —  поправляет он сам себя, — уже не герцог. — Правда? — Марсель приподнимает бровь в наигранном изумлении. — И как же ты, позволь спросить, воспрепятствуешь тому, что старик Ларак вернёт ему титул, как только узнает, что поросёнок жив? — Регент я или нет? — усмехается Рокэ, но улыбка его быстро увядает — как всегда в последнее время. — Знать бы, как это получилось... — он с отвращением листает отчёты и заверения в вечной преданности, кажется — так бы и скинул на пол одной лапой. Бумажки его не слушаются, в отличие от людей. Ларак представляет собой исключение, подтверждающее правило. — Рокэ, — говорит ему Марсель, присаживаясь на край кровати, — поговори с мальчишкой. Ворон насмешливо вскидывает вверх по-птичьи изящную головку. — Вот как? Вы с Лионелем сговорились, что ли? — Валме качает головой, впрочем он вовсе не удивлён. Чтобы не увидеть, какое лекарство поможет от такой болезни, нужно быть слепым. Ну, или Робером. — Почему именно я? — продолжает спрашивать Рокэ, не слишком, впрочем, ожидая ответа. — И что, по-твоему, я должен ему сказать? — Не знаю, — Марсель искренне пожимает плечами. — Может быть, то же, что ты сказал Юстиниану Придду? Между бровей у Рокэ залегает тревожная складка. Эту историю вспоминать он не любит вовсе. И, хоть мигрени после первого посещения дыры прошли окончательно, может статься, второе вернуло тень их былого величия на скованное заботами лицо. С отвращением отпихнув в сторону кипу никому, по сути, кроме Манриков, не нужных документов, Алва со странной неуверенностью уточняет: — Думаешь..? — Не знаю, — снова говорит Марсель. Он правда вовсе в этом не разбирается. Ему подавай живое, цветущее... Вот, разве что, замкнувшаяся в своём горе вдова Франческа выбивается из общего ряда. Или ещё измученный никому не ведомой заразой Ворон. К кошкам всё это, впрочем, а Валме мог мог бы, например, возразить, что у Джастина, пожалуй, тогда было меньше поводов желать смерти и способов её получить — ещё бы, под бдительным надзором северных вояк. Ричарда бы в Торку сейчас... Но они спускались за ним не для этого, да и отдавать его на растерзание людям, для которых он предатель? Да и в общем-то, он — предатель. Хотя, с другой стороны, такой же предатель Эпине, оказавшись под покровительством регента, как ни в чём ни бывало, мечется по стране. Никто даже не думает лишать его проэмперадорства. — Я просто не хочу, чтобы наши усилия пропали впустую. Поговори с ним. ...Робер, ждавший его на подъездной дорожке, тревожно оглядывается на оставшийся за спиной особняк, утративший былое изящество, резко и комковато постаревший от владычества данариев и прочих обрушившихся на него тревог. — Может, мне остаться? Не хочу... — так странно слушать его полный сомнений голос и смотреть, как крепко, решительно он держится за поводья, — оставлять их вдвоём. Ничего хорошего из этого не выйдет. Марсель молчит. Он вспоминает, почему пошёл за Рокэ Алвой с бала, от придворной мышиной возни на войну, в бой и в бесконечные странствия, а мог бы... мог бы — даже в смерть. Потому что Рокэ Алва умеет сказать нужные слова в нужный момент, и этого у него не отнять. Может быть, именно это делает из него хорошего маршала и плохого короля. Может быть, те слова, которые он произнёс в тот далёкий Фабианов день, — они тоже на самом деле были нужными и правильными. Или же им ещё не поздно таковыми стать... — Ро, — запрыгивает он в седло почти без усилий, — а помнишь день и час, когда ты был на самом дне? Когда казалось, что хуже уже не будет и теперь осталось только умереть? — Конечно, — вмиг у него ожесточаются черты лица — не врёт, конечно, помнит. — Поначалу в Агарисе я бредил смертью. Какой угодно — пусть бы даже хоть в пьяной поножовщине. Меня бы точно убили в первые полгода, если бы не... — ему теперь сложно это произнести. Сложно, потому что тогда придётся вспомнить, как чудесно начиналась эта история, но сделать это нелегко, если знаешь, что будет в конце. Робер — человек слишком порядочный, чтобы простить себе предательство. Может статься, его королём так и остался не маленький Карл, а... — Альдо, — услужливо подсказывает Марсель. — Он разозлил меня, — и тут Эпине в первый раз оборачивается на особняк не с тревогой, а с пониманием. — Анакс, который никогда не бывал в настоящем бою, ни разу не видел, как умирают люди — его подданные — за него. Мне так хотелось объяснить ему... Ткнуть его во всё это лицом. Но нам хватило одной славной драки, чтобы подружиться. А что, ты предполагаешь..? — Ну, — задумчиво тянет Марсель. — Коллекцию оружия данарии разграбили в первые же дни. Не думаю, что дело дойдёт до рукоприкладства, но ты же не станешь спорить, что кому-то давно пора вытрясти эту дурь? По лицу Робера видно: поспорить ему очень хочется. Но всё-таки он молчит и пускает коня шагом. * Ричард просыпается и смотрит в потолок, затканный пологом из теней. Шторы задёрнуты. Он дома. На какое-то время его укутывает ощущение полной безопасности и покоя. Он заболел, и матушка, узнав об этом от служанки, подкравшейся и пощупавшей его лоб осторожной холодной ладошкой, разрешила ему задержаться в постели. Сегодня — никаких тренировок, хотя без молитв, конечно, не обойтись. Но пока что... Можно закутаться в одеяло, перевернуться на другой бок, подложить под щёку молитвенно сложенные руки и забыться короткой, робкой дремотой ещё на пару часов. Ричард поворачивается — и взгляд его утыкается в письменный стол кабинета, вычищенного и отмытого до безликости. Это на корню подрывает любую возможную иллюзию, только было начавшую формироваться: ладно, он в другом доме, впрочем, ставшем за последние месяцы почти родным; он с эром Рокэ, вчера они пили здесь вино, а Ворон ещё и играл на гитаре — Дик сам не заметил, как уснул под её полные пряной тоски напевы... Нет. Этого не было уже давно. Пора просыпаться. Ричард садится со вздохом, похожим на стон. В его время это место ещё сохраняло смутное сходство с тем, что было при Алве, — дорогая мебель и обстановка, достойная герцогов и повелителей. Что здесь творилось при данариях, страшно даже представить, но в итоге устоял лишь массивный стол, хотя на дереве появились зарубки и выковырянные ножом непотребные надписи и имена. Есть и стулья, и, конечно, диван, но всё это новое и простое, без лишней роскоши, лишь бы заполнить в отсутствие мебели ставшую разом слишком большой комнату. В ней совсем ничего не осталось от Рокэ... от эра Рокэ. А значит, как будто ничего не осталось и от самого Дика. Ну конечно, он же призрак. Оживший мертвец. Все духи, о которых он слышал, околачиваются в роскошных имениях, старинных монастырях, тёмных пещерах. Не в обнищавшем, обнесённом до нитки особняке регента, где прибраны ещё далеко не все комнаты — пожалуй, только спальня, кабинет да кухня. Бродить по этаким развалинам уважающего себя духа не достойно — по крайней мере, надорские духи из сказок Нэн точно таким погнушались бы. Ричард был выкраден и увезён из родных краёв, у него никто не спросил разрешения... А он и сам не просил остаться и ни разу не оглянулся. Интересно, теперь при взгляде на густую чащу он всегда будет чувствовать пулю, пронзающую его тело насквозь? Дику почти хочется потерять голос. Вес. Но, конечно, больше всего — память. Если бы он был призраком, возможно, он не знал бы стыда. Злость и скорбь — вот удел заблудших душ. И никто не знает, ведомо ли им раскаяние, но их точно не заливает краска, не бросает то в жар, то в холод при мысли о том, что с ними случилось. Что у духов, что у главных героев сказок есть одно чудесное свойство — если они обмануты, то, как правило, благородны и ни в чём не виновны, к тому же, всегда могут отомстить обидчику и делают это с радостью. Но Ричарду некому мстить, да и кого винить, кроме самого себя? Во сне он видел Ракану, каждый её уголок. Не только пиры Альдо. Пиры занимали одну залу во дворце. Всё остальное заполняли комнаты, где давились скудным ужином бедняки или дрожали при мысли о будущем немногие оставшиеся в городе богатеи. В под полами в это время не то что бегали крысы — копилась зелёная гниль, и как они, потомки богов, не почувствовали, не остановили... Ладно Альдо — но они с Робером? Ладно — это то, что Ричард думает теперь об Альдо постоянно. Как бы там ни было, он не готов его обвинить. Не сейчас, не сразу. Только не это. Лучше пусть будет виноват Дик — что не выучился должным образом, не был более бдителен и смекалист, не смотрел внимательнее и не смог дать правильный совет, когда он был так нужен... Две истины взаимоисключают друг друга: Альдо никому не желал зла, он занял трон по праву — но Ракана, Оллария, столица разрушена, в ней почти не осталось людей, а выжившие вернутся нескоро. Сладковатый трупный запах проникает повсюду. Он намертво въелся в стены. Когда Ричард нечаянно замечает его (это неизбежно происходит время от времени), на него незамедлительно накатывает тошнота, но в кабинете пахнет лишь до блеска натёртыми половицами, поэтому остаётся скорбно прислушиваться к урчанию собственного живота. Призракам не бывает голодно. Они алкают другого. Дик хотел бы быть всего лишь заблудшим духом, но он и тогда не вышел бы из этой комнаты — просто его никто не смог бы заставить. Или — неважно — сквозь стены проходишь, не задумываясь. Живому надо повернуть ручку двери. Ричард нажимает на неё и неосознанно ждёт, что она не шевельнётся под пальцами. Он искренне расстроен тем, что она поддаётся. Ему не хотелось бы видеть никого и ничего, но ещё сильнее, почти до больного, он желает, чтобы никто не видел его самого. Он мёртв. Ему тут не место. Он же знает, что его застрелили в спину, как невинного благородного рыцаря из сказки... или как труса, потому что он развернулся и побежал. Он помнит, как жадно глотал воздух и никак не мог протолкнуть его дальше по горлу, как сучил ногами и руками, словно перевернувшийся на спину жук. А потом ему очень захотелось спать, глаза у него закрылись и... Была комната и был выбор. Выбрав неправильно, он разлетелся на песчинки и забился в каждый уголок каждого дома. Так он узнал, что Талигойи нет, но есть Талиг. Что старые боги забыты и именно поэтому скверна разлилась по широким улицам и сельским дорогам. И что истинный король, анакс, да кем хочешь его назови — не Альдо Ракан, а Рокэ Алва. Всего лишь поменять местами первые буквы... Ричард ждал смерти, а получил урок. Смерть проучила его, оттягала за уши, словно не славившийся утончёнными манерами надорский ментор, только в угол не поставила — наоборот, развернула лицом ко всему миру. И он увидел такое, что теперь уже никогда не забудет. Такое, что хочет и не хочет выйти наружу, но всё получается само собой, и вот он уже стоит в коридоре, вот он медленно бредёт вереницей мрачных залов, заполненных полуразрушенной мебелью, жалобно повисшими на последней петельке шторами, перемешанными в одно вещами, забытыми и ненужными. Рокэ Алва мог бы сравнить их с обломками кораблекрушения, вынесенными на берег; Ричард Окделл — вспоминает истории о ветрах и ураганах, раскрывавших крыши домов, точно скорлупу ореха, уносивших в воздух людей, собак, всё на свете. Такие рассказывали ему в Варасте; точнее, не ему, конечно, кто же будет знаться с опальным герцогом — но он всё равно услышал и запомнил. Ураган не пощадил никого. Равнодушный, в отличие от людей, он прошёлся здесь в своём колдовском веселье и раскидал вокруг вещи без системы и смысла. Говорят, люди, наглотавшиеся зелени, к концу и вовсе перестали быть людьми. Кто говорит? Говорить некому, зато Ричард видел сон... Сами по себе стали свидетельством раскатившиеся по полу золотые монеты из тайника, которому минуло, должно быть, никак не меньше круга. Никто не подобрал их, никому не было дела. Ричард наклоняется против воли, словно его кто толкает — а выпрямившись, натыкается взглядом на застывшего в дверном проёме Ворона. Проницательный птичий взгляд колет его и пощипывает, вертит и так, и этак. Может статься, их и вовсе в особняке сегодня двое: вернувшихся в Кэналлоа переждать смутное время слуг Алва вроде бы не торопит вновь оказаться в столице, а из местных нанять некого. Никому из них больше не нужны деньги, и они передвигаются по улицам суетливыми перебежками, втягивая головы в плечи. Пара служанок отмыла к возвращению господ несколько комнат, но, получив оплату, они исчезли так же быстро, как появились, словно втянулись в землю — духи места, где была пролита кровь, в одежде слишком дорогой, но потрёпанной до неузнаваемого материи. Должно быть, и обитателям Олларии жизнь отныне кажется взятой взаймы под слишком высокий процент. — Вы опять за старое, юноша? - бывший эр не оставил прежних привычек, всё также немилосердно жалит словами. А казалось-то... Это чуть ли не первый раз, когда Алва заговорил с ним после того, как провал в земле остался у них за спиной. Будто время да горечь потерь и его чуть не лишили голоса. Но чужая ладонь в своей до сих пор помнится. Уже не такая, как в Фабианов день, её было бы не узнать наощупь — потеряла мягкость и покрылась мозолями. Ричард застывает, словно впрямь воришка; ноги прикипают к земле. Раньше он умел громко возмущаться и возражать, говорить за себя. Раньше он был герцогом, его с детства учили, что с его мнением должно считаться — не матушке, конечно, а этим всем, остальным. Может быть, смерть к нему первая прислушалась? Дик не помнит, но он так не думает: он бы не молил отпустить его обратно, он бы, должно быть, просил остаться за гранью, куда провалился столь неожиданно и неизбежно. Последние дни его жизни превратились в такую бешеную скачку, конь понёс, и, кажется, он сам был только рад, когда нашёлся кто-то, положивший всему этому конец. Прошедшая насквозь пуля шевелится меж лопатками. Ворон ждёт ответа, но напрасно. Кошачьим шагом он подходит ближе. — Я видел, что вы сделали с моим особняком. И могу предположить, откуда взяли деньги... Ричард не хочет слушать дальше. Спотыкаясь, он бросается вперёд, тычется крепко сжавшимся кулаком в расслабленную ладонь — точно хочет ласки слепой ещё кутёнок. Всё плотнее сжимает губы, потому что всего на миг ему кажется: его голос мог бы зазвенеть по этим коридорам громко, как раньше. — Нечего стыдиться, — словно подначивает Алва, пристально вглядываясь в искривившееся, точно от боли, лицо. — Наши с вами предки именно так и поступали в старину. В вольном распоряжении имуществом врага они не видели ничего дурного. Учитывая, что вы были взращены в логове древних традиций... В логове змей! Но этого Дикон не скажет. Он знает, какие у них были тёплые и грустные глаза. Словно летний дождь. И даже у матушки... Как бы там ни было, она не учила его такому. Ничему дурному. Лишь благородно убить врага. Словно из книги взятые слова; ну конечно, она сама не знала, что имела в виду. Она не понимала, как легко в плоть входит клинок — лишь немногим труднее, чем в ножны. Не она вложила ему в руки яд, не она оставила в прогнившей насквозь столице, не она надоумила убить беременную — поднять руку на королеву-эсператистку. Но если бы она знала... Смог бы Ричард объяснить ей так, чтобы она поняла? Остались ли у него ещё слова? — Я не брал у вас ничего, — даётся ему с трудом. Он разворачивает свернувшуюся в комок испуганной мокрицей ладонь Алвы, бездумно разгибает по пальцу, не замечая собственной силы, и яростно вкладывает в самый центр пугливого цветка пропотевшие монеты, рёбра которых навеки оставили на нём отпечаток. — Думайте что хотите, но я не брал. Я предатель, — отчаянно выкрикивает Дик и сам пугается, как звенит его голос, неожиданно набравшийся сил, — я убийца, да что хотите, но я не вор! Ворон смотрит на него с немым изумлением, похожим на упрёк. Где же ваши манеры, юноша? Он будто не знает, что прошло немало лет, они больше не эр и оруженосец, а Ричард больше даже не герцог. — Я знаю, — откликается, словно в ответ на мысли. А потом совершенно буднично продолжает: — Завтрак на кухне — всё ещё походный, но, думаю, вы привыкли. Поможете мне после? Дик застывает перед ним как оплёванный. Слова не имеют смысла. Он впервые замечает, что они слишком близко, а от Алвы больше не пахнет вином и благовониями, лишь мылом — словно и он, как особняк, до чистоты оттёрт и выбелен, точно и в нём ничего не осталось. Завтрак на кухне? Монсеньор просит... о помощи? — Зачем же вы говорили всё это, — почти умоляет Ричард, — если всё сами знаете? — Я давно не слышал ваш голос, — пожимает плечами Ворон. Это неожиданно простой жест. Вороны не умеют пожимать плечами, по крайней мере, на севере, на развалинах старого замка. Только уставшие регенты в простой рубашке и мешковатых штанах. Честное слово, он точно ступил с корабля на землю в первый раз после долгого плаванья, именно таким Дик и представлял его в юности, когда слушал малопонятные шутки про «Каммористу», которыми эр чуть не в каждую встречу обменивался с близнецами. Смущается, недоумевает, потом понимает, что и сам выглядит не лучше крестьянина в страдную пору. За окном и впрямь доцветает август. Завтрак на кухне. Потом Ричард поднимается наверх и снова сталкивается с Алвой в одной из комнат. Он лениво пытается выловить вещи из груды обломков, но оборачивается на звук шагов. — Так что, поможете? Больше некому, — раздосадовано окидывает взглядом комнату. — Сначала я думал, что больше здесь не останусь, но теперь почему-то... Может быть, если наведу порядок хоть в доме, тогда и с государством станет как-то проще. Неожиданная искренность пьянит Ричарда, чуть не сшибает с ног. Утренняя вспышка истощила его, он уже не говорит, а просто кивает, но покорно садится рядом. Вместе они находят в обломках старинные ожерелья, деревянные руки святых, обломанные в локте, смятые бумаги и пустые флаконы, ещё пахнущие чем-то из-за моря. Вырванные страницы книг. Спасают всё, что можно спасти, никуда не торопятся и, в общем-то, молчат. Но с каждой вещью, вытащенной на берег, в Диконе зреет чувство, что всё исправимо. И даже это... Он морщится на обломки вепрей, обрывки красной драпировки. Алва смеётся: — А что, не так уж плохо смотрелось, — конечно, он шутит, причём шутит зло. Ричарду хочется пнуть обломки прошлого ногой. Шторм выкинул его в совсем не знакомое место, он понятия не имеет, как очутился здесь и что делать дальше. Его компас сломан. Море событий обобрало его до нитки, не оставило ни идеи, кто он. Уже не герцог и не гордый мститель. Уже не ребёнок. И не верный поклонник королевы. Альдо — ладно, Альдо. А Катарина? Её лицо со вздёрнутыми, по-детски обиженными бровями смотрит на него из полного беспорядка — может, нечто подобное клубилось у неё в голове? Нет, там всё было разложено по полочкам. Дик теряет себя на несколько часов, но ему это даже нравится. Это почти то же самое, что быть привидением. Плюс ещё возможность наблюдать, как легко скользят над завалами тонкие руки Алвы, ничего не утратившие, кроме мягкости кожи, и уж точно сохранившие плавность движений. Сор из особняка они выносят вместе, на грубых мешках, запылившись и изгваздавшись, точно рабочие, безнадёжно пропотевая от жары. Без церемоний за всё хватаются порезанными о стекло руками. Камень, и доски, и безнадёжно испорченные кресла, и продырявленные портреты, где у людей рода Алва глаза всё равно понимающие и грустные, тёмные, словно ночное море... Словно их прошлое смешалось в одно и окончательно стало общим. Уже не разобрать, где чёрный Окделлов, а где чёрный Алва. Если Алва — ворон, то Ричард себя чувствует чёрной овцой, выбившейся из стада и окончательно сбившейся с пути. Таких пастухи приводят домой нечасто, а ещё реже они возвращаются самостоятельно. Либо от него останутся в кои-то веки белые кости, либо ему достанется окончательная и бесповоротная свобода. Но на спуске и на подъёме в кармане у бывшего эра нежно звенят монетки. Наверняка те самые, золотые. Как надежда, что и с остальными долгами Дикон тоже однажды расплатится.