Hyunjin loves Felix

Я не верю своим глазам. Поначалу думаю, что это галлюцинация, и только потом понимаю, что нет. Это правда ты, хоть на себя и не похож. Сидишь на фоне снега, падающего за окном машины. И я, кажется, только сейчас ощущаю в полной мере мамино любимое высказывание, испытываю всю силу этого выражения на себе. Настолько твое появление в салоне моей машины несвойственно теперешней реальности. Что ты тут забыл? Зачем пришел, как решился? Эти вопросы засыпают меня со всех сторон, заставляя сжаться в маленький комочек. Тело мгновенно деревенеет, дышать становится сложнее. Чувствую себя скованным цепями реальности со всех сторон, без возможности выбраться. Происходящее кажется полным абсурдом. Но ты даже разговариваешь. Привет, Хенджин, да? Хенджин, черт возьми. Какой я тебе Хенджин? Одергиваю себя сразу же после этой мысли. Не смею злиться. Просто не имею на это право. Конечно же я Хенджин. А как еще тебе ко мне обращаться? Явно не твоим любимым «Джинни». Не после всего, что я натворил. Стоит радоваться уже тому, что я вообще не пустое место для тебя. Что у меня вообще есть хоть какое-то имя. Пристально оглядываю тебя со всех сторон, стараясь найти ответы на свои прежние вопросы, когда я думал о том, как ты мог измениться за эти полгода. Замечаю, что волосы и правда не трогал. Они теперь по плечи, чуть короче моих. От вида все того же новогоднего красного свитера, торчащего из-под зимней куртки, появляется желание широко улыбнуться, но я сдерживаю себя, возвращая назад ползущую на лицо улыбку. В глаза стараюсь не смотреть, но задерживаюсь на них из-за какой-то особенной яркости. Не сразу понимаю, что причиной всему легкий макияж. Вот я и нашел что-то новое в тебе. Ты стал подкрашивать глаза. Тенями, кажется. И подводкой. Тебе очень идет. Ты очень красивый. Стараюсь не глазеть на тебя в упор. Хотя бы потому, что этим уже занимаешься ты. Думаю о том, как удержать собственное спокойствие, но теряюсь в очертаниях твоего лица. Призраки прошлого загоняют меня в угол. Я вспоминаю обо всем и сразу. И в первую очередь о том, как влюбился в тебя. О том, как мы дружили в старшей школе, о том, как ты хотел признаться на выпускном, о том, как мы начали встречаться в Рождество и целовались, пока мальчики делали вид, что спят. Я все помню, Феликс. Все, что связано с тобой. Ты самое живое напоминание. Ты — хранилище всего самого лучшего, что было в моей жизни. И все же ты другой. Я замечаю, что глаза твои не блестят. Они такие же красивые, яркие, даже ярче из-за макияжа, но… потухшие? Все лицо какое-то серьезное и, я бы даже сказал, суровое. Никогда тебя таким не видел. Вся эйфория тут же улетучивается. Да, ты мой Феликс, тот самый Феликс, которого я любил все это время. Но в то же время ты тот Феликс, которому я однажды разбил сердце. И с моей стороны глупо было бы полагать, что ты не изменился. Что ты все тот же солнечный мальчик, чья наивность растворяется лишь под покровом ночи в нашей общей спальне. Я знаю, что ты любил меня не меньше, и оттого презираю себя еще больше. Стараюсь концентрироваться на собственном спокойствии, но выходит до ужаса плохо. Я совсем не знаю, как себя вести. Вопросы все еще остаются без ответов, и я теряюсь при мысли, что должен ответить тебе. Ведь даже понятия не имею, на каком языке ты говоришь теперь. Есть у тебя новые друзья, или даже любимый человек? Нет. Об этом даже думать не хочу. Несмотря на все свое желание не быть эгоистом, в этом вопросе проваливаюсь с треском. Не могу думать о тебе с кем-то другим. Не выношу этой боли, лишь больше понимая, что за агонию чувствовал ты в тот вечер. И каким глупым я был, когда решил, что нам не нужно об этом говорить. Сейчас все сделал бы иначе. Клянусь, Феликс. Я бы все объяснил, мы бы пережили ту ситуацию и смогли бы жить дальше. Но время вспять не повернуть. Даже не в тот бы день вернуться, а хоть на пару месяцев назад. Когда расстояние между нами еще не превратилось в бездну, когда еще был хоть крохотный шанс. Да и самое забавное, что я как раз тогда и порывался пару раз отыскать тебя, в очередной раз в слезах просыпаясь в пустой постели. Ты больше не закидывал на меня руки и ноги, больше не сопел, словно маленький котенок. Тебя больше не было рядом, и это хоть немного, но сподвигало меня действовать в какие-то моменты. Но потом я останавливал себя. Слишком сильно боялся быть навязчивым и ненужным. Все откладывал на потом, прекрасное понимая, что с каждым днем лишь больше увеличиваю пропасть между нами. Не знал, что исправить все никогда не поздно, даже сейчас. По крайней мере именно так я начинаю думать, когда вновь всматриваюсь в твои глаза. Понимаю, что я теперешний ничем не лучше себя пару месяцев назад. Ведь я, точно так же, как и он, полагаю, что шанс упущен, что слишком много воды утекло, что ничего не исправить. Даже не подозревая, что, вероятнее всего, спустя еще полгода, будут думать о том, что именно у меня, у сегодняшнего Хенджина, еще был шанс. И как долго я бы мыслил подобным образом? Сколько еще тебя позволил бы себе потерять? Скольким бы годам еще позволил утечь сквозь пальцы в ожидании чуда? Но я в итоге его все-таки дождался. Ведь ты здесь. Вновь оказываешься лучше меня, делаешь первый шаг и поступаешь намного смелее, вновь своей отвагой напоминая мне о моей трусости. В это верится все сложней, но ты правда здесь. Сидишь на переднем сиденье моей машины и зачем-то начинаешь со мной говорить. Эта резкая мысль вдруг возвращает меня в реальность, вновь заставляя поражаться всей абсурдности происходящего. — Язык проглотил? Холодно. Звучишь очень холодно, а выражение-то какое. Совсем на тебя не похоже. Я тут же теряю весь запал, на секунду зародившийся в моем сердце, и подсознательно отшатываюсь. Мысленно ругаю себя за это. А чего я ожидал? Сейчас бы пугаться вида шрамов, которых ты сам некогда оставил человеку. Мне мерзко от себя. Стараюсь компенсировать это чувство и наконец отвечаю тебе. Вернее, показываю язык. — На месте, — говорю после. Знаю, что это не совсем уместно, но это больше похоже на твой стиль общения. Прежний ты обязательно улыбнулся бы, но новый Феликс совершенно неподвижен. — Хван, зачем ты сидишь тут второй час? Оказывается, «Хенджин» звучало неплохо. Но я вновь сдерживаю подступающую обиду и стараюсь отвечать. Однако вместе с тем на меня накатывает другое осознание. — Второй час?! — вопрошаю я вслух, сам поражаясь своей интонации. Мне не нравится моя непринужденность. Ведь ты пришел с серьезными намерениями, сделал важный шаг, а я веду себя так, словно мы видимся каждый день. И своей расслабленностью будто обесцениваю всю твою боль. Прости, Ликси, но я правда ужасно напряжен. И это, вероятно, всего лишь защитная реакция. Но ты никак не реагируешь на мою расхлябанность. Неужели тебя это не удивляет? Настолько ужасное мнение обо мне? Даже этого от меня можно ожидать? — Мама волнуется. Видела твою машину, когда выходила к своей, поняла, что ты тут торчишь непонятно зачем. Не знает, что мы не общаемся, попросила узнать причину твоей долгой остановки. Темнеет уже все-таки. Говоришь таким будничным тоном, что я затрудняюсь понять, до конца ли врешь ты, или привираешь, а, быть может, и вовсе говоришь правду. Несмотря на всю недопустимость подобных мыслей, позволяю себе задуматься о том, что за меня волновалась не только твоя мама, но и ты сам. Однако следующая мысль вновь не дает мне расслабиться. Так ты за этим вышел ко мне? Не нашел отговорки для матери? Слабо верится. Или я уже настолько ничего для тебя не значу, что ты спокойно проделываешь подобное? — И все? — с плохо скрытой грустью спрашиваю я. — В смысле? — говоришь совершенно спокойно. Так, что твои истинные эмоции считать не получается. — Ты тут только потому, что мама попросила? Ты тяжело вздыхаешь, заставляя меня вновь замереть на месте. Надо же, хоть какая-та реакция. Отсутствие безразличия уже меня радует. — Знаешь, я бы хотел серьезно поговорить и сесть к тебе не только потому, что мама попросила. Признаю, — в голосе вновь звучит отрешенность. Звучишь совсем как взрослые, которых раньше недолюбливал, — но вижу твой настрой и твое поведение… они ужасны. Меня передергивает. Виду не подаю, стараюсь держаться подобно тебе, но не обладаю таким мощным контролем эмоций. Поэтому вновь теряюсь. Ты все-таки придал этому значение. Заметил мою непринужденность и не ожидал от меня подобного, поэтому я даже радуюсь, несмотря на твои последние слова. И именно поэтому, желая доказать тебе обратное, тут же меняюсь в лице и полностью сосредотачиваюсь на дальнейших словах. Стараюсь говорить размеренно и с расстановкой. — Я готов к серьезному разговору, если ты сам этого хочешь. Смотреть на тебя сложно, но мы уже несколько секунд не прерываем зрительного контакта. — Не уверен, — как ножом по сердцу, — но когда мама позвала меня за тем, чтобы пробить какой-то товар, а потом сказала, что покупатель сбежал, я сразу почувствовал неладное. Я слушаю тебя с замиранием сердца. — Через пару секунд назвала твое имя, — твой голос странно дрожит, — сказала, что ты заходил и хотел взять игрушку. Я уже знал, какую именно, а потому не особо удивился, когда она показала на плюшевого олененка. Олененка. Я расплакаться готов от кого, как сильно мне хочется хвататься за эти маленькие проявления тебя из прошлого. За твое нежное обращение ко всему, что есть на свете. — Подумал, что, быть может, время пришло. Почувствовал от тебя хоть какую-то инициативу в этом беспросветном ощущении ненужности. Решил, что ты хоть впервые вспомнил обо мне. Ликси, я не забывал. Очень хочу сказать об этом вслух, но вежливо молчу, позволяя тебе выговориться. — Но потом тут же прогнал эти мысли, — голос становится тверже, — твое появление здесь ничего не меняет. Один день не исправит всех тех, которые ты выбирал прожить без меня, — и вновь ножом по сердцу, вновь прилив ненависти к себе, — а потом я продолжил заниматься своими делами, раскладывал товар. Мама вышла к своей машине и по возвращении сказала, что твоя все еще стоит здесь. И ты, похоже, внутри. Ты теперь смотришь себе под ноги. Видно, решаешься на что-то. — Я вновь подумал о том, что время пришло. Что ты прямо сейчас сидишь тут не просто так. Может, все-таки проявишь инициативу. Мне становится стыдно за то, что на самом деле я об этом даже не думал. И мне хочется тут же признаться в этом тебе, чтобы случайно не казаться лучше, чем я есть. Но я вновь решаю дослушать тебя. — Но ты не вошел. Я ждал, — заметно нервничаешь, вижу, что действительно ждал, — думал, что решаешься, но когда мама попросила узнать про тебя, понял, что все только в моих руках, — наконец вновь поднимаешь на меня взгляд, — поэтому я здесь, Хенджин. Изначально и не думал, что вообще видеть тебя захочу, но по итогу все переросло в это, — вздыхаешь так, словно разочарован в себе, — знаю, что пожалею об этом, но все-таки теперь я здесь, и теперь я хочу с тобой поговорить. Я не знаю, что сказать. Ты в одном своем предложении умещаешь столько противоречий, что я мгновенно теряюсь в собственных чувствах. Не хочу, чтобы ты о чем-то жалел, хочу переубедить тебя насчет моего равнодушия, но останавливаю себя, понимаю, как нелепо сейчас буду звучать. — Я начну, — вновь берешь инициативу на себя. Мне вновь становится стыдно, — почему ты его поцеловал? Феликс, в твоем голосе столько обиды и злости. Столько боли. Мне сложно соображать. Но я все равно отвечаю. — Я его не целовал. Становишься немного растерянным, но тут же берешь себя в руки. — Значит, он тебя? Киваю. Злюсь из-за того, что так беспросветно туплю и не беру все на себя, не принимаюсь ярко описывать то, как все случилось на самом деле, но по-прежнему чувствую какую-то скованность и поэтому веду себя так. Мне очень жаль, Ликси. — Ты хотел этого? Мне плохо от того, что ты допускаешь такую мысль. Больно, что ты так и думал обо мне все это время, а я никак не стремился это исправить. Любимые люди должны говорить, но мы промолчали. Именно поэтому стараюсь не молчать теперь. — Ликс, — ты мгновенно вскидываешь голову, словно я произнес что-то странное. Не могу до конца понять твоего отношения к этому, а потому тут же извиняюсь, — прости. Феликс. Жду твоей реакции, но ты молчишь, поэтому я продолжаю. — Я виноват. Очень сильно виноват, — моя очередь выговариваться, и я надеюсь, что смогу сделать это до конца, — в тот вечер я совершил огромную ошибку. И даже не тогда, когда не оттолкнул его. Я совсем не хотел этого. Знаю, что мои слова идут вразрез моим действиям, но это правда так. Я ошибся, когда не остался с тобой. Меня настолько напугал твой взгляд, что я не решился остановить тебя. Чувствовал, что должен оставить тебя в покое и позволить начинать жить без меня как можно быстрее. Ликс, — больше не боюсь так обращаться, — я ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что оставил тебя и не поговорил. За то, что ты думаешь, что я не любил тебя, при том, что я до сих пор люблю… В ужасе закрываю рот рукой. Не собирался я такого говорить, но все-таки сказал. Ты смотришь на меня, но прочитать твой взгляд я не могу. Потому что своим упираюсь в собственную обувь, боюсь смотреть на тебя. — Повтори, что ты сказал. Ты злишься. Вроде как голос дрожит и ты почти срываешься на плач, но вместе с тем жутко злишься. И правильно делаешь, ведь это я в ответе за наши утерянные полгода. — Ликс, я… — Любишь, значит? — чуть ли не кричишь, — почему ты не поговорил со мной в тот день? Почему оставил одного? Хенджин, да кто так поступает, когда любит? Я вжимаюсь в спинку сиденья и стараюсь лишний раз не дышать. — Я думал, мы любим совсем по-другому. Ком подступает горлу, а я не могу его проглотить. Это слишком сложно. Чувствую твой взгляд, но все еще не нахожу в себе сил посмотреть на тебя в ответ. Я трушу. В очередной раз трушу. Ты не дожидаешься моей смелости и откидываешься на спинку сиденья. В следующую секунду слышу твои всхлипы. Они меня немного отрезвляют, но я все еще испытываю скованность. Именно поэтому не порываюсь тебя обнять, боюсь, что оттолкнешь. Снова. Хочу ударить себя за эти мысли. Ведь именно такое мышление некогда и привело меня к тому, что теперь мы оба несчастны. Однажды я точно так же выбрал оставить тебя с болью, вместо того, чтобы помочь, быть рядом. И почему? Из-за страха быть ненужным? От этой эгоистичности хочется ненавидеть себя еще сильнее. У меня нет больше желания иметь что-то общее с тем Хенджином. Я хочу утешить тебя больше, чем не быть отвергнутым. Именно поэтому меняю тактику, засовываю нерешительность куда поглубже и тянусь к тебе всем телом. Прижимаю к себе, насколько это позволяет салон, и кладу твою голову себе на плечо. Теперь собственным телом ощущаю твою дрожь и краем глаза замечаю, что макияж смазывается от капель слез. Жду, что оттолкнешь, что выбежишь из машины, но ты замираешь. Буквально на секунду, не больше. Удивляешься? Мне стыдно, что подобное мне несвойственно. Уже готовлюсь отпустить тебя, но ты обескураживаешь меня в то же мгновение — жмешься в ответ. И этот жест срабатывает как удар обухом топора. Я только сейчас в полной мере понимаю, насколько облажался. Облажался по-крупному. Понимаю, что ты бы не оттолкнул меня. Ни тогда, ни сейчас. Все было бы хорошо, мне просто не хватило твоей смелости. И от осознания этого я и сам начинаю плакать. Ты каким-то образом перелезаешь с пассажирского сиденья прямо на меня и, прижавшись сильнее, утыкаешься лицом в мое плечо. Нет в мире ничего лучше, чем обнимать тебя. И чем любить тебя тоже. Пахнешь все так же. Своим любимым гелем для душа и молоком. Все еще любишь молочный коктейль. Я так на это надеялся. Каждая мысль добивает меня все больше. Мне совсем не верится, что я вновь могу быть счастлив при том, что совсем ничего для этого не сделал. Я совсем тебя не заслуживаю, Ликси. Ни слезинки твоей не стою. Но ты все равно плачешь. Плачешь вместе со мной, прижимаясь так крепко, словно я достоин этой любви. Успокаиваемся не сразу. Наверное, около получаса проходит, прежде чем мы перестаем плакать в голос. Сквозь пелену слез вижу, что на улице темнеет еще больше. Я совсем потерял счет времени. Снег все так же обильно сыпится, окутывая собой весь город. Целые хлопья падают с неба, да так, что на некоторых улицах уже накапливается приличное количество снега. Я жду, пока ты еще немного успокоишься, и готовлюсь говорить. Отныне я все исправлю сам. Теперь, видя, что тебе это тоже нужно, ни за что не позволю почувствовать себя брошенным. По-прежнему сомневаюсь в том, что тебе вообще стоит быть с кем-то вроде меня, но все равно стою на своем. Больше не дам этой мысли нас загубить. Проходит еще пара минут. Ты все так же сидишь на мне и теперь лишь изредка шмыгаешь носом. Смотреть друг другу в глаза все так же не решаемся, довольствуясь чудесными минутами близости. Как же мне тебя не хватало. Хочу вновь видеть тебя рядом с собой каждый день. Общаться с теперь уже другим Феликсом, с тем, который изменился, с тем, в котором осталось что-то от прежнего, и с тем, который вырос за эти полгода. Я же, кажется, совсем не изменился. Хочу вновь быть с тобой. Всегда с тобой быть. Эти мысли оказываются решающими. Я больше не медлю и начинаю первым. — Я не знаю, как выразиться, но попробую, — заранее предупреждаю, получая легкий кивок от тебя, — я правда люблю тебя до сих пор. И знаю, что все испортил. Знаю, что как раньше уже никогда не будет, но больше не позволю себе глупить. Ликс, я правда хочу быть с тобой. Я очень тебя люблю, но вместе с тем по-прежнему ненавижу себя за всю ту боль, что причинил тебе. Поэтому, — делаю глубокий вдох, — если ты решишь, что для тебя будет лучше не возвращаться, я все пойму. Обещаю. Сейчас в приоритете только твои интересы. Замолкаю. Жду, пока ты ответишь. Ты молчишь. Смотришь куда-то в сторону, и я начинаю переживать, что мысленно ты уже сожалеешь, что пришел. Что хочешь прислушаться к голосу разума, а я все подначиваю твое сердце поступать иначе, более губительно для тебя. Хочу добавить и насчет этого, но ты все-таки начинаешь говорить первым. — Джинни, если бы ты пришел за мной... Меня вновь передергивает от такой резкой перемены, но только на сей раз ты все замечаешь. Собственным телом чувствуешь. Я словно вновь слышу того самого Ликса, тебя из прошлого, тебя наивного, тебя с еще целым сердцем. Прикусываю губу до крови, чтобы вновь не расплакаться и не прервать тебя. — Я видел, что ты не хотел, но так испугался в тот вечер, хотел побыть один, — продолжаешь, говоришь совсем тихо, сам боишься расплакаться вновь, — на эмоциях уехал к себе и всю ночь ждал, что ты приедешь. Обнимешь, убедишь в том, что все не взаправду. Что не взаимно. Но ты не пришел. Ни ночью, ни утром. Ни в следующие полгода, — делаешь небольшую паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, — я кучу раз прокручивал этот отрывок в голове, и все не мог понять, а правда ли то, что я видел? Быть может, ты все-таки хотел? Я всячески пытался объяснить себе то молчание с твоей стороны, но никогда не находил ответа. Считал, что ты совсем меня не любил, и переживал все сильнее. Писать тебе первым даже не думал. Знал, что не позволю себе такого, и держался. До сегодняшнего дня держался. У меня слезы текут по лицу. Я не знаю, куда себя деть, лишь бы только не чувствовать всю ту боль, которую мне приносят твои слова. Я бы все за это отдал, но куда больше отдал бы за то, чтобы боль обошла стороной тебя. — Я боюсь, Джинни, — голос вновь начинает дрожать, а я по инерции принимаюсь поглаживать тебя по голове, чтобы хоть немного унять боль, — мне очень страшно, что все повторится, но теперь я всегда буду настроен говорить, обещаю. Уж чему меня научил горький опыт, так это тому, что любимые люди должны говорить. Феликс, мой милый Феликс. — Но я тоже люблю тебя, — говоришь с трудом, словно снова сейчас заплачешь, — и я готов рискнуть. Еще сто раз буду готов рискнуть, лишь бы быть с тобой. Я прижимаю тебя еще сильнее, стараясь удержаться в этой реальности. Надеюсь, что ты мне не снишься, и боюсь, что исчезнешь абсолютно незаметно. Вспоминаю все эти полгода и не верю, что все ужасное позади. Обещаю себе, что тоже отныне не отпущу тебя. И тебе обещаю тоже. — Ликс, посмотри на меня, — прошу шепотом, и ты смотришь. Глаза у тебя совсем опухшие, но ты теперь не менее красивый. Тени потеряли свой первоначальный вид, но не сделали тем самым тебя хуже. Ты все такой же нежный и милый, каким был все наши дни, проведенные вместе. Смотришь на меня своими блестящими глазами. Боже, Ликси, да они же снова блестят! — Это я обещаю, что буду говорить с тобой. Не уйду, пока не попросишь уйти, и уж точно не брошу по собственной воле, потому что никогда этого не захочу. Ты улыбаешься, но так горько и вымученно, что у меня сердце сжимается. Протягиваешь руку к моему лицу и большим пальцем вытираешь мне слезы. — Как мы могли так, Джинни? — Не знаю, милый, не знаю, — вытираю слезы тебе, — но мы больше такого не допустим. Я не допущу. Улыбаешься, но теперь не горько и вымученно. Смотришь на мои губы, одним взглядом прося разрешения. Я не верю своему счастью. Не верю и тогда, когда сам беру тебя за щеки и притягиваю к себе, когда целую такие родные, дарящие чувство счастья, губы. Твои губы, Феликс, и ничьи больше.

🧷🧷🧷

Как праздновать Рождество мы не знаем. Решаем, что с парнями связи будем налаживать позже, так как праздник уже на носу. Совсем к нему не успеваем. Ты говоришь, что до сегодняшнего дня планировал провести Рождество с семьей, ведь к твоему папе совсем недавно заявился племянник, по имени… — Минхо? — Ага, мой кузен, знакомься. Я стою во все том же магазинчике твоей мамы и с широко раскрытым ртом смотрю на уже известного мне парня, которого ты еще вчера хотел мне представить. Теперь-то я понимаю, почему новый друг Джисона так сильно напомнил мне тебя. Сам же Минхо выглядит так, словно ожидал чего-то подобного, а потому даже не удивляется, подобно мне. — Привет, Хенджин-и, — улыбается и подмигивает мне он. Ты забавно удивляешься тому, что мы уже знаем друг о друге не по твоим рассказам. Это видно по нашим лицам. — Так это ты их познакомил? — спрашиваешь уже в гараже Джисона, когда мы накрываем на стол за пятнадцать минут до Рождества. Все-таки сошлись на том, что ты присоединишься к нам троим. — Клянусь, Ликс, я понятия не имел, что он твой брат. Ну, сначала… Джисон делает у себя небольшую перестановку, чтобы освободить для праздника как можно больше места. В частности, загоняет в кладовую велосипед. Снега за эти несколько дней наваливает так, что, кажется, до следующего года хватит. Украшений становится больше, а ты ставишь новый рождественский плейлист на колонке брата. В воздухе уже витает атмосфера предстоящего волшебства, некогда подарившего мне тебя. А мне все не верится, что со мной под Рождество вновь происходит чудо. — Сначала? — ты откладываешь нож, которым стругаешь салат, и с прищуром смотришь на обоих по очереди. С Джисоном вы сразу находите общий язык, словно между вами и не было никакой разлуки. И я люблю вас обоих за это. Парни переглядываются между собой. — Я тоже не знал, что Хенджин — друг Джисона — твой Хенджин, — встревает Минхо, отвлекаясь от украшения елки. А у меня сердце делает кульбит от такого заявления. Твой Хенджин. — Но потом выяснилось, что у Джисона есть друг, который, по твоим рассказам, внешне очень похож на твоего бывшего. Минхо тут же получает от тебя легкую затрещину. Быть может, из-за того, что я теперь знаю, что вы говорили обо мне, или, быть может, из-за того, что произносит твое самое нелюбимое слово в отношении меня. И мне оно, кстати, тоже не нравится. Минхо потирает ушибленный затылок, хоть твой удар и оказывается слабым, и не без усмешки заканчивает свое повествование: — Так потом еще и оказалось, что Джисон сам с тобой знаком, а тот самый парень Хенджина — это ты и есть. Я сначала не поверил в такое стечение обстоятельств, но потом смирился и поразился тому, как тесен мир. Выходит у Минхо как-то слишком вежливо и в какой-то мере даже поэтично. Именно поэтому Джисон спешит как можно скорее исправить это недоразумение. — Поразился? Да мы в себя несколько дней прийти не могли! — восклицает он, — я так знатно охренел, когда все факты сопоставил! Должно же было так случиться. Я смеюсь и отвлекаюсь от мытья посуды, смотрю на Минхо через плечо. — А почему ты Джисону не сразу рассказал? — Не был уверен, что он будет не против помочь вам пересечься, — Минхо надевает последнюю елочную игрушку, — но он, как оказалось, был очень даже за. — Чего? — не на шутку удивившись, спрашиваешь ты, — Джисон! — Это Минхо предложил, — в беззащитном жесте вскидывает руки наш общий друг, выходя из кладовой. — Что предложил? — нахмурившись, спрашиваешь ты. — Парни, давайте начистоту, — вскидывает руки Минхо, предвратительно готовясь к возможной атаке с твоей стороны, — то, что вам для воссоединения нужен был всего один разговор, понимали все мы. Но именно вы двое почему-то ничего не предпринимали, — мы с тобой молчим, мысленно с ним соглашаемся, — поэтому я предложил именно тебя отправить за продуктами, — уже обращается ко мне Минхо, — мы конечно не были уверены, что ты именно туда отправишься, но… — Ничего себе не были, — восклицает Джисон, — я сотку поставил на то, что ты именно туда пойдешь. — Так вы знали, что я?.. — Я бы сказал, надеялись, — стаскивая с разделочной доски кусочек порезанного мяса, говорит Минхо. Ты не успеваешь вовремя среагировать, и он, хихикая, убегает прятаться за спину друга. — Да, это больше подходит, — соглашается Джисон, получая из рук Минхо один из нарезанных кусочков. Улыбаюсь, глядя на всю эту картину. Несмотря на все твое возмущение, я мысленно благодарен мальчикам за то, что они так ненавязчиво столкнули нас лбами, учитывая то, что шансы были крайне малы. Бог знает, сколько еще мы бы изнывали от тоски, если бы не твой двоюродный брат и наш лучший друг. — Ты поэтому не удивился, когда я сказал, что мы сошлись? — спрашиваешь ты у кузена. Минхо самодовольно кивает головой, все еще не желая покидать свое убежище за спиной Джисона. Минхо до этого жил в другом городе, именно поэтому ты прежде и не знакомил меня с ним. Порой рассказывал о семейных поездках в детстве, но не особенно подробно. По крайней мере, при первой встрече, я и не подумал, что Минхо — друг Джисона — твой кузен Минхо. А в этом году он перевелся в наш с Джисоном университет и поэтому сдружился с ним довольно быстро. Они и правда чем-то похожи. По крайней мере, мыслят одинаково, это уж точно. — Да уж, — подходишь ко мне и смотришь так, словно мы родители этих двоих, — в итоге вы оказались правы. — А то, — хмыкает Джисон, и Минхо отбивает его вытянутый кулачок, — так, стой, выходит, я выиграл ту сотку? Мы с тобой смеемся и выжидательно смотрим на Минхо. Однако его вдруг спасает неожиданный звонок в дверь. — Ты ждешь кого-то? — спрашиваешь у Джисона, пока они с Минхо переглядываются с хитрыми улыбками. — Признаться честно, ребята, я не только с Хенджином познакомил Минхо. Мы с тобой смотрим друг на друга с явным недоумением на лицах. Оба теряемся в догадках и понятия не имеем, к чему ведут парни. Однако Джисон уже в следующую секунду открывает дверь, а на порог влетают Сынмин, Чонин, Бан Чан и Чанбин. — С Рождеством! — кричат они в один голос, пока мы от испуга потираем уши, будучи оглушенными взрывом громкой хлопушки. Ты первым кидаешься к ребятам, вы рады, что наконец можете увидеться, что это больше никому не приносит боль, и что мы все еще по-прежнему можем дружить. Я подхожу следом. Крепко обнимаю каждого из них, напоследок слыша тихое: «Рад, что вы вместе» от Чанбина. Улыбаюсь ему самой счастливой улыбкой, что у меня есть. Все складывается слишком чудесно, слишком хорошо, чтобы быть правдой, но вполне обоснованно как волшебство во время праздника. Именно поэтому я не задаю себе больше никаких вопросов и стараюсь искренне и от всего сердца принимать подарки судьбы в виде самых дорогих мне людей, так неожиданно вернувшихся в мою жизнь. Сынмин помогает тебе закончить с салатом, Бан Чан с Чанбином вместе с Джисоном переставляют диван, Минхо тушит свет, а Чонин зажигает гирлянду. Мы сидим за диваном на полу в окружении подушек и в полутьме едим все, что успели приготовить. Дожидаемся нужного часа и выпиваем, поздравляя друг друга. Стараемся обсудить все, что могли пропустить за эти полгода и больше не думаем о грустном. Громко смеемся, играем в давно забытые игры и шепотом рассказываем страшные истории. Когда проходит немного времени, ты вновь сжимаешь мою руку незаметно для остальных и шепчешь то же самое поздравление, что и в прошлый раз, пока я стараюсь переварить осознание собственного счастья. Из пройденного испытания оба выносим жизненно важный урок для себя и надеемся впредь никогда не повторять своих ошибок. Я держу твою руку в своей и шепчу поздравление в ответ. И больше никогда не собираюсь тебя отпускать.