про полынь, рябину и золу

***

1236 год, Владимиро-Суздальское княжество, окрестности стольного града Владимира.

Олег не любил охотиться в своем человеческом обличье. Охота — та, настоящая, от которой сердце билось в ребра, лес хлестал по лицу, тянул к нему ветки, та, от которой захватывало дух — превращалась в светский прием, полный бессмысленных правил. Олег такую охоту не любил, но дружина просила — силой и удалью померяться, свежей дичи к пиру раздобыть. Гончие псы, давно и беспрекословно признавшие в Олеге альфу, и тявкнуть без повода боялись. И все же этого, особенного зверя Олег почуял первым. Осенний лес полнился запахами. Грибная сырость, земля, горькие травы и прелая листва. Поверх этого — запах тонкий и сладковатый, будто бы груши в цвету. Олег распознал запах не носом, не разумом, а зверем. То в нём, что было древнее и глубиннее слов, зарычало, распознавая оборотня-омегу. Олегу и самому вдруг захотелось обернуться волком, не на лошади догнать этого зверя — груши в цвету, сладкий тонкий запах — догнать самому, на четырех лапах. И дальше… Олег оборвал себя. Бесконтрольно обращаться на глазах у дружины — ни за что, он же не животное какое. Лошадей напугает, кафтан да штаны порвет — хорошие вещи, добротные. Нужно скорее остановить собак, чтобы те не навредили этому зверьку в чаще — кем бы он ни был. Миг — и на тропинку выскочил лис, гончие загоняли его прямо к Олегу, под копыта его коня, на яркой рыжей шерстке виднелась кровь. Олег рыкнул на собак, те остановились, словно их за привязь дернули, в страхе прижали уши к мордам. Конь тоже дрогнул. — Стрелы — в колчаны! — распорядился Олег, махнув дружинникам. — Не пугайте его. Они были простыми людьми: они не чувствовали запаха этого зверька, не догадывались даже, что перед ними не просто лиса. Олег спешился, на ходу снимая плащ, и быстро набросил его на лиса. Сгреб в охапку пыхтящее рыжее недоразумение. — Ну вот, малыш, теперь все хорошо. Тебя подлечить надо, сам видишь, гончие постарались. Зверек не кусался, сидел у него на руках тихо, пофыркивая, без слов признав его покровительство. — Это человек, — объяснил Олег дружине. — Его ранили в звериной форме, но он человек, я знаю. Знание щерилось под кожей иголками. Олег чувствовал усилившийся запах сладких груш в пору цветения. Находясь так близко сдерживать в себе зверя было непросто: альфа чувствовал омегу, раненого, напуганного, нуждающегося в ласке. Чесались руки и спина — это его тело хотело обернуться волком, это стремилась вылезти шерсть и прорасти когти. Олег подавил в себе желание вжаться лицом в здоровый бок незнакомого омеги, вдохнуть поглубже его зовущий запах. — Мы возвращаемся в город, — объявил Олег, поудобнее устраивая лиса в своем плаще. Добавил уже тише, мягче, только для него: — Не обращайся пока, лисенок, я знаю, что хочется, потерпи. На обращение нужны силы, а у тебя кровь.

***

В горнице, где уложили раненого, было светло и тихо. Олег пришел проведать его лишь на третий день, зато с самого утра — раньше не мог, хоть и хотелось. Хотелось вообще не отходить от двери, скрестись в нее побитой псиной, скулить — пустите, пустите, там мой омега, ему плохо. Княжеские дела требовали внимания, да и какой это «его» омега — мечты, мечты, вызванные сладким запахом, а не разумом. — Как себя чувствует наш гость? — спросил Олег, входя. — Рана беспокоит? Юноша повернул голову на звук. Олег еще не видел его после обращения, но узнал по глазам. По движению головы. И снова — по запаху груш в цвету, к которым примешивался чистый, липовый. Лис-человек был красив и очень юн — раньше Олег знал лишь одного оборотня своего возраста — своего брата, Игоря. В их поколении оборотни рождались редко — из-за того, что слабела древняя магия крови. Но, родившись, чаще других добивались успеха, по праву считаясь любимцами старых богов. Принесенная из Византии новая вера была бессильна перед тем, во что верили предки их предков. — Лучше, мой княже, — улыбнувшись немного смущенно, ответил гость. — Я не назвал вам своего имени, так? Олег кивнул. Глаза юноши блестели чистыми синими озёрами на бледном лице, покрытом мелкими веснушками. Тяжелая медная коса убегала за худые плечи, как и полагалось незамужнему омеге. Ресницы и тонкие брови были того же осеннего, глубокого рыжего цвета. Одетый лишь в нижнюю рубашку, он полулежал на постели, до пояса укрытый шерстяным одеялом. — Сергей — мое имя, княже. Я с мельницы, что у Белой заводи, под Суздалем. И рана моя почти зажила, — он положил узкую ладонь на бок, где под рубашкой проглядывалась повязка. — Серёжа, значит, — улыбнулся князь, присаживаясь на краю. — Я же могу звать тебя так? Он замялся. Кивнул, глядя на Олега как-то неопределённо: не то с интересом, не то с опаской. — Воля ваша, княже. Я благодарен вам за спасение — тогда, в лесу. И за лекарское искусство ваших людей. — Но тебя тревожит что-то, Серёжа. Скажи, и то, что в моей власти — я исполню. Странное дело — его речь вовсе не напоминала речь мельничьего сына, которым он хотел казаться. Руки его не могли быть руками деревенского трудяги из-под Суздаля — на них не было ни мозолей, ни грязи. — Я благодарен, — повторил Серёжа неуверенно, — но не знаю, как выразить мою благодарность правильно. Не знаю, чего мой княже ожидает от меня. — Ничего, Серёжа! — воскликнул Олег, распознав природу его страха. — Не стану скрывать, что волк во мне очень привязался к твоему лису, но ничего, клянусь. Пусть сперва укусы заживут, а потом кони из моей конюшни домчат тебя, куда прикажешь. Серёжа едва слышно выдохнул. Человек бы этого не расслышал, но обостренный слух оборотня — совсем другое дело. Успокоившись на этот счет и немного повеселев, Серёжа убрал прядки волос за уши. — А когда вы увидели меня в человеческом обличье…? — спросил Серёжа. Щеки его тронул нежный румянец. Тонкие пальцы сжали кончик одеяла. — То потерял дар речи, — ответил Олег, лишь немного преувеличивая. — Ты очень красивый, Сережа. Настоящее чудо — встретить такого, да еще и оборотня. Твоему избранику очень повезет. Волосы — золотой пожар. И пахнешь… впрочем, не буду тебя смущать. Он встал, чтобы выйти, но услышал позади себя движение. — Постойте, княже, — вдруг позвал Серёжа. — Вы не смущаете меня — то есть… немного. Олег с удивлением заметил, что запах юноши переменился — так над водой меняется ветер, когда на реку спускается ночь. Свежий запах цветущих груши и липы стал глубже, ярче и будто бы слаще — не цветы, но плоды. Серёжа аккуратно втянул носом воздух, стараясь не привлекать внимания, но Олег заметил. Его волчий запах распознали, и он Серёже пришёлся по душе: запах самого омеги стал еще слаще, медовее. Значит, их друг к другу тянуло? Олег не надумал себе того, чего нет? — Еще мне кажется, что ты не просто сын мельника, Серёжа, — начал он, чтобы отвлечь и себя, и волка — зверь уже просыпался, разбуженный сладким запахом омеги. — Я чувствую в тебе равного, близкого. Как думаешь, почему? Только ли из-за волка, который к твоему лису привязался? — Не только, — Серёжа опустил рыжую голову. Его запах бледнел, в нем росли тревожные и расстроенные нотки. — Я давно не ступал в княжеский терем, но здесь остались еще те, кто может меня узнать, так что лучше рассказать самому. Мое имя — Серёжа, да, но родовое имя я ношу не своё. На самом деле я Разумовский. — О, — только и смог сказать Олег. — О! Бояре Разумовские были близки его отцу-князю, даже слишком. Они знали слишком много тайн, имели слишком большое влияние, прочные связи с Великим Княжеством Литовским и королевствами Запада, за это и поплатились. Отец казнил их, когда Олегу было около двенадцати — а Серёже, выходит, и того меньше. Тех из клана, кого не казнили, бросили в темницу, а кто-то откупился и бежал в Новгородскую республику — туда все бежали от деспотии и самодурства. — И тебя спрятали в деревне? — догадался Олег. Серёжа кивнул, сложил руки на одеяле. — Красив и богат ваш княжеский терем, но для меня он — вестник беды. Последний раз, когда я был здесь, казнили моих родителей. — И я скорблю по всем невинноубиенным вместе с тобой, — поспешил заверить его Олег. — Истинная правда, Серёжа. Последствия отцовских решений ему приходилось разгребать уже не первый год. — Вы не осерчали, узнав, кто я? — удивлённо спросил юноша. — Вовсе нет. Я рад, что древний род Разумовских не прервался из-за моего отца. Я постараюсь вернуть тебе земли — их уже раздали другим боярам, а те крепко держатся за доходные куски. Но я постараюсь. — Благодарю, — с чувством произнес Разумовский, склонив голову еще ниже. Он снова втянул носом воздух, стараясь сделать это незаметно, но волчье чутье не обманешь. Это было вместо похвалы, вместо любых слов. «Мне нравится твой запах, княже. Тебе нравится мой.» К цветению добавился мёд. Эти запахи делали что-то с Олегом, пробуждая совсем неуместные сейчас желания. — Теперь позволь оставить тебя, Серёжа, — Олег протянул ему руку ладонью вверх. — Тебе нужен отдых. Юноша немного замешкался, но руку подал. Олег поцеловал ее: сначала тыльную сторону, а потом, бережно перевернув, в середину ладони. Задержался там на мгновение — под губами разливалось тепло и трепетно билось сердце.

***

Три месяца спустя. В день свадьбы ударили морозы. Дворовые, конечно же, сочли это дурным знаком — Серёже казалось, даже если бы погода не подвела, дурных знаков хватило бы и так. С самого начала жизни в княжеском тереме он чувствовал себя почти что древним героем-богоборцем, так часто ему говорили, что боги не благословят их союз. Олегу в лицо такое говорить не осмеливались — князь все-таки, а вот Серёже пришлось выслушивать все старушачьи пересуды. И тощий, говорили, и рыжий, и дурная кровь, сынок предателя. Олег, заслышав подобные разговоры, гневался: «дети за отцов не отвечают», а затем склонялся к Серёже и коротко целовал его лицо, нос, щеки или лоб. И сразу злые языки стихали, а внутри у юноши расцветала теплом любовь к князю Владимирскому. Строгому, честному, сильному и, кажется, искренне в него влюблённому. Со временем поцелуев становилось больше, длились они дольше, слаще. Князь Серёжу не торопил, не давал повода городской знати усомниться в чистоте его нареченного, а потому наедине почти не оставался. Иногда это Серёжу радовало — он как огня боялся бесчестья и унизительного положения любовника, подчиненного прихотям своего властелина. Иногда — напротив, злило. Когда Олег пах так вкусно, полынью и морозной ночью, когда целовал его так нежно, у Серёжи внизу живота скручивалось горячее, а выхода не находило — Олег, распалившись, отступал. В день свадьбы ударили морозы, но зато княжеский терем протопили до самой крыши, в нем горело каждое окошко. Дичь жарили во дворе, для простых горожан поставили лавки снаружи, для знатных же приготовили места внутри. Гости съехались со всего княжества. Из Суздаля приехал младший брат князя Олега — Игорь, прозванный Громовержцем за отвагу в бою и крутой нрав. Он, конечно, напоминал Олега, но слеплен был из совсем другого теста. Двигался он резко, деревянно как-то, а Олег на своем княжеском месте смотрелся царственно и благородно. На Серёжу Игорь поглядывал часто и жадно, а уж как пир свадебный начался — глаз не сводил, подливал хмельного мёду. Улучив момент, когда Олег отошел поприветствовать послов из стольного града Киева — а этих высоких гостей следовало встречать стоя, этим гостям следовало уделить много почестей и внимания, ибо влияние их простиралось от Византии до половецких земель — Игорь дернул Сережу за рукав. — Пойдем на воздух, подышим. Ты совсем белый, сейчас под лавку свалишься. Серёжа благодарно пошел. От жарко натопленного зала, еды и хмеля ему и правда становилось нехорошо, а ко всему прочему добавлялось волнение, свойственное любому новобрачному омеге. Волнение древнее и традиционное, даже если жених и не давал поводов переживать о первой ночи. — У меня для тебя подарок есть, — сразу же начал Игорь, едва они вышли на крыльцо терема. Серёжа взял в руки кусок холщовой ткани, обернутой вокруг чего-то легкого и маленького. — Что это? Внутри оказалась «ожерелка» — яркий расписной воротник, который по обыкновению пришивали на сорочку у горла. Воротничок был в три пальца шириной, на светлом атласе алели крупные ягоды рябины, вышитые с большой сноровкой. По краю шли расписные узоры красными и черными нитями. — Ты же теперь нареченный моего братца, решил вот тебе к свадьбе подарить. — Благодарю тебя, — вежливо ответил Серёжа, — мне дорог твой подарок. Но князю Олегу муж я уже, нареченным был давеча. — Пока нет, — вдруг плотоядно усмехнулся Игорь. — Вот пустит тебе кровь сегодня ночью, вот тогда мужем ему зовись. Но не беспокойся, Разумовский. Ненадолго. Все равно моим будешь. — Я хочу уйти, — голос Серёжи дрогнул. — Тут холодно. — Только попроси, лисичка, я согрею. Помни, что Олежка нашел тебя в лесу под Суздалем, а не Владимиром, там у него власти нет. По праву первой ночи ты мой, и только потом — его. Серёжу прошиб холодный пот. Заяви Игорь такое на пиру — все сочли бы сказанное хорошей, хоть и скабрезной шуткой. Но Игорь, кажется, не шутил. — Вздор, — Серёжа покачал головой. — Хоть Белая Заводь и ближе к Суздалю, чем к Владимиру, это неважно. После обьединения княжеств Суздаль больше не стольный град, а Владимир — да. Да и ты свое кресло в Суздале получил по протекции князя Олега, управляешь от его имени. И право это — бред, кто же позволит так унижать своих людей? — Надень воротничок, — сказал Игорь, проигнорировав его слова, — так, чтобы я видел. Красный тебе к лицу. — Не могу, — Серёжа хотел отдать ему полоску ткани обратно, но Игорь схватил его ладонь и сжал, заставив удержать воротничок у себя. — Не можешь надеть подарок бастарда? Гром родился от одной из служанок старого князя и получил влияние лишь потому, что сдружился с Олегом — их отец, пока был жив, не признавал само его существование. Он тоже был оборотнем, гончим псом, размером почти с волка-Олега: Серёжа за прошедшие месяцы видел их обоих в звериной форме. — Не в этом дело, — попытался обьяснить юноша. — Он красивый, но… Но на Серёже — белый повязанный на голову повой, традиционный для новобрачного, свита из тонкого белого льна с серебряными пуговицами и расшитым поясом, горный хрусталь и белые же ленты на очелье, вышитом серебром. Кроваво-красные крупные ягоды будут смотреться дико на его шее, в зале будет казаться, что у Серёжи перерезано горло. Хуже знака для свадебного дня и не придумать; Громовержец не мог не понимать этого. — Я хочу, чтобы ты надел его, — прошипел Игорь ему в ухо, прижимая юношу к стене. От него пахло хмелем, потом и горькой рябиной. Дыхание обожгло шею омеги, его колени подогнулись. — Хочу, чтобы ты надел его, когда мой старший братец завалит тебя на постель и возьмет то, чего так долго ждал. Хочу, чтобы ты думал обо мне в этот момент. — Пусти, — вскрикнул Серёжа, толкая альфу в грудь. — Не желаю этого слушать! Помогите! За углом послышались чьи-то громкие шаги, зазвенела кольчуга. Гром отступил и в мгновение ока скрылся за углом. Серёжа, прижавшись спиной к стене, постоял еще немного, глубоко дыша. Сердце стучало набатом. Рябиновый воротничок он положил в карман: ни выбросить, ни надеть его Серёжа не решился.

***

Когда за Олегом закрылась дверь, Серёжа обернулся. К ночи нервозность его достигла высшей точки, странное поведение Игоря и сальные шутки гостей только подбросили дров в огонь. — Устал, солнце? Олег снял шапку с меховой опушкой и кожух, отороченый куницей. Подошел, приобнял за плечи. Серёжа прочистил горло. — Нет, княже. Разве… немного. Поцелуйте меня. — Теперь-то ты можешь звать меня просто Олегом? Теперь, когда мы супруги перед лицом нового Бога и наших старых. — Не обещаю, — смутившись, ответил юноша. — Но я попробую. Так ты поцелуешь или нет? — Уже исправляюсь, — усмехнулся Олег. Губы князя обжигали. Тяжёлые ладони легли Серёже на пояс, он стиснул пальцы на широких плечах. — Уста у тебя, Серёжа, чистый мёд, не оторваться. Поверить не могу, что наконец-то смогу быть тебе мужем, что могу называть тебя своим. Разумовский попробовал сказать что-то в ответ, но голос его не слушался. — Все в порядке? — Да, — хрипло ответил юноша. — Нервничаю, но это глупое, омежье. — Ничего не глупое, — Олег покачал головой. — Я постараюсь доказать, что бояться нечего, только позволь мне. Серёжа кивнул. Клятвы произнесены, свадебные рушники обвиты вокруг их ладоней в присутствии сотни гостей, отступать поздно. — Можно? — Олег кивнул на свадебные одежды юноши. — Или хочешь раздеться сам? Серёжа угукнул, не зная, чего он больше хочет. В голове сам собой родился образ того, как Олег рвет на нем свиту и сорочку, и серебряные пуговицы рассыпаются по ковру. Настоящий Олег же потянулся к его платку, развязал его и снял, отпуская рыжие волосы волнами на плечи. Один предмет исчезал за другим, и вскоре свита, пояс, очелье с хрустальными подвесками и кожаные полусапожки Серёжи остались на полу. Сорочку князь с него не снимал, и Серёжа тут же вспомнил все пересуды в городе о нём, его худобе и нездоровой бледности. Потому, видать, и не снял, что не хочет всё это видеть. Отступив, Олег быстро сбросил свои княжеские одежды и остался в короткой нижней рубашке и нижних штанах, тоже босой. Его запах усилился — полынь и зимний лес. Серёжа со стыдом почувствовал, как его тело отзывается на запах волка, как между ног становится горячо и влажно. — Когда ты возбужден, то пахнешь как липовый мед, я прав? Разумовский кивнул, завесив лицо волосами. — Не могу дождаться, когда узнаю, каков ты на вкус — могу поспорить, что такой же сладкий. — Как это? — чуть ошалело спросил Серёжа. — Где — сладкий? — Я покажу, — чуть ли не урча от предвкушения, пообещал Олег. — Идем, тебе понравится. Олег подвел его к кровати и уложил на спину, подложив под голову подушки. Лег рядом, продолжая долго и сладко целовать мягкий податливый рот, пока Серёжа задыхался в волнах его запаха. Это они делали не единожды — целовались так, что сбивалось с ритма сердце. И в саду, и в городе на ярмарке, и в обеденной зале, конечно, не посреди многолюдного пира. Рука Олега, скользя от колена Серёжи до бедра, задрала его сорочку, легла на кожу горячими углями, тот охнул в поцелуй. — Жаль, ты не видишь себя со стороны, — проронил князь. — Никогда не видел никого прекраснее. Слова эти так удивили Серёжу, что он даже не успел смутиться, когда сорочку на нем задрали до талии, и сильные руки Олега переместились на сведенные колени в веснушках. — Из тех вещей, что супруги делают в первую ночь, лишь одно может причинить тебе боль, и это не оно, обещаю. — Хорошо, — Серёжа не до конца понимал, что Олег подразумевает под «вещами». Он ожидал от князя всего одного действия, о котором шёпотом говорят молодые омеги, и почему-то, словно воды в рот набравши, молчат замужние, но Олегу верил. Князь развел его ноги в стороны и устроился между ними, лицом у самого Сережиного члена, истекающего смазкой. Видеть это было невозможно: Разумовский закрыл лицо руками, пальцы на его пылающих щеках казались ледяными. Олег подхватил его под ягодицы обеими руками, развел пошире, а затем накрыл вход ртом и зарычал — низко, собственнически, глухо. Серёжу подбросило на кровати. Горячий язык ласкал его там, где и сам Серёжа себя трогать боялся, а щетина на щеках и подбородке князя, отросшая с утреннего визита цирюльника, добавляла жгучих ощущений. Когда он ввел внутрь палец, ощущение чего-то чужеродного быстро перекрылось другими, гораздо более приятными. Один палец незаметно превратился в два, а умелый язык не останавливался, изводил его своим жаром. — Душистый липовый мёд, — прохрипел князь, отрываясь ненадолго. — Такой сладкий и отзывчивый. Не прячь лицо, вот так, умница. Покажи, как тебе хорошо. Стонать Серёжа все-таки постеснялся, но рваные вздохи, рвущиеся из него с каждым движением языка Олега, служили достаточным подтверждением. Олег накрыл его член ладонью, с силой провел несколько раз от основания до головки, и Серёжа дернулся от переизбытка ощущений, оттолкнул его руку, вскрикнув. — Что-то не так? — Я сейчас, кажется… — взорвусь, раскрошусь в мелкие осколки под твоими руками, не трогай, не останавливайся, — княже, слишком рано, не трогай его, или я… — Хочешь кончить так? — насмешки в глазах Олега не было, только что-то искрящееся, лучистое, от чего Серёже захотелось разреветься навзрыд. — Но ты же должен, ну, лишить меня… — выговорить до конца Серёжа не смог, хотя и старался. — Я не должен, — поправил его Олег. — Я могу это сделать, и, чего скрывать, очень хочу, но не должен. Можем оставить это на завтра. — Нет! Сейчас, хочу сейчас, — завтра он не отважится, будет оттягивать до бесконечности. — Пожалуйста. — Хорошо. Олег приподнялся на кровати, вытащил член из штанов, усмехнулся, заметив, как расширились у его новобрачного глаза. — Передумал? — Нет. Хочу потрогать. Олег прилег сбоку от него, ободряюще кивнул. Член под рукой Серёжи был крупным и горячим, гладким на ощупь. Головка сочилась смазкой. Мысль, что он может поместиться внутри него, страшила, но восхищённый взгляд Олега придавал уверенности. Разумовский погладил его немного, с нажимом, а потом легко-легко, как перышком. — Щекотно, — отозвался Олег. — Не дразнись, негодник. — Прости, — сказал Серёжа. — Он у тебя… красивый. Не знаю, говорят так или нет. Олег поцеловал его еще раз. — Если мы хотим сегодня идти до конца, то давай — терпеть уже не могу, ты слишком… ты с ума меня сводишь, Серёжа. Юноша с готовностью раздвинул ноги, убрал лезущие в глаза волосы назад, поймал руку Олега в свою. — Еще одно, солнце. Ты одним запахом во мне волка будишь, ни с кем так сильно не вело, поэтому, если вдруг что, шлепни по лицу, обычно помогает. Я постараюсь не терять контроль, но если вдруг — не терпи, говори. — Ладно. Олег ввел в тесное нутро омеги два пальца. Смазки было столько, что звук получился хлюпающим, постыдным, и Серёжа мысленно выругался. Олег же напротив, сделал так еще раз, свободной рукой поглаживая худую коленку, а потом осторожно просунул третий. — Так не больно? — Странно, — отозвался Серёжа. — Не могу больше ждать, я скоро… Вытащив пальцы, Олег пристроился ко входу горячей головкой, оперся рукой прямо над головой Серёжи. — Ты такой красивый. Я расскажу тебе об этом позже, в подробностях, зацелую всего — обещаю, утром и каждое утро после него. А сейчас просто расслабься для меня, подыши медленно, хорошо, солнце? Он толкнулся, скользя по ароматной омежьей смазке, остановился, когда член скользнул внутрь до половины. — Продолжать? Серёжа закрыл глаза, привыкая к необычной тугой заполненности. Олег не зря сказал ему про дыхание: вдохи и выдохи давались с трудом. — Поговори со мной, не прячься. Серёжа? — Ах… да, можешь. Только не очень быстро. Войдя до конца, князь остановился, замер над ним. Широкие плечи подрагивали. Серёжа кожей чувствовал, как внутри Олега беснуется волк, как зверь приказывает ему двигаться быстро и жёстко, пометить омегу-лису. Они не обсуждали метку, и Сережа надеялся, что Олег сдержится от этого шага. Князь двигался в нем плавно и глубоко, обхватив член омеги широкой ладонью. Заполненность никуда не делась, но Серёжа, постанывающий под альфой, с удивлением понял, что вот-вот кончит. Олег тоже это почувствовал: он ускорился, усилил нажим на члене юноши. Сережа кончил, захлебываясь стонами, сбивая дыхание. Выгнулся и непроизвольно сжался, заставив Олега зашипеть от болезненного удовольствия. Князь излился в него с волчьим хриплым рыком, вынул опавший член и свалился рядом, вытирая пот со лба. — Как ты, солнце? — М-м-м, — неразборчиво промурчал Серёжа. Говорить пока не получалось. Олег притянул его к себе, поцеловал искусанные губы. — Умница. Ты отлично справился, я тобой горжусь. Олег закрыл глаза, отдыхая, а Серёжу прошиб холодный пот. Он развернулся, и сердце упало в желудок. На простыни было пусто. Только небольшое мокрое пятно прозрачной смазки, а крови — ни капли. Нет. Нет. Ему было так хорошо, что он попросту забыл проверить, забыл подумать об этом и убедиться, что все в порядке. Если бы он знал заранее… Молодые омеги в деревне говорили, можно взять с собой в постель иголку, проколоть незаметно палец — если знаешь, что крови не будет. Он не знал, а теперь поздно — Олег все видел сам. Дышать стало тяжело, сердце билось в висках и шее, бешено, отчаянно. Что теперь с ним будет? Таких порченых омег могли и казнить, если князь сгоряча прикажет, и в казармы отдать, и камнями забить. Олег не такой, конечно, но что, если… Олег хороший, но бесчестья не потерпит — для него достоинство и честь рода — не пустые слова. Сочтет это оскорблением… Почувствовав страх омеги в запахе, Олег рывком сел на кровати. — Серёж, что такое? Больно где-то? — Не гневись, светлый князь мой, не казни! — воскликнул Серёжа, отползая к краю кровати. — Я ни с кем, никогда! Клянусь Велесом, Дажьбогом, да хоть Иисусом Христом! — Не понимаю, о чем ты толкуешь, — с тревогой в голосе сказал Олег. — В чем дело? — Крови нет, ты же сам видишь, княже! Я клянусь, я никогда, ни с кем… — Я понял, — тихо засмеявшись, прервал его Олег. — Ты наслушался стариковских страшилок. На самом деле то, что простынь чистая — это мне похвала. — Как? — опешил Серёжа. — Это же позор?! — Если альфа для омеги желанный, если он его не обидит, не будет насильничать, то крови и не будет, — спокойно объяснил Олег. — И невинность — не помеха. Бывают, конечно, разные случаи, но если все по любви, то омежьей смазки хватает, чтобы омегу, даже невинного, не травмировать. От испытанного облегчения Серёже захотелось заплакать. Подбородок задрожал, и Олег, заметив это, привлек его к себе, уложив головой на широкую грудь. — Ну что ты, лисёнок, думал, я разозлюсь? Я, конечно, рад, что я у тебя первый, но если бы было иначе… Мы ведь не всегда властны над своими телами, особенно омеги. Но мы всегда властны над нашими душами, и вот это важнее. Не кто был с тобой близок раньше, а с кем твоя душа сейчас. Серёжа больше не боролся со слезами; спрятав лицо на плече Олега, он всхлипывал, содрогаясь всем телом. Слишком много было всего — лиц, чувств, мыслей. Грудь распирало любовью к князю Олегу: она не вмещалась в Серёжу, подступала к горлу, стекала горячими слезами по щекам. — Твоя душенька со мной, я надеюсь? — улыбнулся Олег, и получил в ответ тихое, но очень искреннее «да».