про полынь, рябину и золу

***

1237 год, Владимиро-Суздальское княжество, окрестности стольного града Владимира.

Он узнал об осаде едва ли не последним. Лишь когда во дворе перед княжеским теремом упал первый снаряд, с грохотом раздробив мостовую. Вести о поражении его князя на поле битвы пришли на седмицу раньше, и все эти дни Серёжа провел в своих покоях между сном и мучительной явью. Олег приходил во сне, а воспоминание о их последнем разговоре — долгих два месяца назад, перед княжеским походом — жгли сердце каленым железом. «Не плачь, душенька моя, — говорил Олег, бережно обхватив его лицо обеими руками, — остановим Орду под Рязанью — и не придется оборонять родной Владимир. Ты и соскучиться за мною не успеешь.» Олег обманул его: город оборонять пришлось, но не от монгольских полчищ, а от его родного брата. Узнав о гибели Олега, Игорь собрал верные ему полки и двинулся на Владимир. Серёжу до последнего держали в неведении, он переживал собственное горе в одиночку, но когда за городские стены полетели снаряды, пришлось брать себя в руки и идти на переговоры. К вечеру зарядил противный мелкий дождь. Защитникам города он облегчения не принес — вода в осажденном Владимире пока была, и в достатке. Еда тоже — этой осенью амбары с зерном заполнили почти полностью. И все же, войны никто из горожан не хотел: гораздо больше их умы занимала Золотая Орда, осаждающая их южных соседей. На переговоры Серёжа надел длинную белую сорочку и коричневый кафтан из тонкой шерсти. Повязал на лоб кожаное очелье, шитое красными нитями, и в пару ему — воротничок с ягодами рябины. Завязанный чуть туже, чем Серёжа привык, подарок Игоря давил на шею. — Затворите за мной ворота, как выйду, — наставлял Разумовский бояр. За стенами шумело войско Игоря Громовержца. Дождь барабанил по крыше княжеского терема. — Пока я не подам знак — не открывайте. Будут угрожать убить — не открывайте. — Как же это? — заволновался боярин Дубин. Серёжа вздохнул, подбирая слова. Он родился омегой, он не мог сражаться, он не воевода, и толку от него при обороне Владимира — никакого. Он собирался пойти переговорщиком, попробовать достучаться до Игоря, образумить его. Даже воротничок, Игорем подаренный, на шею повязал. Не чужие ведь люди, тот наверняка тоже о гибели брата скорбит. — Станут угрожать убить — не открывайте, — твёрдо повторил Разумовский. — Убьют — тоже не открывайте, тащите бочки со смолой и горящее масло, обороняйтесь — делайте все, чтобы отстоять наш город. Сражайтесь так, чтобы наш светлый князь вами гордился. А я попробую остановить кровопролитие. Только когда за спиной у Серёжи с гулким грохотом закрылись городские ворота, он позволил себе бояться. Скользкий страх сковал внутренности. Войско, которое Игорь привел из Суздаля, занимало всю долину и тянулось почти до самого леса. Железо, алые стяги, горящие факелы и конское ржание. Войско щерилось копьями. Поле, размытое дождем и развороченное вражеской конницей, напоминало рваную рану: почвы здесь были глинистые, мягкие. Сапожки Серёжи тут же промокли и запачкались, идти стало труднее. Игоря он заметил сразу: альфа гарцевал на гнедом жеребце в окружении своих дружинников. Серёжа направился к нему, но далеко от ворот города отойти не успел — тот тоже его заметил, пришпорил коня и совсем скоро был рядом. За ним галопом погнались дружинники. — Серёжа, как радостно видеть тебя! — подмигнул Игорь, гарцуя в сажени от юноши. — Кажется, со свадьбы не виделись, а я же не чужой тебе! — И правда, Игорь, не чужие мы друг другу, — Разумовский вежливо поклонился, хотя внутри него клокотала ярость. «Не чужие», — а войско под стены привел, как самый настоящий шакал, едва только ослабела княжеская власть. — Потому поговори со мной, Игорь, прошу. Так ты сохранишь жизни своих людей, а я — своих. — Ну давай поговорим, коли таково твое желание. Игорь спешился, небрежным жестом кинул поводья своему дружиннику. Земля под конскими копытами чавкала, дождь капал и капал, а Серёже, окруженному со всех сторон мрачными суздальскими воинами, становилось все больше не по себе. Для переговоров нужна палатка, а в бесчисленных рядах солдат никакой палатки не просматривалось — только факелы, дождь и копья. — Здесь? — Сережа с сомнением осмотрелся, затем обернулся к воротам. На городской стене появились лица бояр Стрелкова и Бехтиева. За ними — еще знатные горожане. «Спрячьтесь, не выглядывайте», — хотелось крикнуть Серёже. — «Вдруг кто сгоряча выстрелит? Они так близко подошли к воротам…» — Здесь, Лис, здесь. У меня секретов от дружины нету. Красивый воротничок, подходит к твоим алым устам. — Хорошо, — Серёжа прокашлялся. — Я благодарен, что ты согласился на переговоры. Кровопролитие не нужно ни вам, ни нам — наш город не оправился еще от потери своего господина и правителя, моего мужа и твоего брата. Игорь в ответ закатил глаза. — Не желаю слушать эту чепуху. Отвечай, Серёжа, присягнешь на верность мне, князю стольного града Владимира? Подумай хорошенько. Серёжа опешил от подобной наглости. — Ты не возьмешь его! Горожане не отдадут тебе княжеское кресло лишь потому, что ты собрал свое войско и пришел сюда нас постращать. Это варяжская Московия понимает лишь грубую силу, но здесь живут вольные люди. Мы можем обсудить другие возможности, уступки, которые мы можем друг другу сделать. Торговые пути или налоги — скажи, чего ты хочешь? Игорь шагнул к нему и со всей силы ударил по щеке ладонью в кожаной рукавице. Серёжа вскрикнул, чудом устоял на месте. Взор заволокло туманом, в ушах звенело. — За что?! — непонимающе выдохнул Разумовский. — Я пришел на переговоры, ты не можешь… За спиной у него послышался громкий скрежет. Пораженный внезапной догадкой, он обернулся. Тяжелые городские ворота открывались. Медленно, неповоротливо. Неумолимо. — Нет! Закройте ворота! — закричал Серёжа. — Закройте, пока не поздно! Он бросился назад, к воротам, но дружинники Игоря преградили ему путь. — Стой и смотри, — с мрачной торжественностью сказал Игорь, подойдя к нему со спины. — Они не тебя бегут спасать. Он схватил Серёжу за локти и так замер, наблюдая за происходящим поверх его плеча. — Закройте ворота! — снова закричал Разумовский, дернулся в крепкой хватке. Тщетно. Игорь был сложен совсем как Олег, которого Серёжа не мог одолеть даже в шуточном бою, когда оба они дурачились на кровати утром, ожидая, пока проснется княжеский терем. Счастливые то были часы. Теперь Олег мертв, а его брат в шаге от того, чтобы взять город — одни боги ведают, что тогда будет с Серёжей. Между тем, тяжелые ворота открылись — широко, так, что две повозки пройдут и не стукнутся. Зачем? Пощечина, кажется, была условным знаком — таким неразумным было поведение Игоря, что ничего другого в голову не приходило. Но зачем? Все вопросы Серёжи рассеялись, когда он увидел подсвеченную факелом торжествующую улыбку на лице боярина Бехтиева. Стрелков, успевший тем временем спуститься, вышел из ворот, неся в руках что-то небольшое и белое внизу. Серёжа прищурился. Полотенце, а на нем — буханка пшеничного хлеба. — Нет! — взвыл Серёжа. — Закройте ворота! Это измена! Его никто не слушал. Ликующая толпа бросилась к городу. Она смела бы и Разумовского, и держащего его Игоря, но вокруг них стояли конные дружинники. Обогнув их, солдаты ринулись за ворота. — Выкатите бочки! — донесся со стены голос Бехтиева, — Да не эти, а с хмелем и вином для дорогих гостей! Сегодня мы выпьем за дружбу между Суздалью и Владимиром! — Слышал? — прижавшись к Серёже сзади, нахально спросил Игорь. — Мы тоже сегодня выпьем и попируем, но позже. Резкий толчок в спину — и Серёжа упал, едва успев выставить вперед руки, чтобы не нахлебаться мокрой грязи. Безнадежно испорченный кафтан тут же пропитался глиной и землей. Вокруг него, за спинами дружинников, бежали люди. Чавкала под сапогами грязь, дождь не переставал. У ворот суздальцев встречали хлебом, солью и дорогим вином, что хранилось раньше в погребах княжеских кухонь. — Привезите мне ключи от города, — распорядился Игорь, и половина дружинников, которые закрывали Серёжу от городских стен, в тот же миг погнали лошадей к воротам. — Ну что, Серёженька, — продолжил он, обращаясь к юноше, — теперь дело за малым. Ты лежи, лежи, не вставай, — добавил он, заметив, что Серёжа приподнялся на локтях, — смотри на город, отсюда им как раз хорошо будет видно. — Что будет видно? Что ты…? — Да так, одна маленькая уступка, как ты говорил. Городские ворота мне открыли, а ты свои — пока нет. Гром накинулся на него, словно коршун. Придавил своим весом к земле, схватил за волосы, испачканные в грязи. Серёжа закричал в бесплотных попытках выбраться из-под альфы. Игорь встал сам, но лишь за тем, чтобы рывком задрать на Серёже кафтан, а за ним — нижнюю сорочку, оголяя задницу. Шорох чужой одежды прозвучал для Разумовского самым страшным приговором. — Не дергайся, — прорычал Игорь, — я же говорил, что моим будешь. Серёжа не успел даже вдохнуть. В него словно бы раскаленный прут загнали, лоно полыхнуло острой болью. Он заорал, и Игорь, чтобы заставить его замолчать, вжал лицом в грязь, схватив за волосы. — Будешь сопротивляться — отдам дружине, — шепнул ему Игорь, наклонившись к самому уху. — Только посмотри, как они жадно смотрят. И, гляди, на стене — твои бояре тоже довольны нашим маленьким представлением. Они знали, что так будет, отправляя глупого омежку на переговоры: они предали не город, а только тебя. А слово я свое держу, Серёженька. Это — единственная кровь, которая прольется сегодня на поле боя. Сережа не мог даже ответить. В рот набилась мокрая земля, звуки не складывались в слова. Была только боль, ставшая невыносимой, когда Игорь начал двигаться внутри него. Серёжа кричал, срывая голос. Он в страшном сне не мог представить, что переговоры с Игорем — родственником почти, не чужие ведь люди, боги милосердные! — закончатся так. Закончатся лицом в грязи на бранном поле, закончатся кровью и жестокой болью, от которой не вдохнуть, только крик рвется из горла. — Вот так, тварь. А мог сразу мне отдаться, и времени бы не теряли, — забормотал Игорь ему в затылок. — Ну ничего, мы наверстаем. Хорошая омежка, тесная… Игорь вбился до конца, придавив его мощными бедрами, кончил, залив горячим раны, которые сам же ему и нанес. Серёже показалось, что он закричал, но как-то по-другому, нутром. Показалось, что в этом крике вышли вся боль и унижение, а потом в нос ему ударил новый кислый запах — так Серёжа понял, что его стошнило прямо на землю. Игорь встал с Разумовского, больно пихнул ногой по бедру. — Отмойте его, а то весь замарался как свинья, и приведите на пир в исподнем. Мы с омежкой еще недостаточно отметили начало новой дружбы Суздали и Владимира.

***

Серёжу отвели в княжеский терем и передали на руки слуг. Игорь был занят — принимал ключи от города, жал руки боярам Стрелкову, Бехтиеву и остальным. Никто не выступил против. Игоря признали князем Владимира и Суздали, во дворе установили его красный стяг. Горожане, когда Серёжу проводили мимо них в грязи и крови, сделали вид, что не узнают его, княжеского супруга. Те, кто остался к нему добр — омеги из дворовых слуг. Без их помощи он бы не справился. Осторожными, деликатными касаниями они вымыли у него из волос глину и рвоту, теплой водой промыли кровь между ног и переодели в чистую сорочку. Его ни на миг не оставляли одного — должно быть, боялись, как бы с горя руки на себя не наложил. «Нет уж, — с мрачной радостью подумал Разумовский, — не подарю Игорю такого удовольствия. Пока я жив — жива среди людей и память о князе Олеге.» Когда грязную одежду хотели унести, Серёжа вдруг схватился за воротничок с вышитыми красными рябинами, сам не зная зачем. Он не спас его от насилия, не спас бы и от гнева Игоря Громовержца, но он держался за этот кусочек атласа и не мог разжать пальцы. — Простите, светлейший, — пряча глаза, произнес молоденький слуга, — не велено вам верхнего платья давать. Ослушаемся — нас всех высекут, если не хуже… — Пояс дайте, — чужим, холодным голосом отозвался Серёжа. — Не идти же мне на пир неподпоясанным. Так и пошел — в сорочке, босой, зато с красным вышитым пояском и таким же воротничком на шее. Боль не утихла, но из острой превратилась в тупую. Каждый шаг давался с трудом — в разорванное лоно словно кочергу вгоняли, но кровь остановилась, чему Серёжа не мог не радоваться. В большом зале пировали горожане и люди Грома. Ничего путного им приготовить, вестимо, не успели, но из погребов вынесли соленья и копченья, дорогие вина и сласти. Игорь сидел на княжеском кресле, а место подле него пустовало. Когда Разумовский вошел, все взгляды обратились к нему, и вовсе не жалостливые, а колючие. Бояре видели со стен, как Игорь над ним надругался, но смотрели неодобрительно именно на Серёжу, будто бы сами не вытолкнули его за ворота, в пасть Игоревой рати. — Садись, — кивнул ему Гром, хлопнув по столу рядом с собой. — Выпей за здоровье нового князя. Разумовский окинул взглядом залу. Лица вроде и знакомые, но чужие. Те, кто против, молчали, а подкупленные или запуганные суздальским бастардом — смотрели со злорадством. Серёжа прошел к столу, стараясь не хромать, и сел. Смотрел с надменностью поверх голов, не на бояр и не на дружину, и одолевали его удручающие, горькие мысли. Он ведь после свадьбы просил Олега не ставить метку, и тот послушался, не стал неволить. Так до самого похода и не поставил, хотя бояре возмущались, мол, городу наследник нужен, а омега всё немеченный ходит. Метку, как и узел, было возможно сделать только в звериной форме, и именно тогда происходило зачатие. Серёжа Волка боялся, как огня. Олега — нет, но Олег ведь — совсем другое дело, а вот лесной зверь на инстинктах, да еще и такой огромный… Серёжа в своем лисьем обличье был раза в два его меньше и раза в три слабее. В течку всё прошло бы нормально, их обоих бы вела природа, но она задерживалась. А потом Олег ушел в поход. Будь у Серёжи метка — Игорь не посмел бы надругаться над омегой брата, да и знать его бы осудила. Если бы только Серёжа отважился, позволил Олегу провести сцепку, пометить его — да, это на всю жизнь, но разве не любил он Олега? Всей душой любил, и князь ему тем же отвечал. И Волк — да, страшный, большой — но это ведь всё равно Олег. Серёжа вспомнил, как однажды муж пришел к нему в зверином обличье поздно вечером. Он тогда испугался не на шутку, а потом вспомнил, что в тот день Олег много часов провел на кладбище — была годовщина смерти его папы. Волк подошел к нему, запрыгнул на кровать, едва ее не сломав, и положил тяжелую голову Серёже на колени, заскулил так жалобно, что сердце сжалось. Серёжа вплел пальцы в его гладкую черную шерсть и сидел так, понимая, что видеть своего сильного властного мужа уязвимым — драгоценный дар. Рука в кожаной рукавице схватила его запястье, выдергивая из воспоминаний. — Чего сидишь невеселый, Серёженька? — издевательски спросил Игорь. — Не люб я тебе? Аль на пиру невесело? Отвечать Серёжа не хотел — вот еще, разговаривать с душегубом и презренным бастардом, с предателем! — А смотрит-то как гордо, голову задрав, — добавил сидящий рядом боярин Бехтиев, — видать, не усвоил он твой урок, княже. — Ничего, я его научу, как себя надо вести, — глотнув вина, ответил Игорь. — Любую омежку можно научить послушанию, главное знать методы. Серёжа, иди спляши. — Что? — на миг Разумовский подумал, что ослышался. — Потанцуй для нас, милый, — повторил Игорь, — повесели дорогих гостей. — Пусть тебе скоморохи пляшут, — холодно отозвался Серёжа. — А я супруг князя. Не позволю себя так унижать. — Ох, как интересно выходит, — присвистнул Игорь. — Ты, говоришь, супруг князя — а я вот князь. Стало быть, ты мой, омежка. И метку я тебе поставить могу, чтобы до конца жизни ты мне принадлежал. — Нет! — тихо выдохнул Серёжа, разом похолодев. — Пометишь — руки на себя наложу. Разумовский едва не ударил себя по лбу за вырвавшиеся слова. Для него чужая метка и вправду была страшнее смерти, но теперь его мучитель знал, куда давить и чем угрожать. — Тогда попляши, — на бородатом лице Игоря были написаны лишь похоть и веселье. — А мы посмотрим. Серёжа встал, и лоно моментально прошило тупой болью. Он вышел в пространство между столами — босой, в сорочке, с распущенными по плечам рыжими волосами. Музыканты в углу зала затянули какую-то ярмарочную, танцевальную песню, но звучала она уныло. Может, они тоже были омегами и сочувствовали ему — а может, так просто казалось. Каждый шаг причинял боль, но страх чужой метки гнал Серёжу вперед. Одна танцевальная фигура, другая. Он старался как можно меньше перебирать ногами, зато отвлекать внимание на руки в длинных белых рукавах и яркие волосы. — Хорошая омежка, послушная, — одобрительно кивнул Стрелков, глядя на танцующего Серёжу. — Тебе, княже, когда надоест — нам отдай, как знак своей благосклонности. — Нескоро мне такая красота надоест, — с сомнением покачал головой Игорь. — Не раньше, чем я сделаю этой суке щенков. От Олега, говоришь, волчат не родилось? — Нет, княже. Не было у них еще вязки — сами знаете, без этого оборотни род не продолжают. Слыша их разговор, Серёжа успел порадоваться лишь одному — что волчат действительно не родилось. Игорь, без сомнения, убил бы их и подарил бы Серёже волчью шапку — омега видел это в его глазах, чувствовал кожей. Хорошо, что он может мучить лишь Серёжу. Музыка ускорялась, и Разумовский старался не отставать. Тупая боль между ног превратилась в острую — это открылся разрыв. Ноги свело, он сбился с шага, но заставил себя продолжить. Серёжа почувствовал на бедрах кровь, прикусил щеку, чтобы не закричать и не выдать себя. Он не мог показать владимирской знати и захватчикам своей слабости. Он должен был оставаться выше их, смотреть гордо и свысока. К несчастью, кровь на сорочке заметил Игорь. Глаза у альфы расширились, сверкнули красным, он зарычал, но, по счастью, не обратился. Резко встал из-за стола, схватил Серёжу за рукав и дернул за собой. — В спальню, — рыкнул он голосом, полным вожделения. — Быстро! Гости провожали их одобрительными криками. Добравшись до княжеских покоев, Гром швырнул омегу на кровать и резво скинул с себя одежду. — Подожди, Игорь, постой! — Серёжа сел, отгородившись от альфы коленями. — Прошу, приди в себя, послушай! Нельзя — туда… Снова — нельзя. Погоди, пока заживет, иначе… — С чего это мне ждать? — с искренним недоумением спросил Игорь, — ты сейчас уже не такой тесный, как первый раз, по крови войдет хорошо. — Игорь, не надо, — отчаянно всхлипнул Серёжа, и вдруг вспомнил подслушанный за столом разговор, — убьешь меня, не сможешь потом щенят… Я ртом могу, пожалуйста, дай хоть день, чтобы зажило. — Хорошо, — Гром толкнул его назад, забрался повыше. — Тогда соси, милый, и соси так, чтобы мне понравилось. Перед лицом Серёжи закачался член альфы — толстый, крупный, багровый от прилившей крови. По стволу ветвились венки. Серёжа только сейчас заметил, что член был покрыт запекшейся кровью — его, Серёжиной. К горлу снова подступила тошнота, но весь завтрак он уже оставил на поле брани. Разумовский взял в рот широкую головку, напустил побольше слюны, чтобы смыть мерзкий железно-соленый вкус. — Видишь, Серёженька, как получилось. Я говорил, что ты моим будешь, и вот — у тебя снова первая брачная ночь. Только знай, что я — не мой размазня-брат, я с тебя пылинки сдувать не буду. Зубки спрячь! Серёжа счел за лучшее не отвечать. Он принял член глубже, почти до самого горла, принялся сосать — быстрее, сильнее, пусть всё это кончится, и он оставит Разумовского в покое. — Нравится мой воротничок? — Игорь откинул волосы с шеи Серёжи, погладил вышитые ягоды. — Так удобно шею закрывает. Хитрая сука. Ну ладно, и не таких воспитывали. Снимешь его, и я в тот же миг тебя помечу, так что лучше носи, не снимая. Пахло от Грома так же, как на свадьбе — вином, потом и горькой рябиной. Он спустил быстро, и Серёжа проглотил всё до капли, лишь бы не вызвать у альфы гнев. Гром лег, притянув к себе Серёжу. Тот замер в сильных руках. — Хорошо-о, — протянул Игорь, хлопнув омегу по щеке. — Сейчас бы еще раз засадить тебе под хвостик, но раз там всё разорвано, подожду. Вот заживет — проведем вязку, а потом и щенята пойдут. — Нет! — вырвалось у Серёжи. Перед глазами у него встал образ громадного гончего пса с шерстью цвета желудей. Он видел Игоря в звериной форме на охоте, и не мог даже представить, что переживет вязку вот с этим. Олег был вовсе не меньше, но Олег любил его, и был бы с ним осторожен, если бы Серёжа отважился на вязку. — Ты не видел меня в лисьем обличии, Игорь, это невозможно, ты не понимаешь. Без течки ты просто не сможешь… — Ну, ты можешь и не обращаться. Никогда не проводил сцепку с человеком, интересно попробовать. — Как это? — опешил Серёжа. О таком извращении он даже не слышал. — Ты будешь зверем, а я…? — А ты человеком, — подтвердил Игорь. — Только сразу говорю, в звериной форме у меня член побольше будет, и еще узел немаленький. Раз не хочешь обращаться, лисичка, придется потерпеть.