про полынь, рябину и золу

***

1238, завоеванные территории Золотой Орды.

Бек Дракон стоял за спинкой кресла Алтана и слушал, как унижается князь только-только взятого города, на этот раз Владимира. Города Владимира — князя звали Игорь. Он был неплохо сложен, высок и широкоплеч — из таких получались хорошие янычары или мергены (стрелки), вот только Дракон знал, что в войско Улус Джунчи князя не возьмут — он прочитал это во взгляде своего молодого повелителя. Все города Орда брала так: сначала окружала, перекрывала городу воду и торговые пути. Присылала послов, создавая видимость, что монгольской рати конца и края нет, что бы те перепугались и быстрее сдались. Сдадутся сами — не придется тратить на них ни время, ни ресурсы. Так и вышло. Местный князек даже бою им не дал, открыл ворота, позвал дорогих гостей в терем, отдал ключи от города и княжескую шапку — знак его власти — полукруглую, отороченную соболем. На некоторые их традиции Алтан смотрел с удивлением, приподняв тонкую черную бровь, подведенную сурьмой, но Дракон по происхождению был из варягов. Княжескую власть в эти места принесли именно они, они же и княжили над русами долгие века, даже когда королевства славного Севера потеряли былую славу и влияние. Не родичи, но соседи — Дракон понимал их нравы гораздо лучше Алтана. — Великий хан, — позвал князь Алтана. — Какая судьба ждет меня и мой город? За его спиной стояли, опустив бороды, бояре и какой-то мальчишка в белом суконном кафтане. Рыжий — аж глазам больно. Дракон не волновался за своего молодого господина — между ним и поверженным князем была почти половина большой залы, да куча народу. Беки, тарханы, есаулы, а еще темники и тысячники. Это не считая самого Дракона, мимо которого и мышь не пробежит. — Мой город, — поправил его Алтан. Мальчик быстро учился, набирался спеси и гордыни — как и полагалось внуку легендарного Хана Баатара. В нескольких шагах от князя стоял переводчик — белокурый мальчишка, сын кого-то из бояр, знающий язык, на котором говорили в Орде. Дракону переводчик не требовался: до службы семье Алтана он плавал на торговых ладьях по Ладоге и неплохо выучил их наречие. — Судьба моего города зависит от воли его людей. Пожелают служить мне — будут жить, а захотят умереть в великом пожаре — так я исполню их желание. Что до твоей судьбы, русич, предложи мне то, чего я хочу, и останешься жить. Мальчишка перевел слова Алтана, и Дракон не без удовольствия отметил, как побелело у князя лицо. Он нервно дернул за руку юношу в белом, выталкивая его вперед. — Возьмите его! Он супруг князя Олега, что поднял на вас оружие, это он! Я лишь следил за городом после гибели брата! Я никогда… По уничижительному взгляду, который рыжий омега бросил на Игоря, стало понятно, что история здесь гораздо сложнее и интереснее. — Зачем мне твоя шлюха? — скривился Алтан. — Мне нужно твое золото, твоя голова на пике и твоя рать — под моими знаменами. Мы дойдем до северных морей, омоем копыта наших коней в океане и захватим города западных королей, превратим их каменные замки в пепел, а их людей — в рабов. — В качестве подарка, великий хан, — извиняющимся тоном добавил Игорь. Великим называли Баатара, а Алтана величали золотым, но Дракон решил чужака не поправлять. Боярский сынок перевел слова князя. Зрелище Игорь собой представлял до крайности жалкое. Рыжий юноша, судя по лицу, тоже это понимал. — Вам или вашим доблестным воинам тоже хочется отвлечься, благородный хан, вы только поглядите, какой красивый. Он раньше мне постель грел, а я вам уступаю. От сердца отрываю, можно сказать. Он в лисицу обращается… «О, а вот это уже интереснее.» — Золотой хан, позвольте, — вступил Дракон, улыбаясь. — Всем известно, что красота омег вашего народа во много раз превосходит всех прочих омег. Прекрасна их оливковая кожа, черные брови и косы, а глаза — сколько силы в них, сколько огня… — К чему ты ведешь, бек Дракон? — холодно прервал его Алтан. Понял, что таким образом Дракон ему, Алтану, похвалы рассыпал. Умный мальчик. — К тому, золотой мой хан, что я — из варягов, и случается мне тосковать по холодной красе омег моего края, а этот рыжий раб похож на них, словно родился там. Подарите мне его? Князь, обрадованный, пихнул юношу в спину, тот оступился, но не упал. Сорвал с шеи красно-белую полоску ткани — небольшое атласное украшение — и бросил его под ноги князю Игорю, сверкая синими глазами. Плюнул на пол перед ним и отвернулся; от резкого движения распущенные по плечам волосы взвились огненной волной. Прошел к Дракону, гордо подняв голову. Глянул на варяга с вызовом, обдав сладким омежьим запахом — дыня или цветы какие, Дракон не мог разгадать. — Так что, — нахмурился Алтан, окидывая рыжего презрительным взглядом, — нам теперь князя Игоря не казнить, раз он тебе подарок сделал? — Я слышал, великий хан, что вы некоторым покоренным князьям-русичам ярлык на княжение даете, — робко начал Игорь. — Так я согласен — и на дань согласен, — Дубин, ты переводи давай! — и на управление через ваших людей, вы только смилуйтесь… — В трусливом сердце не будет верности, — покачал головой Алтан, дослушав сбивчивую речь переводчика. — В темницу его. Позже решим, что с ним делать. Алтан щелкнул перстнями на тонких пальцах, и стража тотчас скрутила князя и увела его с глаз долой. Остальные знатные жители Владимира, впечатленные расправой над их бывшим правителем, проблем не создавали. Присягали на верность Алтану, целовали ему перстни, отходили. Иногда приносили ценности и подарки. К концу дня вокруг высокого кресла Алтана выросла целая гора подарков. Счетоводы не успевали считать полученное золото и каменья — словом, дань горожане собрали на год вперед. Когда прием окончился, Дракон отвел свой подарок в юрту — самую обычную, обитую войлоком, но располагающуюся рядом с юртой хана — стены той были обиты сукном, и стерегли ее почти дюжина янычар. — Ты сбегать не собираешься? — обратился Дракон к рыжему на его наречии. — А куда? — юноша вскинул голову. — К «милому» князю в темницу? К горожанам, которые меня предали и уже второй раз за год клянутся в верности новому хозяину? Дракон усмехнулся. Омега, да с огонёчком — и откуда он такой взялся? — Не хочу тебя связывать — ну правда, честное слово, не хочу — но мы в самом сердце лагеря, огонёчек. Уж очень много ты можешь шуму наделать. — Нравится владеть теми, кто беспомощен? Нравится, когда не могут сопротивляться? — страха в синих глазах не было, лишь усталость. — Тогда ты не лучше того болвана, что сейчас в темнице. — Ты обо мне ничего не знаешь, — вдруг разозлился Дракон. — Ни что мне нравится, ни что не нравится. Хотел бы себе постельного раба — выбрал бы того, кто посговорчивей, а у меня к тебе дело. Рыжий скептически приподнял бровь. — Дело? — Завтра расскажу, — отмахнулся Дракон, — спать иди. Только руки я тебе все-таки свяжу — от греха подальше. Два узла, один покрепче, другой послабее, и такую же на ноги. Лучше перестраховаться, чем потом бегать за омегой по всей стоянке — засмеют ведь. — Звать тебя как, огонёчек? — Сергей Разумовский, — с достоинством ответил омега. В его запахе не чувствовалось страха, но и заинтересованности тоже — просто сладкая дыня и что-то цветущее. — Буду звать Лисом. Слишком сложные у вас имена. Спи теперь. Дракон вышел из юрты, и ноги сами привели его к Алтану. Господин сидел спиной к нему на циновке, тонкие пальцы в золотых перстнях медленно перебирали мелкие косички. — Позвольте мне, золотой хан, — попросил Дракон. — Знаю, вы уже совсем взрослый, и заплетаетесь сами, но у меня-то руки помнят. К его удивлению, Алтан кивнул, не оборачиваясь, подал ему гребень. Дракон опустился на колени и присел рядом, осторожно провел рукой по волосам. Гладкий черный шелк. Пряный, дразнящий запах молодого омеги. Дракон знал, что ему позволено гораздо больше, чем прочим. Он был при мальчишке много лет, наблюдал, как тот растет, как учится обращаться. Змейка из него получалась очень красивая — тонкая, черная с багряным отливом, чешуйка к чешуйке. Наблюдал так долго и пристально, что возжелал его, и не просто красивое тело — таких много было в Орде и среди полоненных народов. Дракон желал его целиком — душу, тело, кровь и сердце. Желал детей от него — дракончиков или змеек — какая разница? Желал так, что горло сжималось, и знал, что получить не может. — Устал я, Дракон, — тихо сказал Алтан. Варяг от неожиданности едва не подпрыгнул. — Да, золотой мой, день был долгим, — согласился Дракон, расплетая очередную косичку. — Принести вам чарочку — для крепкого сна? — Нет, ты не понял, — жалобно продолжил Алтан. — Я правда устал. Насовсем. К семье хочу, домой. Пусть дед сам свои города берет, сам казнит и милует, сам к северным морям пробивается. Я домой хочу. — Напишите ему, что больны. Или рану какую получили, полегче только, чтоб не сглазить. Он слабости не терпит, но вы важны для него, золотой хан. Пусть наше войско объединится с его, а мы вернемся домой, восстановить здоровье. — Ты согласен поехать со мной? — с сомнением спросил Алтан, оборачиваясь. — Готов отказаться от богатой добычи, от славы и должностей? Я думал оставить тебя наместником в Новгороде, когда мы возьмем его. — Никуда я от вас не денусь, — просто ответил Дракон. — Хоть метлой поганой гоните, золотой хан, не уйду. Алтан смотрел на него, не отводя взгляд. Их лица разделяли, наверное, две пяди, и запах омеги щекотал Дракону нос. Маленький, да такой хрупкий, еще не осознающий почти своей красоты. Он бы мог убить его на месте, и Дракон сам бы вложил нож в тонкие пальчики. Алтан качнулся немного вперед, теплый воздух лег варягу на щеку, но тут же омега снова отстранился и прикрыл глаза. — Косы, — холодно напомнил он, и Дракон вернулся к его волосам, пропуская длинные вороные прядки между пальцами. — Хотя у тебя же теперь новые косы есть, чтобы заплетать. — О чем вы, золотой хан? — Рыжие, — ядовито напомнил Алтан. — От тебя за версту несет этим новым омегой, будто в бочку меда упал. — Действительно, очень сладко пахнет, — скривился Дракон, но потом понял, что для Алтана это прозвучало совсем с другим посылом. — Трахнул уже его? — спросил Алтан спокойно. — Нет, да и с чего бы. Тот князь из него всю душу, кажется, выбил, хочу дать бедняге немного времени оправиться. — Так иди и трахни! — вдруг крикнул на него Алтан. Он резко развернулся, волосы, которые Дракон держал между пальцами, натянулись. Альфа почти сразу разжал руку, но на лице мальчишки всё равно появилась гримаса боли. — Иди, говорю, и трахни! Хватит сидеть тут, лапать меня! Дракон вышел из юрты, переглянувшись со стражниками. Плохой день у повелителя, ничего не попишешь. Звезды светились над юртой крупные, ясные. Лис уже спал, трогательно подложив связанные руки под голову. Дракон прикрыл глаза, вздохнул, раздумывая. Запах Алтана еще был у него в ноздрях, зовущий и пряный. Очаг в середине юрты тлел еле-еле, почти не давая света. Лис лежал к нему спиной, на циновке. Мягкий изгиб бедер напомнил ему Алтана — если бы тот носил белое; если бы тот был рыжий; если бы принадлежал ему, как принадлежит этот. Дракон огляделся. У него где-то в сундуке была эта вещица… Точно. Старая войлочная накидка, навечно впитавшая запах Алтана, лежала у него у укромном месте. Он старался использовать ее пореже, но запах… запах сводил с ума. Держа эту накидку в руках, он прилег позади Лиса, стараясь его не разбудить. Положил руку на талию и спрятал лицо в ткани накидки, чтобы не чувствовать чужой приторно-сладкий запах. Член Дракона, разбуженный запахом Алтана, нагло ткнулся в поясницу омеги. Мерное дыхание Лиса замерло, тело напряглось. — Разбудил, золотце? Извини. Ты тихонько полежи, я нежно, обещаю. Не давая ему и шанса ответить, Дракон зажал омеге рот рукой. Вцепился в челюсть так, что на завтра точно останутся следы. Погладил волосы — пушистые и вьющиеся, а у Алтана они гладкие и тяжелые. Не то, не то, но запах… — Я не хочу делать тебе больно. Я вообще не хотел тебя сегодня трогать. Правда, — забормотал Дракон. — Но ты так пахнешь, пойми… То есть, ты как раз пахнешь неправильно, а он… Лис протестующе замычал в ладонь. — Нет-нет, ты просто помолчи. Я не буду делать больно, я подготовлю, я по слюне. Медленно. Я бы не сделал больно моему золотцу, никогда, я же с пеленок его оберегал… Войлочная накидка заглушала его голос, мысли путались. Темнота и запах позволяла обманываться надеждой. Дракон не смог бы ответить сейчас, чью одежду он задирает до пояса, чьи связанные лодыжки прижимает к циновке своими. Алтана? Лиса? Он развернул омегу на живот, просунул крепкую ладонь между стиснутых ног, погладил между. Юноша замычал снова, отчаяннее, тоньше. Верный своему слову, Дракон щедро смочил слюной два пальца, потрогал горячий вход. — Расслабься, золотце. Я же за тебя любого порву на части, я же и солнце, и звезды, и луну сложу тебе к ногам, и все земные королевства — в пепел, в пепел, по первому твоему слову. Тело под Драконом почти звенело от напряжения. Конечно, это ведь у его золотого мальчика в первый раз, Дракон знал бы, если бы кто-то… Он с пеленок его охранял, конечно, он знает, что у Алтана — никого, никогда. — Я не сделаю больно, не бойся. Это ведь я. Я один могу так тебя любить, никто больше. Нигде ты такой преданной любви не сыщешь, милый, дорогой… Пальцы вошли по слюне свободно. Третий — тяжелее. Горячее тело под Драконом заворочалось, застонало с зажатым ртом. Дракон вытащил пальцы, приставил член ко входу, смазал слюной и толкнулся — медленно, всего на дюйм. Юноша, кажется, перестал дышать. Дракон прижал его покрепче к груди, жалея. — Дыши, золотце, дыши. Я знаю, что у меня большой, но ты привыкнешь. Еще подыши, вот так, молодец. Дракон вошел еще на дюйм. Тугое юное тело принимало его с трудом, но всё-таки легче, чем Дракон ожидал. От тесного жара перед глазами плыли искры. — Я так долго об этом мечтал, золотце. Смотрел на тебя — когда ты зол, и когда милостив, и когда утомившийся — совсем как сегодня — смотрел и сгорал от страсти к тебе. Войдя до конца, Дракон задрал на омеге сорочку спереди и обхватил свободной ладонью член. Подвигал рукой, а затем начал двигаться сам. На руке, зажимавшей рот юноши, почувствовалась влага. — Не плачь, золотой мой, ну что ты. Как мне трогать тебя — быстрее, сильнее? Правильный ритм нашелся почти сразу. Дракон входил медленно и глубоко, а рука на члене Лиса, смоченная слюной, двигалась быстро, поглаживала большим пальцем головку. Омега стонал ему в ладонь — то тише, то громче, когда Дракон толкался чуть сильнее. Голова у варяга кружилась — он упал бы, если бы не лежал, упираясь коленями в жесткую циновку у почти потухшего очага. Он был на небесах.

***

Серёжу разбудила боль в затекших руках и ногах. Его одежда была в беспорядке, задницу саднило, но вполне терпимо. Бывало хуже. На циновке он заметил подсохшую сперму, и вот это было необычно. Воспоминания о прошлой ночи пришли сразу, и Серёжа заозирался в поисках Дракона. Варяг спал на кровати, в паре шагов от него. В юрте стояла беспроглядная темень, а снаружи было тихо — непохоже на утро в военном лагере. — Развяжи меня! — потребовал Разумовский. — Эй, я к тебе обращаюсь, проснись и развяжи — я рук уже не чувствую! Дракон заворочался, сел на кровати. — Чего шумишь? А, сейчас. Когда веревки упали с его запястий, Серёжа облегченно вздохнул, тут же принялся растирать саднящую кожу. — А ноги? Дракон с сомнением хмыкнул. Серёжа закатил глаза. — Да куда я от тебя сбегу, господи боже? Я на дурака похож? Тут только ты трахаешь, а снаружи — весь лагерь. Посчитав Серёжин аргумент разумным, Дракон развязал ему и ноги тоже. — Еще бы помыться… — задумчиво протянул Разумовский. — Весь в твоей сперме, сомнительное удовольствие, что б ты знал. — Ну, пошли на речку. Только быстро, пока мое Золотейшество не проснулось. Снаружи занимался рассвет. У юрт стояли караульные, глухо лаяли псы. Месяц — еще яркий, острый. Растущий. Река несла свои воды к югу, неспешная и серебристая, как грани зеркала. Вода была холодная, кожу жгло, словно огнем, но Серёже огонь всегда нравился. Дракон тоже зашел в воду. Его короткие светлые волосы торчали во все стороны после сна, в ухе покачивалось медное колечко. На мощных плечах ветвились черные татуировки. Выглядел он как-то неуверенно. Быстро ополоснувшись, оба они вышли на берег и натянули одежду. Сели на ствол поваленного дуба. — Так вот, насчет вчерашнего… — протянул Дракон. — Я не обязан оправдываться, но хочу, чтобы ты понял. — Я понял, — отозвался Серёжа, глядя на реку. — Чего уж тут не понять? Только не нужно было давать мне надежду: ты сказал, у тебя ко мне дело, что я тебе не для постельных утех понадобился, а потом — мордой в пол, задом вверх — знаем, проходили. — Я не собирался, правда. И у меня к тебе действительно дело. И потом, ты же тоже кончил? Точно кончил. Значит, тебе понравилось. Значит, ты тоже хотел. Серёжа задохнулся от возмущения. — Как бы не так! — вскричал он, — Я кончил, потому что ты говорил со мною нежно и брал не больно, и я мог представить того, кто люб моему сердцу! — признаваться в подобном было до дрожи стыдно. — Но я не хотел. Я не хотел! — Ладно, — кивнул Дракон. — Но и ты не думай, что попал в легенду про благородных воинов и добрых волшебников. Я люблю другого, а ты похож на него — со спины, и если глаза закрыть. Но выбрал я тебя, потому что ты — оборотень. И омега. — Ты — тоже оборотень? — Серёжа нахмурился. Он не почувствовал этого сразу, хотя от варяга и исходило что-то странное, нездешнее. Пах альфа дымом, золой и каким-то… металлом. Вроде того запаха, какой остается на пальцах, когда долго считаешь медяки. — Да. Об этом позже. Я хочу детей от того, кого люблю, но не знаю, может ли он мне их подарить. У тебя бедра такие же узкие. Если ты сможешь, то и он тоже. Дело у меня к тебе простое. Дождемся твоей течки, проведем вязку. Детей мне от тебя не надо — только вязку. После иди куда хочешь, на все четыре стороны. — Странная у тебя любовь, если… — Серёжа замолчал. Что-то в его словах не сходилось. Какая разница, какие у Разумовского бедра, если вязку проводят в звериной форме? — Я лисом обращаюсь, — предупредил Серёжа. — А ты — кем? В ответ варяг вздохнул. — Тут как раз и проблема, огонёчек. Драконом. Серёжа вскочил, словно его ошпарили. — Что?! Нет! Нет! Дракон дернул его за кафтан вниз, схватил за плечо. — Сиди смирно. Ты же не дослушал. — Чего тут слушать?! Как ты вообще к живому омеге осмеливаешься подходить?! Дракон! От ужаса, Серёже свело живот. Какая, к дьяволу, вязка? Его член в звериной форме, должно быть, как пол-лиса, а узел — с его голову. Теперь всё обретало смысл, но смысл этот был бесчеловечным и жутким. — Который я по счету? — спросил Серёжа, стиснув пальцы на платье. — Сколько омег умерли в вязку с тобой? — Несколько, — уклончиво ответил Дракон. — Но были и те, кто выжил. — И остались изувечены, да. Потому что иначе ты бы уже делал детей своему любимому хану! Что? — тряхнул головой Серёжа в ответ на удивление Дракона. — Нетрудно было догадаться. В кого он обращается? — В змею. Разумовский не удержался. Расхохотался в голос, до слез. — Змею?! И ты мечтаешь провести с ним вязку? Ты больной ублюдок, вот, что я тебе скажу. — А если в человеческой форме? Я должен быть зверем, чтобы выпустить узел, а омеге — не обязательно, я слышал, были случаи, когда они не обращались, а зачатие происходило. «Счастье, что эти случаи такие редкие,» — мрачно подумал Серёжа, вспомнив Игоря-Пса. Из той течки он почему-то ярче всего запомнил желудевого цвета шерсть, набившуюся в рот, горький рябиновый запах и то, что наутро не мог свести ноги. Травматичная и отвратительная вязка, но то был Пес, а это целый Дракон. Дракон означал мучительную смерть, как для лиса, так и для Серёжи. — Какой бред! — воскликнул Разумовский. — Ты не любишь его. Любил бы — не мечтал бы о таком. Гнал бы эти мысли прочь и просто был рядом. Защищал бы его и утешал. А вы, альфы, сплошные эгоисты. Так и норовите засунуть свой узел в омегу, даже если это убьет его. — Не думаю, что у тебя есть выбор, огонёчек. Твой князь подарил тебя мне, а что я делаю со своей собственностью — мое дело, — Дракон разжал стальную хватку на его плече, извиняясь, погладил по колену. — Я, конечно, дождусь твоей течки, мы вернемся с молодым ханом в Сарай-Бату, во дворец — увидишь, он очень красивый. А пока мы ждем — что мешает нам просто делать друг другу хорошо, правда? Серёжа отвернулся. Глаза жгли слезы обиды и отчаяния. Не было никаких сомнений в том, что жить ему оставалось до следующей течки — ни днем меньше, ни днем больше. Он подумал о том, что может быть, увидит Олега на другой стороне — когда всё это кончится. Мысль была приятной, мысль пахла полынью и морозной ночью.

***

Алтан жил во дворце. Таких построек Серёже еще не приходилось видеть: фундамента монголы не строили, зато стены украшали блестящие на солнце изразцы, покрытые разноцветной стеклянной глазурью и даже сусальным золотом. Во дворце Дракон выделил ему комнату рядом со своей. Стены ее были изукрашены росписью по штукатурке, цветы и геометрические орнаменты переплетались в пестрое полотно, которое Серёжа мог рассматривать часами — других развлечений у него всё равно не было. Одежду ему дали узорчатую и закрытую, но свободную. В ней и правда было легче переносить жару. По дворцу гулять разрешали, но на глаза Алтану он старался не попадаться. Спал Разумовский на суфе — днем ее использовали как стол, сидели по-восточному поджав ноги, а ночью — как кровать, разложив одеяла и подушки. После визита Дракона — он был всё таким же болезненно-помешанным на своем господине, а потому брал Серёжу сзади и в темноте, но боли не причинял — наложнику полагалась баня. Гладкие полы ханских бань устилала мозаичная плитка, склеенная белым алебастровым раствором. Здесь было хорошо, хоть и очень жарко. В этой части бань никогда не было альф — их не допускали в крыло для омег, и Серёжа чувствовал себя здесь намного спокойнее, чем в других местах. Поэтому, когда однажды во время купания в залу вошли двое стражников, альфы по виду, Серёжу сковал липкий страх. Его подхватили под руки и вытащили из залы, ничего не объясняя. Наготу юноши прикрывала лишь белая простыня, с мокрых волос капала вода. Разумовского протащили по лестнице вниз, к саду на внутренней террасе с небольшим озерцом, расположенным прямо в сердце дома. — Отпустите! — крикнул Серёжа, стараясь звучать грозно. Получалось не очень: местный язык он выучил достаточно слабо. — Мой господин бек Дракон вас накажет! Это незаконно! — В этом дворце я решаю, что законно, а что нет, — оборвал его холодный голос. Серёжа обернулся. В кресле у воды сидел Алтан в расписном черном халате с золотым шитьем. В руках он держал половинку граната, и брал оттуда по зернышку. Драгоценные перстни блестели на тонких холеных пальцах. — Золотой хан, — Серёжа поклонился, придерживая простыню, повязанную на плече. Внизу она прикрывала чуть выше колена. Вода с рыжих волос капала на узорчатую плитку. Рядом с Алтаном он выглядел, должно быть, жалкой мокрой мышью. — И вот это Дракон себе выбрал, — с презрением произнес Алтан, глядя на Разумовского. — У варягов и правда нет вкуса. — Соглашусь, ваше… — Говори, когда я тебя спрашиваю, — сверкнул глазами Алтан. — Он что, не научил тебя, как надо себя вести? Впрочем, мне до этого дела нет, пусть сам тебя воспитывает. Я хотел лишь посмотреть, что он нашел в тебе. Ничего достойного не увидел. — Он тоже не видит, — осмелев, ответил Серёжа. Что ему терять? Неделей раньше, неделей позже… — Поэтому гасит свет и представляет вас, золотой хан. — Что? — изумился Алтан. Хан подавился зернышком граната и закашлялся. Стражники, стоящие у выхода из сада, приблизились, но он отослал их нетерпеливым жестом. — Повтори. Серёжа выдержал небольшую паузу, для усиления эффекта. — Бек Дракон с самого первого дня берет меня так: разворачивает спиной, тушит свет и обращается не по имени, а зовет ласковыми прозвищами. Золотце. Золотой мой. Золот… — Не продолжай, — бросил Алтан, сжимая гранат в кулаке. На плитку у его ног капнул темно-красный сок, совсем как кровь. — Еще он обещал, что как только придет моя течка, он обратится драконом и свяжется со мной — это же убьет меня, правда? Он говорил, что несколько омег уже погибли в его постели. — Так вот куда исчез тот греческий мальчишка…! — выдохнул Алтан. — Он говорил, зачем ему это извращение — вязаться с омегой в человеческом обличии? — Ради вас, — тихо ответил Серёжа. — Из-за того, что в вашей звериной форме это невозможно, золотой хан, он хочет проверить, возможно ли в человеческой. Алтан отшвырнул половинку граната в пруд, и вода в этом месте окрасилась в розовый. Он молчал минуту, две. Смотрел на Серёжу с яростью, от которой кровь стыла в жилах. — Что ты хочешь за свою честность? Серёжа мучительно соображал. Свободы хан ему не даст, слишком сильна его ненависть, если не ревность. От смерти в драконовых лапах не спасет — зачем ему ссориться со своим лучшим полководцем из-за какого-то раба? Хотел бы варяга наказать — уже бы распорядился. — Скажите, золотой хан, где могила моего мужа князя Олега? — спросил Серёжа. — Что вы сделали с его телом? Похоронили под Рязанью, где полегла его дружина, или забрали сюда, в Сарай-Бату? Я могу прийти на его могилу? — С твоим мужем? — Алтан задумался. — Князь из русичей, да с татарской кровью, тот, которого мы пленили под Рязанью? — Пленили? — беззвучно выдохнул Серёжа. Горло у него сжалось. Почему Алтан сказал именно это слово? Почему не «казнили», не «четвертовали», не «одолели на поле брани»? Алтан встал, поманил стражников. — Дайте ему халат. Серёже сунули в руки что-то алое, пестрое. Он запахнулся, не раздумывая — он вообще не мог ни о чем думать. В голове словно клубился туман от восточных благовоний, ноги стали ватными. — Иди за мной, — бросил Алтан, не оборачиваясь. Они спустились по небольшой винтовой лестнице и оказались в темнице. Серёжа не замечал ничего вокруг себя, ни железных прутьев, ни сырых, почерневших от плесени, стен, ни смотрителя, отступившего назад по знаку Алтана. Он почувствовал запах. Полынь и студеная зимняя ночь. — Олег! — он рухнул вниз, разбив колени о гранитные плиты пола, даже не почувствовав боли, и остаток пути до камеры проделал на коленях. — Серёжа…? — раздался хриплый голос. Годы, проведенные в разлуке, заострили его нос и щеки, но это был Олег. С бородой, в рубище и в кандалах, но это был он. Серёжа рванулся к решетке, а Олег приник к ней с другой стороны, протянув руки сквозь прутья, пока кандалы не звякнули о железо. Серёжины ладони были свободны — они гладили родное лицо, лоб с новыми морщинами и обветренные губы. Разумовский дышал глубоко, и не мог надышаться. — Ты жив! Любовь моя, Олеженька, ты жив! — А ты! Господи, Серёжа, как ты сюда…? Мне сказали, что город взят… — Да, дважды, как и я. Сначала Игорь, потом вот — Орда пришла. Помнишь, ты сказал мне в нашу первую ночь, что мы не всегда властны над своими телами, зато всегда — над душами, помнишь? А моя душа всегда с тобой была. Олег зажмурился, плечи его задрожали. — Я тебя не уберег, родной, прости… Так стыдно — сижу и плачусь своему омеге, а он через пекло прошел. Ты меня утешать не должен, напротив… — Я люблю тебя, — твердо сказал Серёжа, поглаживая колючую щеку. — И когда сильный ты, люблю, и когда слабый. Это я, дурак, метки побоялся, а ты не заставлял. Был бы твоим… — И тебя бы убили, — договорил Олег. — Немеченого омегу можно забрать себе, как трофей от побежденного соперника, а меченный навсегда принадлежит мужу. Игорь бы сослал тебя в монастырь, а Орда, приди она раньше моего братца-предателя… Они бы казнили тебя, Серёж. — Но я хочу. Хочу твою метку, умоляю, пожалуйста, — он схватился за прутья камеры, подергал их отчаянно. — Олег, я никогда так никого не желал, как тебя. Я думал, что потерял тебя. Любимый мой… Только сейчас он вспомнил, что Алтан еще стоит у него за спиной. Хан смотрел на них молча, языка он не знал, но, должно быть, их лица и движения говорили громче слов. — Хватит, — прервал он возлюбленных. — Потом договорите. Что мне с вами делать — вот вопрос. Серёжа сделал над собой усилие, чтобы заново вспомнить язык. — Все думают, что князь Олег мертв, мы панихиду по нему служили. Как…? — Мы не убили твоего князя, — объяснил Алтан, — потому, что его бабка из знатного татарского рода, и мы думали, он нам послужит, но он не хотел нам помогать. Вот и сидит. Не знаем, что с ним делать. — Так отпусти нас, золотой хан, — попросил Серёжа, — Мы клятву дадим, что никогда против тебя не поднимем оружие — я своего альфу вообще больше ни на одну войну не отпущу, и Владимир этот чертов пусть горит синим пламенем, — он зачастил, голос ломался от волнения. — Уедем далеко за море, ты и не услышишь о нас больше никогда. — Как же я вас отпущу? — спокойно спросил Алтан. — Вы — враги мне и моему народу. Серёжа почувствовал подступающие слезы. Зачем тогда — столько счастья сейчас, если Дракон убьет его в течку, а Олег останется в темнице? Зачем столько страданий, весь этот путь? Зачем судьба свела их вновь, когда ни один из них уже не надеялся? — Только сейчас вспомнил, — вдруг добавил Алтан, покручивая на пальце золотое кольцо, — что в моем дворце нет закона, по которому стража бы преследовала сбежавших зверей.

***

Когда на жаркую степь опустилась ночь, на дороге, ведущей в Византию, показались двое зверей. Один из них был крупный черный волк, и в его шерсти проглядывала благородная седина — соль с перцем. Рядом ступал лис. Его густая рыжая шерстка в темноте казалась каштановой, а на загривке поблескивала кровью свежая метка. Позади оставались горькая рябина, зола и золото. Плен и чужие постели. Впереди была темная южная ночь, и в эту ночь они вступали вместе.