The perfect

Что может быть на свете хуже

Семьи, где бедная жена

Грустит о недостойном муже,

И днем и вечером одна;

Где скучный муж, ей цену зная

(Судьбу, однако ж, проклиная),

Всегда нахмурен, молчалив,

Сердит и холодно-ревнив!

Ночным воплями не даёт вырваться наружу защитный талисман. А днем боль души сдерживает недоверие. «Конечно! Он ещё и жалуется!» «Благодарить надо! Да и ругать уж точно не за что!» «Как ты можешь, он же святой человек!» Услышит Вэй Ин в сотый раз, если попробует сказать хоть кому-то. Ему никто не поверит. Ведь кто его муж! Сам Хангуань-Цзюнь! Сокровище Гусу! Второй нефрит ордена Лань! Чистое совершенство. И что он сделал! Ах! Взял за себя заботу о тёмном заклинателе, взял это отродье тьмы в мужья, защитил от всех, дал ему, этому чёртову засранцу Вэй У Сяню, нормальную жизнь! И как он смеет хоть что-то вякать? В его то положении! Вот поэтому Вэй Ин и молчал. Он знал это все. И со стороны может и да, так и есть. Со стороны у него все хорошо, а его претензии надуманы. Всего-то хочется выйти за пределы ордена, хочется не ебаться до потери сознания каждую ночь, хочется поговорить с мужем, хочется быть услышанным хоть раз, хочется, чтобы с его чувствами тоже считались. Ерунда какая. И поэтому каждый день Вэй У Сянь вынужден просыпаться ни свет ни заря в самом ненавистном месте на свете (ну, может после Безночного Города) с нелюбимым человеком и с дико болящей задней частью. Не хотел он в Гусу. Никогда в своей жизни. Ни в первый раз, когда ещё детьми дядя Цзян их с Цзян Чэном отправил сюда на обучение, ни в последний раз, когда его силой втащили в эти стены. В памяти всегда сохранятся эти слова: «Хангуань-Цзюнь, он не хочет идти!» «Подождите, пока наплачется, и втащите его» Как вещь. Вэй Ин и не хотел идти с Лань Чжанем, но тот схватил и не давал возможности уйти. А бывший тёмный заклинатель пытался и не один раз. На свадьбе ему тоже выбор никто не давал. Просто все уже организованно, поднимайся в храм предков. Можно было устроить представление, вырваться и убежать. Вэй Ин так бы и сделал, будь он в своём теле. Но у чёртова Мо Сюань Юя, который не дал спокойно прозябать в загробке и вытащил снова на землю, ядро было настолько слабым, как и тело, что беглого жениха быстро бы скрутили и все же заставили бы кланяться. Вэй Ину не хотелось близости с этим человеком. Никогда. Но опять же, его не спрашивали. «Раз тебя не устроит каждые четыре дня, то давай каждые три?» «Каждый день значит каждый день» И обречённый плач. Больно. Мерзко. Грязно. Отвратительно. Лань Чжань, этот прекрасный нефрит из Гусу, скорее всего сам и не понимал, в чем проблема. Конечно, с ними об этом наверно никто не говорит. А весенние книжки, которые нашёл у него Вэй Ин, идеализируют процесс. Для удобства людей сверху и успокоения их души, нижнему всегда все нравится. Но жизнь — это не весенние книжки. На сухую, пусть и с пальцами, но в траве! А потом в кровати. Мнения Вэй Ина никто не спрашивал. Ему было больно каждый раз, спасало лишь то, что мышцы не успевали принимать прежнюю форму между заходами. Но это не помогало от разрывов и неприятных ощущений. Лань Чжань никогда не заботился об его удовольствии. Лишь о своём. Приходилось делать это самому, что порядком сложно, когда руки стягивает тугая лента. Синяки от этой чёртовой лобной ленты, наверное, никогда не сойдут с запястий. Она стягивает туго, а тело, вместе с руками, то и дело двигается в процессе, сильно натирая. Но Лань Чжаню все равно. Он просто не следит. И не слышит супруга. Как и не слышит, когда сжимает слишком сильно, оставляя на бёдрах, плечах, пояснице, да просто везде, синяки. Синяки, которые болят и на следующий день, вообще-то. Особенно, если надавить на них ещё раз. При всем этом, выйти за пределы Облачных Глубин нельзя. Ни в горы, ни в Цайи. Только на территории. Уж чего боялись, когда запрещали это, Вэй Ин не знал. Но предполагал, что побега. Неудивительно, с такими то условиями. Тысячи правил никак не облегчали жизнь. Единственным, что разрешалось не выполнять, был отбой. И не так, что сиди-гуляй до полуночи, нет. Просто в девять, как и все, в кровать, только не спать, а жёстко ебаться. А Вэй Ин уже и не против отбоя в девять, лишь бы не это. С ним мало кто говорил. Гусу всегда было тихим местом. Запрещены сплетни, запрещён шум, бег, разговоры за едой. Так ещё и самого бывшего Старейшину Илин, ныне просто Вэй У Сяня, сторонились. Боялись его прошлого. А сам Лань Чжань как был без эмоциональной неразговорчивой глыбой, так и остался. Вэй Ин думал, что сойдёт с ума. Шум, как и раньше, приводил к наказанию. А побитое тело никак не освобождало от необходимости «каждого дня». «Ты чахнешь» — сказал однажды Цзян Чэн, случайно увидев его. Ваньин приехал как глава чужого клана, не как друг, на встречу с главой Лань. Случайная встреча и брошенные вскользь фраза и взгляд было единственным, чем удостоил Вэй Ина бывший брат. Оно и понятно. Цзян Чэн его ненавидит, и по делу. Вэй Ин сам бы себя ненавидел, после всего, что натворил. Он еще сам себя не простил себя за шицзе. А Цзян Чэна он ещё и обманывал. Объясниться им не дали, поговорить тоже. Причём У Сянь был уверен, что если бы приехал на Пристань, Ваньин бы его выслушал. Но приехать и поговорить не давал Лань Чжань. Как и принципе выйти. Но с братом Вэй Ин согласен. Он чах, он сходил с ума. Он умирал морально, вдали от всего, что ему было дорого, от всего, что он любил. Умирал, пытаясь делать вид, что не ненавидит свою жизнь и людей вокруг. Скоро он сойдёт с ума. А может и уже. Закрытый отдаленный домик ждёт его и готов принять, навсегда закрыв свои двери.