В подлунном мире только раз

      На пятнадцатую ночь восьмого месяца луна становится наиболее яркой. Согласно некоторым поверьям, это единственная ночь в году, когда богиня Чанъэ встречается со своим супругом. И пока там, в глубокой и безоблачной темной выси, тронутой млечным светом полного диска, кролик толчет в ступе снадобье бессмертия, а на земле люди едят лунные пряники, возжигают для Чанъэ благовония и молят ее об удаче, Вэй Ин с нарастающим трепетом в груди входит в незапертую ханьши.       Внутри покоев бывшего главы ордена царит такой же полумрак и прохлада, как снаружи — в тихой осенней ночи. Здесь лишь от луноликого небожителя исходит мягкое белое свечение, да на низком столике среди россыпи дурманяще-сладко пахнущих цветочных лепестков, почти не рассеивая окружающую тьму, ровно горит чашевидная лампада. И до самого утра, пока она не угаснет, Вэй Ин имеет право касаться своего божества и скрашивать его одиночество.       Лань Хуань сидит перед лампадой на коленях — прямо на голом полу — и мелко-мелко подрагивает. От нетерпения, волнения, холода… Его тело укрыто от жадно всматривающихся глаз Вэй Ина только наброшенным на широкие плечи до прозрачности тонким и призывно приоткрывающим грудь бэйцзы. Красным. Как и чуть разомкнутые губы, подведенные краской, как лихорадочные пятна румянца на нефритовой коже, как отблески огня, отражающиеся в черной глади полураспущенных волос, едва скрепленных шпилькой на макушке, как оттиск солнца напротив сердца… Лань Хуань тоже откровенно смотрит на долгожданного любовника изголодавшимся темным взглядом и рвано выдыхает.       — Вэй Ин… — его имя уже звучит самым честным признанием, и вовсе нет нужды говорить дальше о том, что и без того довольно очевидно: — «Я так истосковался за этот долгий год по жару твоего тела, я так устал от нашей разлуки, я так мечтал снова увидеть тебя…»       — Лань Хуань… — с безграничной нежностью отвечает Вэй Ин. — «Как и я, любовь моя. Я тоже так…»       Они больше не тратят времени, как в первые разы, ни на разговоры, ни на сомнения:       «Ты все-таки вернулся ко мне, не бросил. Но что будет следующей осенью?»       «А ты снова ждал, не забыл меня. Но не успел ли разлюбить?»       Слишком коротка отпущенная им одна ночь, чтобы передать наболевшее и пережитое пустыми, несовершенными, путаными словами. Куда легче и правильней выразить всю полноту чувств, которыми преисполнены их сердца, в искренней и безмолвной близости.       Вэй Ин срывается вперед, стремительным шагом обходит столик, падает на колени и сгребает полуобернувшегося, подавшегося навстречу Лань Хуаня в объятья. Холодный красный шелк с тихим шелестом скользит под его ладонями, спина уступчиво прогибается, а напряженные плечи постепенно расслабляются. Где-то возле уха Вэй Ина неровное дыхание его возлюбленного сбивается на короткий стон: «Солнце мое! Наконец-то рядом, наконец-то тепло…»       Вэй Ин опускает ладони на узкую поясницу, прижимая своего небожителя крепче, и целует в висок, горьковато пахнущий пыльцой и травами, в мученический излом меж угольных бровей, в тонкие до прозрачности веки, плотно сомкнувшиеся от нахлынувших эмоций, в острый нос и гладкие щеки — торопливо — всюду, где подставляется под ласку Лань Хуань, в каждую дражайшую черточку, что он сам хочет напомнить себе, пусть и не забывал никогда. Чтоб уж точно навсегда, наверняка…       Раньше для него и целого часа не хватало, чтобы вдоволь насытиться легкими, порхающими по лилейной коже лица поцелуями, но теперь Вэй Ин спешит скорее прильнуть к алым лепесткам любимых губ и языком собрать между ними сладкий, влажный нектар. Лань Хуань открывается чуть шире, охотно принимая глубже его язык и сплетая с ним свой, позволяя лизать весь рот: и зубы, и десна и щекотно задевать самым кончиком небо. Он сам точно так же с наслаждением лижет в ответ, размазывая по губам Вэй Ина слюну и краску, и дышит в этот отдающий неприкрытым вожделением поцелуй со всхлипами и с жадностью того, кто слишком долго страдал от удушья. Он полностью отпускает себя, обхватывает ладонями затылок Вэй Ина, цепляясь пальцами за алую ленту в волосах, сбивая и без того небрежный хвост куда-то вбок, и обсасывает губы возлюбленного до тех пор, пока те не начинают гореть. Лань Хуань приподнимается на коленях, больше прогибается в спине и позволяет Вэй Ину опустить руки ниже, чтобы взять округлые, напряженные ягодицы, обтянутые лишь одним невесомым слоем ткани. Не разрывая их исступленного поцелуя, тот стискивает соблазнительные округлости, мнет их столь же несдержанно, сколь несдержанно Лань Хуань терзает его рот, а когда пытается немного развести в стороны, чувствует, как их мышцы судорожно поджимаются сильнее. Его затуманенное сознание озаряется внезапной догадкой, и возбужденная плоть резко дергается в штанах от нее…       Вэй Ин запускает пальцы в боковые разрезы бэйцзы, с нажимом проводит по совершенной, гладкой коже до самой ложбинки и не сдерживается от глухого стона, когда нащупывает в ней такой же гладкий, едва согретый теплом дрожащего тела овальный камень. Вэй Ина и самого встряхивает от находки. Как непристойно удерживать этим местом нечто подобное! И для чего? Для того, чтобы быть заранее бесстыдно растянутым и сразу готовым к их грядущему соитию… Нет, Вэй Ин далеко не благочестивый праведник, но иногда ему кажется, что любит он вовсе не небожителя, а демона-искусителя.       С мокрым звуком разомкнув их губы, он припадает к изящной линии белой шеи, а там, внизу, обводит подушечкой пальца чуть маслянистую окружность крупного и, судя по всему, довольно тяжелого приспособления для утех. Он непроизвольно гадает, как долго оно уже находится внутри и из какого камня сделано. Из нефрита… из яшмы? Наверное из яшмы, такой же красной, как зацелованный рот Лань Хуаня в смазанной краске, из которого вырывается очередной всхлип, когда Вэй Ин нажимает на выпуклость камня, отчего тот наверняка упирается обратным концом прямо в средоточие удовольствия. Лань Хуань двигает бедрами вперед, проходясь по ноге любовника своим возбуждением, и сразу снова назад, чтобы ощутить еще один всплеск блаженства. И Вэй Ин охотно его дарит: немного вытаскивает камень, растягивая нежные стенки входа скрытым в глубине толстым стержнем, соединенным с наружной частью более узким перешейком, а потом до упора вставляет обратно, выбивая мелодичный и громкий стон. Лань Хуань подается бедрами вновь и вновь, то вперед, то назад, пока Вэй Ин впивается в его шею засосами и укусами и услаждает снизу все размашистей и размашистей. Вскоре развратная поделка начинает легко выскальзывать полностью и входить назад с не менее развратными звуками и столь же легко. Разработанные мышцы уже едва могут сами удерживать увесистый груз, как бы Лань Хуань ни сжимался, и после еще нескольких толчков с гулким стуком выпадает на пол, выкатывается из-под края бэйцзы, мелькая красным боком и оставляя за собой влажный след.       Вэй Ин отстраняется от возлюбленного — всего на миг — стягивает мешающую ткань с его сияющих, молочных плеч и теперь осыпает поцелуями их, а вместо укатившейся игрушки вставляет в разгоряченное мягкое нутро собственные пальцы, однако на этот раз уже не заводя руку за спину Лань Хуаню, а пропуская ее спереди — между чуть расставленных коленей, чтобы предплечья приятно касался шелковистый мешочек, полный еще непророненного семени. Налитой длинный стебель он пока не трогает, хотя откровенные движения небожителя торопят и искушают вознести его скорее обратно на небеса. Вэй Ин лишь вгоняет глубже свои пальцы — три, а потом и все четыре — и оставляет зубами яркие отметины на безупречной коже.       Когда бедра Лань Хуаня начинают сильно дрожать, а колени — непроизвольно разъезжаться все шире, Вэй Ин без труда подхватывает его и укладывает грудью рядом с лампадой на усыпанный лепестками столик. Вид, что открывается Вэй Ину, распаляет его так, что он тяжело сглатывает и еле сдерживает порыв накинуться на любовника прямо в одежде, только приспустив немного штаны. Он крепко зажмуривается, приводя мысли в порядок, облизывает вмиг пересохшие губы и сглатывает снова. На то, чтобы сбросить с тела все до последней нитки, у него уходит не больше десяти мяо, скорее, даже меньше. Напоследок он развязывает свою ленту, позволяя волосам свободно рассыпаться по спине.       Лань Хуань поворачивает голову, бросает через плечо слишком понимающий взгляд на ленту и сам сводит за спиной обманчиво хрупкие на вид запястья. Алая полоса зачарованной ткани обнимает сперва одно, а затем другое, туго перекрещивается несколько раз и вяжется надежными узлами, чтобы даже небожитель не высвободился ненароком, забывшись в удовольствии. Один из концов ленты ложится на белую ягодицу рядом с открытым раскрасневшимся бутоном, на котором совсем не осталось масла. Вэй Ин сперва думает увлажнить его ртом, но вовремя осознает, что этого будет недостаточно, и тогда он решительно зачерпывает из чаши лампады. Масло в ней горячее и ароматное — пахнет сандалом и еще чем-то очень знакомым, пряным, но Вэй Ин не особо задумывается, чем — тем более, что его не останавливают. Он льет горсть масла прямо в ложбинку.       Лань Хуаня встряхивает от ощущения почти обжигающего жара, стекающего и вовнутрь, и вниз по самому нежному месту, он охает и отворачивает лицо, упираясь лбом в столешницу, но призывно приподнимает таз выше. Вэй Ин смазывает оставшимся на ладони маслом свой перевозбужденный ствол и понимает, почему охнул его возлюбленный, а также вспоминает, чему именно принадлежит пряный запах. Его любимому сычуаньскому перцу. Он закусывает нижнюю губу, чувствуя, как кровь моментально еще сильнее приливает к пекущей на грани терпимого плоти, и неглубоко толкается одной лишь вершиной в Лань Хуаня, вжимая левой рукой его связанные запястья в прогнувшуюся поясницу.       Это абсолютное, совершенно запредельное безумие — заниматься любовью так, но это еще и невероятное блаженство… Жжение усиливает наслаждение до предела, и каждое их соприкосновение внизу сопровождается яркими вспышками подступающей первой разрядки. И если поначалу Вэй Ин не проникает полностью, продолжая еще больше раскрывать бутон крупной головкой, раз за разом выходя и с жаром, разливающимся в животе, наблюдая за его розовой сердцевиной, то позже, когда Лань Хуань начинает подвывать от невозможности получить желанное удовлетворение, он входит до упора. Их бедра соударяются со звонкими, быстрыми шлепками, его лобок хлюпает о масляную промежность, Лань Хуань с горячностью подается навстречу, насаживается так, что темнеет в глазах, и совсем скоро, как только Вэй Ин лишь поверхностно проводит пальцами свободной руки в паху любовника — того сотрясает в ошеломляюще мощном окончании. И во время него, несмотря на основательную растяжку, стенки нутра сжимаются так крепко, что попросту выталкивают Вэй Ина наружу и вынуждают излиться прямо на конец его собственной ленты и на белые ягодицы.       Отпустив тонкие запястья, он приникает губами к покрывшейся искристой испариной и тяжко вздымающейся спине Лань Хуаня, целует выступающие позвонки и острые лопатки, утыкается в порыве невыразимой нежности между ними лбом и, пережидая этот прилив чувств, осязает вибрацию трогательно колотящегося сердца возлюбленного. Спустя целое множество шумных вздохов, оно наконец немного успокаивается, и Вэй Ин позволяет себе опуститься поцелуями ниже, к испачканной коже, которую нужно очистить — небожитель не может вот так оставаться запятнанным…       Он собирает с круглых половинок брызги собственного семени вперемешку с остро-пряным маслом, протяжно слизывает их с крестца и промежности, впуская самый кончик языка в начинающую снова постепенно смягчаться дырочку, до тех пор, пока Лань Хуань не подает первые признаки нетерпения. Судя по стонам, ему однозначно нравится, но то ли одного только кончика мало, то ли измученные колени устали. Вэй Ин решается поверить в первое и, похоже, угадывает, потому что стоит его длинному, верткому языку протиснуться глубже, как любимый издает совершенно умопомрачительный «а-ах», чем вновь разжигает в нем пламя страсти. Вэй Ину одинаково приятно брать свое божество любым способом, но конкретно этот заставляет его просто потерять голову. В том, как ему доверяются в настолько развязном действе, есть некая исключительная сокровенность.       Когда он с громкими причмокиваньями заканчивает вылизывать Лань Хуаня сзади дочиста, тогда спускается еще ниже и обхватывает ртом чуть обмякший мешочек, мягко обсасывает его и выпускает, а потом снова берет, притираясь спинкой языка о каждое из двух яичек… Возлюбленный ерзает грудью по столу, пытается дать лучший доступ, изгибаясь до предела, но ласкать ртом в таком положении его стебель уже становится невозможно. Потому Вэй Ин поднимается и переворачивает Лань Хуаня на спину. Солнце на его груди теперь затмевают мятые цветочные облака, и их удивительный рисунок выглядит до странного прекрасно.       Связанные руки все так же остаются за поясницей, однако распаленного небожителя это нисколько не заботит, куда сильнее он озадачивается тем, куда деть длинные ноги. Они не умещаются на столе, и он сперва сгибает их в коленях, упираясь носками босых ступней в пол, а затем норовит устроить пятки на краю столешницы, но те то и дело соскальзывают вниз. Тогда Вэй Ин обходит стол с другой стороны, становится коленом на столешницу рядом с расплескавшимися по ней волосами, подхватывает эти восхитительные ноги, практически сгибая Лань Хуаня пополам, чуть разводит их, прижимает к его бокам и упирается в точеные икры руками, фиксируя позу. Вот теперь он может ласкать все…       И с упоением принимается за это. Нефритовая кожа его совершенного существа просто создана для того, чтобы клеймить ее жадными засосами, оставляя после них розовые и лиловые распускающиеся соцветия. Вэй Ин старается покрыть ими всю заднюю и внутреннюю поверхность бедер столь же сплошным рисунком, сколь это сделали впечатавшиеся в резко вздымающуюся грудь лепестки. И всего одним слоем не удовлетворяется. Он метит зубами повсюду и лижет, но особо чувствительные места — шелковистые ямки под коленями — лишь невесомо и щекотно трогает губами.       Такой контраст вынуждает Лань Хуаня задыхаться, однако по-настоящему тот теряет способность дышать, когда Вэй Ин наконец спускается по цепочке оставленных им следов обратно к промежности и вбирает ртом истекающий соком стебель. Он плотно обхватывает его, всасывает, продвигаясь к самому корню, и со звучным хлюпаньем быстро выпускает. И снова… Густой вкус мажущих по языку остатков семени возлюбленного проявляется сквозь вкус собственного, и Вэй Ин мычит от удовольствия, сцеловывает с дырочки жемчужные капли, подбирает их по кругу с крайней плоти напряженным кончиком языка, вызывая у Лань Хуаня мелкое трепетание, опять втягивает на всю длину и сглатывает несколько раз подряд набежавшую слюну, сжимая горлом вершину наслаждения…       Если бы у небожителя не были связаны и надежно прижаты к столешнице его собственным весом руки, он наверняка бы уже обхватил затылок Вэй Ина и, увлекшись, быстрыми толчками отлюбил бы его в это глубокое горло до выступивших слез. Не то чтобы подобное не понравилось бы обоим… Вэй Ин от одной мысли течет предсеменем Лань Хуаню на лицо, поэтому задерживает дыхание и имеет себя в глотку резче и быстрее. Но любимый не собирается заканчивать один, он запрокидывает голову, открывает рот и ловит губами налившееся до предела мужское достоинство Вэй Ина. Тот смещается чуть ниже, чтобы проникать глубже и чтобы его тоже приняли горлом, а потом забывается в ощущениях. Лань Хуань все больше твердеет и вздрагивает, глухо стонет и напрягает мышцы живота. Долго он так не выдерживает, впрочем, Вэй Ин тоже. Когда ему заливает рот терпким и вязким, он и сам сотрясается в оглушающем блаженстве, орошая подбородок и щеку любовника, выпустившего в последний момент ствол, чтобы не подавиться. Проглотив драгоценное семя, Вэй Ин некоторое время отходит. Он тычется носом и губами в лобок, в обмякшую плоть и яички, в соблазнительные впадинки по бокам от них, надрывно дышит любимым запахом и погибает от разрывающих грудь эмоций.       Лань Хуань нетерпеливо шевелится под ним, и Вэй Ин отпускает его, помогает сесть. Тот подбирает под себя ноги и поводит плечом, пытаясь утереть об него лицо. Вэй Ин его выручает: поднимает с пола бэйцзы и принимается бережно снимать шелковой тканью каждую каплю и потек. Затем, отбросив ее, неторопливо начинает обирать с влажной кожи груди и спины налипшие мелкие лепестки — один за другим — и порой нарочно пощипывает. Лань Хуань сначала озадаченно приподнимает брови, изумляясь, с чего вдруг его любовник стал таким неуклюжим, а потом, взглянув в его смеющиеся от счастья глаза, понятливо улыбается одними уголками и кивком разрешает ему продолжить.       С каждым разом щипки становятся все ощутимее, и Лань Хуань иногда даже зажмуривается, особенно, если они приходятся на соски. В конце концов, когда лепестков больше не остается, Вэй Ин и сосредотачивается на этих затвердевших розоватых ягодках. Он садится позади возлюбленного на пятки. Раздвинув колени, позволяет ему опереться на свою грудь и снова трогает его возбужденные, раскрасневшиеся соски, выкручивает их, сжимает… Теперь Лань Хуань отзывается всем телом на каждое прикосновение к ним, будто его пронзают мелкие молнии. Он оборачивает лицо к Вэй Ину и находит его губы.       Они вновь целуются целую вечность, тесно вжимаясь друг в друга и дразня. Лань Хуань наконец обнаруживает хорошее применение своим связанным сзади рукам и тоже чувствительно щиплет и ласкает Вэй Ина между ног. Они хотят еще, стремятся пресытиться любовными утехами как можно больше, чтобы позже отголоски воспоминаний грели их остальными ночами, поэтому нет ничего удивительного в том, что они спешат разгорячиться в третий раз. Один оцарапывает пах ногтями — другой задевает ногтями сжавшиеся ягодки, один сдавливает в ладони массивный ствол и начинает водить по нему вверх-вниз — другой с нажимом трет большим пальцем дырочку на вершине стебля, мнет ее и слегка раскрывает… и оба почти до крови впиваются друг другу в губы, все целуясь и целуясь, будто сошли с ума.       Вэй Ин ненадолго отрывается от распухшего рта Лань Хуаня, когда становится уже больно, дает им маленькую передышку, прислоняясь щекой к его взмокшему виску. Прелестные волосы небожителя находятся сейчас в совершеннейшем беспорядке и щекочут лицо, из них вот-вот грозится либо выпасть, либо ткнуть Вэй Ина в ухо шпилька, и он решает сам вынуть ее. Она имеет чуть волнистую, витую форму стержня толщиной с девичий мизинчик и увенчивается полумесяцем в россыпи драгоценных камней. Возможно, в этом есть доля святотатства, но Вэй Ин жаждет увидеть, как столь изящное украшение будет венчать нечто другое… Он облизывает закругленный конец шпильки и, заглядывая через плечо Лань Хуаня, приставляет его к узкому отверстию в плоти.       Шпилька с идеальным натяжением входит в желобок — не слишком туго, не совсем свободно, она трет его внутри металлическими витками и вытягивает из своего владельца трогательный всхлип. Длины стержня как раз хватает, чтобы дойти до основания, и полумесяц теперь в самом деле венчает подергивающуюся от желания плоть. Вэй Ин выпускает ее на несколько мяо из пальцев, любуясь тем, как даже тяжесть украшения не может полностью пригнуть долу стойкий стебель. Он возвращается одной рукой к соскам, второй же — изводит любовника внизу то снаружи, то изнутри. Лань Хуань теряется в том, что чувствует, и порой забывает ласкать в ответ, вскрикивая все громче. Виток за витком шпилька постепенно выходит, затем Вэй Ин возвращает ее обратно и, сжимая в кулаке практически каменное возбуждение, размашисто и быстро двигает рукой. И так по кругу, множество раз… От пронзительного ощущения Лань Хуань совсем утрачивает связь с реальностью, он уже поет стонами и даже не пытается больше ублажать Вэй Ина, лишь обращает на него влажный, едва осознанный взгляд и старается не сводить инстинктивно свои ссаженные колени.       — Вэй Ин… Вэй Ин! — умоляет он, долго-долго заканчивая из-за того, что шпилька мешает выплеснуться сразу и полностью, и из-за самого Вэй Ина, терзающего его до последнего содрогания. А потом медленно закрывает веки и млеет в надежном кольце его рук.       Они сидят так некоторое время, изредка лениво целуясь. Их воспаленные губы пекут, но это поистине такой пустяк… Затем Вэй Ин все-таки вытаскивает из тихо шикнувшего любовника украшение и, отстранившись, развязывает натертые запястья. Лань Хуань, развернувшись, обхватывает его за шею и дает себя осторожно поднять, чтобы отнести в постель и уже там продолжить их изысканные утехи с размеренностью и удобством.       Почти до самой зари они не отпускают друг друга, придумывая все более смелые и фривольные способы ублажения, а когда до рассвета остается не более четверти часа, неохотно расплетают тела из тесных, замысловатых объятий и с трудом садятся на сбитых, пропитавшихся потом и семенем простынях.       Дрожащими пальцами Лань Хуань обводит черты лица возлюбленного, возможно, запоминая их или, может быть, пересчитывая мелкие морщинки в поиске новых… Вэй Ин не знает и не хочет знать. Он пытается проглотить появившийся в горле ком и зажмуривается под этой лаской. Лань Хуань деликатно вытирает с его ресниц проступившую влагу.       — Через год? — шепчет он сорванным голосом.       — Через год… — отвечает Вэй Ин.       — Не плачь, любовь моя.       — М-м, не плачу, еще нет… — он качает головой и открывает глаза. — Позволь, я заплету тебе волосы…       В самый темный миг перед рассветом гаснет на столе лампада, несмотря на то, что в ней еще не догорело масло. Гаснет и сияние, исходящее от кожи небожителя, и ханьши на единственное мгновение погружается в кромешную тьму. Вэй Ин остается в ней один.