Я влюбилась в друга

Затянувшись сигаретой, Юнги лениво поковырял носком ботинка замёрзшую землю, выпуская изо рта клубы горьковатого дыма. Лёгкие приятно покарябало изнутри, а по телу пробежала волна мурашек. Вероятно, это было связано не столько с наслаждением от никотина, сколько с тем, что на улице становилось всё холоднее. Вот Юнги и сбросил с плеч свою кожаную куртку и надел старую коричневую дублёнку. Было тепло, и вероятность простыть снизилась совсем до минимума. Сейчас, стоя около недавно построенного здания с огромной неоновой вывеской на стене «Тату-салон», он до сих пор не до конца осознавал свои действия. Юнги честно не планировал приходить сюда. Не хотел этого. Но после кинотеатра; после того, как Чонгук всячески проявлял знаки внимания в сторону Каыль; после чёрного бешенства, которое сожгло его изнутри — он гуглил: «Чон Чонгук. Место работы. Тату. Салон». И вот он здесь... Бросив практически дотлевшую сигарету на землю и затушив её подошвой обуви, Юнги тяжело выдохнул. Дверь звякнула колокольчиком, когда он вошёл. Внутри пахло стерильностью и чернилами, звучала приглушённая рэп-музыка, а за стеклянной перегородкой сидел... Чонгук. Собственной персоной. С машинкой в руке, склонившийся над клиентом — парня лет двадцати пяти, с волевым подбородком и намертво сжатыми зубами. Рядом с ними маленький мальчик — слишком уж брутальный для своего возраста, в косухе на три размера больше, с банкой бананового молока, зажатой в кулаке — сидел на подоконнике и болтал ногами. — Готово, — Чонгук выключил машинку, снял перчатки и показал свежую татуировку — геометрический волк на внутренней стороне запястья. Клиент кивнул, оценивая работу: — Круто. Болит, конечно, как сволочь! — Заживёт за пару недель, — Чонгук достал из стерилизатора пленку, аккуратно заклеил тату и протянул лист с рекомендациями. — Не мочить двое суток, мазать этой мазью три раза в день, никакого солнца и бассейнов месяц. — Понял, спасибо. Клиент расплатился наличкой, пожал Чонгуку руку и, кивнув Юнги, вышел — звон колокольчика, хлопок двери, а следом тишина... — Хён, смотри! — мальчик тыкал пальцем в эскиз. — Я тоже хочу такую, но с драконом! Чонгук поднял голову, но посмотрел не в ту сторону, куда указывал младший брат. Его внимание привлёк Юнги, который всё это время стоял в проходе и не сводил с него взгляда. Никакого удивления... Только тихий выдох, будто он только этого и ждал. — Мин... Какими судьбами? — кивнул он спокойно, как будто они просто встретились в кафе. Это же было такой «обыденностью» — встречать «недо-парня» своей рыжей подружки, с которой они знакомы чуть меньше месяца. Минхо сразу замолчал, когда тоже заметил незнакомца в салоне. Его глаза округлились от удивления. Словно котёнок, почуявший грозу, он соскользнул с подоконника и прижался спиной к брату, но продолжал разглядывать Мина с детским любопытством. Юнги сжал кулаки. — Работаешь здесь... — Его голос прозвучал глухо, будто доносился из-под толщи воды. Не вопрос — констатация, которую он вынул из себя, как занозу. Чонгук ухмыльнулся, и в этом движении губ было что-то хищное. Перчатки шлёпнулись в контейнер с мягким стуком, антисептик зашипел на столе, оставляя мокрые разводы. — Прикинь, — он растянул слово, наслаждаясь моментом, — так понимаю, пришлось пошарить в интернете? Нашёл что-то интересненькое? — его пальцы играли с флаконом, перебрасывая из руки в руку. Юнги не видел этих движений. В ушах стоял гул, как после взрыва: «Ты знал, что я приду...» Инструменты лязгнули о металлический поднос, когда Чонгук начал раскладывать их для стерилизации. — Не знал, что ты придёшь. — Словно читая мысли, произнёс негромко парень. — Но надеялся. — В голосе не было торжества — только усталая уверенность человека, который слишком долго ждал этого момента. Минхо тихо дёрнул брата за рукав: — Это тот самый?.. Чонгук кивнул, не сводя глаз с Юнги. — Минхо, иди в подсобку, ладно? — Но я хочу посмотреть! — Позже. Мальчик надулся, но покорно пошёл к двери. Брат, несомненно, имел на него сильное влияние. Перед тем как исчезнуть, он обернулся и крикнул: — Она всё время говорит о тебе, мятный ты индюк! Даже когда злится! Дверь захлопнулась. Тишина... Гнев раскалённой волной подкатил к горлу, сдавив его железными тисками. Юнги почувствовал, как кровь яростно стучит в висках, а язык будто прилип к нёбу. — Зачем? — хрипло вырвалось наконец, будто сквозь ржавую решётку. — Зачем она тебе?.. — Голос сломался, не выдержав накала. — Неужели ты и вправду... её любишь? Зачем вообще предпринимаешь какие-то действия в её сторону? Чонгук улыбнулся — без злости, без насмешки. Почти грустно. — Потому что кто-то должен был тебя разбудить. — Ответил лишь на последний вопрос. Он достал телефон, пролистал экран и показал Юнги фото. На снимке была Каыль: она спала на диване, укрытая старым растянутым свитером, который Юнги же и отдал ей два года назад, ведь он ему был попросту не нужен. Рядом — Минхо, который тыкал в неё пальцем и смеялся, но Юнги видел только её — как она прижималась к ткани, словно даже во сне искала в ней его запах. — Она жила с нами совсем немного до её возвращения сюда, — тихо произнёс Чонгук. — Играла с мелким. Спала в твоих вещах. Болтала всякую ересь про тебя. Твердила всё малоразборчиво во сне, что ничего в этой жизни не делает её счастливее, чем собаки и Юнги. Плакала, рассказывая истории про тебя. Смеялась, когда вспоминала вашу школьную жизнь. Много всякого я наслушался про тебя, уж поверь! Воздух вырвался из лёгких Юнги, словно от удара. Он стоял, ничего не видя перед собой, кроме этого изображения — доказательства всей его слепоты. — Зачем... — это было уже не требование, а мольба. — Зачем ты мне это показываешь? Чонгук, достав новую пару перчаток, включил машинку. Она зажужжала, как разъярённая оса. — Садись. — Что? — Хочешь что-то изменить? Сначала почувствуй боль. Юнги посмотрел на машинку. Потом на фото. Потом на дверь, за которой скрылся Минхо. Он неуверенно сел на кушетку. — Что ты хочешь мне набить? — выгнул он брови, глядя за действиями Чонгука. Он молча развернул эскиз. Маленькая рыжая лисица свернулась клубком, точно повторяя позу Каыль на фотографии. — То, что ты так упорно отказывался видеть годами. — Голос Чонгука прозвучал хрипло. — И что всегда принадлежало только тебе. Игла вонзилась в кожу, и боль вспыхнула яркой звездой. Острая. Чистая. Освобождающая. Именно такая, какой и должна быть правда. Каждый удар иглы выжигал ложь, которой он так долго прикрывался. — Ты знаешь, почему она сбежала тогда? — Чонгук вдруг отвлёкся, заглядывая ему в глаза лишь на секунду. В его взгляде впервые вспыхнуло что-то дикое, неконтролируемое. — Не потому что слабая. Потому что ты её сломал. И если ты сейчас снова её ранишь — я лично тебя придушу. Юнги не отреагировал. Выдержал. Принял этот гнев как заслуженное наказание. Промолчал. Потом, когда машинка снова зажужжала, он спросил — тихо, словно проверяя: — Ещё раз, Чонгук... Значит, ты не испытываешь к ней никаких чувств? Почему ты не признался ей, если и впрямь влюблён? Чонгук замер. Потом резко выключил машинку, швырнул её на стол и схватил Юнги за воротник: — Потому что она смотрит на тебя, идиот! — его голос сорвался, горячее дыхание обожгло кожу. — Даже когда ненавидит! Даже когда плачет! Даже когда притворяется, что ты для неё просто воздух! Когда ж до тебя дойдёт то на конец? Он толкнул его обратно в кресло, сжал кулаки, будто борясь с желанием ударить. — Я мог бы сказать ей. Мог бы попробовать. Но она... — он замолчал, провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль. — Она всегда видела и будет видеть только тебя. Пора бы это уже признать, Юнги. Не портить жизнь ни себе, ни другим.

***

В течение нескольких дней Юнги постоянно терзал себя различными мыслями. Однако... ведь это не могло длиться вечно, не так ли? И так уйму времени было потеряно из-за глупых недомолвок и бессмысленных тайн. Необходимо было наконец расставить все точки над «i». Каыль бы откровенно соврала, если бы сказала, что её не взволновало предложение Юнги прогуляться лишь вдвоём. Прежде, до того, как произошло всё это — вечеринка, увиденное в туалете, её побег, — она бы пришла в восторг, если бы мятноволосый друг пригласил её на прогулку без их компании! Но сейчас... она не представляла, как это будет выглядеть. Уровень неловкости должен подняться до максимально допустимых пределов! О чём они будут разговаривать? Было и вправду страшно оставаться с ним на едине... Они договорились встретиться тогда, когда на улице уже успело стемнеться. Холодный ветер пробивал до самых костей, из-за чего девушка давно успела пожалеть, что вышла на прогулку в лёгком пальто, а не в огромном зимнем пуховике. Хоть Юнги и настойчиво предлагал Каыль свою утеплённую дублёнку, заверяя, что он закалённый и в одном свитере ему будет вполне комфортно, Со отказалась от предложения, ведь прекрасно понимала, что Мин сам вот-вот превратится в ледышку. — Предложил бы поесть мороженого, да, боюсь, погода дрянь для такой затеи, — улыбнулся Юнги, растирая свои замёрзшие ладони. — В этом районе есть отличное кафе, где подают кофе. Хочешь отведать со мной по десерту и стаканчику американо? — Давай, — утвердительно кивнула Каыль, утыкаясь кончиком носа в свой мягкий белоснежный шарф, подаренный Чонгуком. Центральная площадь города была непривычно безлюдной. За время короткой прогулки по улице мимо проехало всего несколько машин и один большой автобус. Для оживлённого даже в ночное время Сеула это крайне скудный результат. Юнги шагал медленно, намеренно притормаживая свой шаг, чтобы растянуть эти мгновения. Асфальт под ногами был замёрзшим, осенний ветер шевелил его волосы, но он не чувствовал холода — только жар, что разливался под кожей всякий раз, когда его взгляд цеплялся за неё... Каыль шла справа, на расстоянии вытянутой руки — так близко, что он мог бы коснуться её, просто сделав шаг в сторону, но вместе с тем так далеко, что казалось — между ними пропасть... Его глаза скользили по её красным от холода пальцам; по нервным движениям, когда она натягивала рукава пальто, пытаясь спрятать кисти. Бесполезно. Она дрожала, и это сводило его с ума. Он стиснул зубы, внутренне ругая себя за эту идиотскую дистанцию, за эти не сказанные слова, за эту глупую игру, в которую они играли уже слишком долго. — Кофе отменяется, — он сказал это резко, шёпотом, будто даже не планировал произносить вслух. — Мы идём в магазин. Каыль вопросительно посмотрела на Юнги, слегка замедляясь. Её пухлые губы неконтролируемо дрожали от мороза, а острые коленки, спрятанные под тканью этого проклятого осеннего бежевого пальто, норовились подкоситься в любой момент. — Меня бесит тот факт, что тебя согревает шарф от какого-то там Чонгука, но не согревает что-то от меня. Мы идём за перчатками! Каыль едва успевала за ним — его шаги сразу стали резкими, длинными, будто он пытался убежать от собственных же мыслей. Она влетела в магазин следом, едва переводя дыхание, щёки раскраснелись от быстрой ходьбы и холодного ветра. Тёплый воздух пах шерстью и чем-то домашним, резко контрастируя с ледяным дыханием улицы. Магазин был крошечным, затерянным где-то на окраине, единственным, который работал в такой поздний час. Полки ломились от разноцветных перчаток — вязаных, кожаных, пушистых, с узорами и без. Юнги уже копался в них, перебирая каждую пару с преувеличенной серьёзностью, будто выбирал не аксессуар, а что-то куда более важное. — Эти слишком тонкие, — бросил он, швыряя одни обратно. — Эти… что это вообще за цвет? — другие полетели следом. — Кислотно-голубые!? Уто вообще носит такое? А эти… Он замолчал, заметив пару — тёмно-зелёные, мягкие, с еле заметными рыжими пятнышками, будто осенние листья прикрывали чью-то пушистую спинку. По цвету они были такими же, как её глаза, когда на них падает свет. Того самого оттенка зелёного, который менялся в зависимости от настроения и освещения. Он замер, сжав их в руке. — Вот эти! — его голос прозвучал хрипло. — Надевай. Каыль стояла в углу, прислонившись к стеллажу, глаза блестели от любопытства и чего-то ещё — может, усталости, может, нежности?.. Она взяла их, и её пальцы непроизвольно задрожали. Она разглядывала узор, потом медленно подняла глаза и встретилась с Юнги. В его же взгляде было что-то новое — будто он только сейчас увидел её. Настоящую. После того как он совершил покупку, они снова оказались на улице. Они шли по парку мимо скамеек, на которых лежал тонкий слой инея, будто кто-то рассыпал сахар по чёрному бархату этого вечера. Шли молча, шаг в шаг. Перчатки на её руках казались ярким пятном в этом поблёкшем мире — тёмно-зелёные, с рыжим узором, как её волосы на фоне его коричневой дублёнки. Под шорох опадающей листвы и шёпот ветра, предвещавшего скорый снег (что крайне необычно для начала ноября), они вышли из парка на пустынную улицу. Фонари мигали, будто вот-вот погаснут. Где-то впереди виднелась закусочная, но Юнги даже не смотрел в её сторону — пальцы в карманах куртки сжимались в кулаки от смущения. — Ты... — он начал говорить, но тут же запнулся на месте, а следом опустился на корточки, будто бы поправляя шнурок на своей обуви. — Тебе стало чуть теплее? Каыль задумчиво посмотрела на обновку на своих руках. — Кажется, да. Хотя... — она потёрла нос, и в морозном воздухе появилось небольшое белое облачко, — пальцы всё ещё холодные, — и ведь не скажешь же, что они такие вовсе не из-за приближающихся заморозков... — ничего, быстро согреюсь. Они снова зашагали, но теперь между ними висело неловкое молчание, густое, как туман. Юнги чувствовал, как вопрос поднимается из глубины, цепляясь за рёбра по пути наружу. — Эм... — Он с трудом сглотнул, будто слова застряли в горле. — Ты сегодня говорила с Чонгуком? Девушка слегка нахмурилась, будто пытаясь вспомнить. — Вроде нет... А что? Юнги потёр ладонью затылок, избегая её взгляда. — Это, вероятно, прозвучит странно и неожиданно, но... могу я спросить? Что ты чувствуешь к нему? Что ты чувствуешь к Чонгуку? — зачем-то повторил, хотя был уверен, что она сразу всё поняла. — Чего? — переспросила Каыль, удивлённо хлопая длинными ресницами. — Что я чувствую к «кому»? — Не притворяйся глухой... ты всё прекрасно слышала. Каыль прекратила свой шаг, остановившись на месте прямо под тусклым светом ночного фонаря. Юнги тоже встал рядом, выжидающе глядя на подругу. Время шло, а они так и стояли в какой-то подворотне, не отводя друг от друга заинтересованных глаз. С неба упали первые крошечные снежинки, оседая на земле и на их одежде... — Я так понимаю, мы тут надолго... — тяжело вздохнула Со, проверяя время на своих наручных часах. — Я не понимаю... ты чего-то ждёшь? — Жду. — Чего? — Пока до тебя дойдёт. Юнги скрестил руки на груди и сморщился, не понимая смысла в этих глупых играх. Он вполне прямо спросил, почему бы просто не взять и ответить? — Хоть намекни, — процедил он сквозь зубы, не отрывая взгляда от лица напротив. — Чонгук тебя не должен волновать от слова совсем. Спроси про другого человека. Каыль ощутила, как в висках застучал пульс, а горло сжалось от горячего противного кома. Она резко сорвала с шеи шарф — шерсть вдруг стала колоться как тысяча игл! Стало душно, даже несмотря на холод и снег, падающий с неба хлопьями. — Ты... — её голос сорвался. — Ты правда не видишь? Он молчал. — Что ж... Тогда ты просто слепой либо притворяешься! — холодная и резкая речь Каыль зазвенела в морозном воздухе, прямо как бьющееся стекло. — Ты действительно не видишь, что ты — тот самый парень, вокруг которого крутится вся моя чёртова вселенная? Юнги застыл, его будто ударили током и сразу же окатили ледяной водой... — Каждый твой взгляд — как нож под рёбра. Ты пахнешь дешёвыми сигаретами и пыльными книгами, и, о Боги, я ненавижу этот запах!.. потому что узнаю его в толпе за километр. Пауза... Снежинки медленно таяли у них на ресницах. — Я ненавижу твои дурацкие мятные волосы... — она швырнула в него небольшим комком из талого снега, успевшего осесть на грязном асфальте, — эту уродскую кожанку... — ещё снежок, — твой проклятый смех, когда ты пьяный... — третий снежок попал прямо в грудь. Юнги не уклонялся. Принимал каждый удар. — Я ненавижу, — её голос превратился в шёпот, — что люблю тебя... Даже когда ты знакомил меня со своей девушкой. Даже когда я застала тебя в этом туалете. Даже когда ты смеялся надо мной. Даже сейчас, когда ты стоишь и смотришь на меня, как на сумасшедшую... Слёзы наконец побежали по щекам, оставляя ледяные дорожки. — Вот. Сказала. Можешь ржать теперь. — Её голос дрогнул, будто тонкая нить, натянутая до предела. Это было далеко от того идеального любовного признания из романов, где слова бегут изо рта, как мёд, а герои красиво замирают в лучах заката. Нет, это было скомкано, неловко, вырвано из груди с той же грацией, с какой выдёргивают зуб!.. Но они и не были героями романов. Их любовь не снимали на плёнку, не описывали витиеватыми метафорами. Они были слишком настоящими — с неровным дыханием, с неидеальными чертами, с теми самыми мелкими недостатками, которые в кино вырезают монтажом... Даже признание, вон, не отличается особой красотой! За все эти годы влюблённости можно было бы выбрать более утончённый вариант. Он не ответил сразу. Воздух между ними сгустился, как ноябрьская дымка, и в этой тишине было что-то щемящее. Неловкость? Да. Страх? Возможно. Но ещё — правда, голая и неудобная, как первый снег, который всегда приходит не вовремя. Юнги не засмеялся. Не отвернулся. Понимал, что привычная защита в виде шутки и впрямь больше не сработает... Он шагнул вперёд — неуверенно, будто боялся, что она рассыпется, если он вдруг до неё дотронется. — Каыль... — его пальцы дрожали, когда он поймал её ладонь. — Не надо, — она попыталась вырваться. Но он притянул её к себе. Нежно. Крепко... — Я дурак, — прошептал он ей в волосы. Она ударила его в грудь — слабо, без особой силы. А потом вцепилась в куртку, как будто боялась, что он исчезнет... как же она этого не хотела... Снег падал. Терялся в волосах. А они стояли, два идиота, которые наконец-то перестали врать. И всё вдруг стало на свои места. Как будто так и должно было быть. С самого начала... — Почему ты сбежала? — Ты всё знаешь. Ты видел меня в ту ночь... Я не могла дышать рядом с тобой. — Я не хочу терять тебя снова. — Он еле ощутимо коснулся губами её лба. Это было не громкое «люблю», но для них — чёртова революция!