Неизменное

Большее тянется к малому, К полному тянется пустота, Ты — вся вселенная, ты неизменное. Все и ничто, Навсегда. Ясвена — «Я буду с тобой»

Каждый день, пока солнце ещё не вошло в зенит, к шустрому ручью у подножия пышного вяза стекаются водоносы. Среди них обязательно появляется он, низенький и такой худющий, в чём только душа держится. Исправно наполняет кувшины и без единого звука взваливает истёртое коромысло на хрупкие плечи. Воздух горячеет стремительно, мальчик сутулится, коромысло кренится, но ни единая капля не касается земли. Он хмуро ровняет грубую деревяшку, царапающую плечи, и упрямо идет вперед, к городу. Эрвин провожает его, и лёгкий ветер мягко подхватывает смоляные пряди на затылке мальчишки. Назавтра он возвращается, и Эрвин знает, что послезавтра тоже увидится с ним. Стоит лишь маленькой фигурке мелькнуть на горизонте — внутри всё замирает в ожидании. В этот раз он припозднился: солнце уже палит нещадно, а он с непокрытой головой. Макушку печёт, и мальчик устало утирает свободной рукой пот со лба, во второй держа связанные ремешком бадьи. Сегодня он отчего-то кажется ещё меньше, и Эрвину отчаянно хочется спрятать его от нарастающего жара. С выдохом мальчик плюхает бадьёй оземь и что-то сердито бормочет, наклоняет вторую, чтобы зачерпнуть воды, но оскальзывается. Ветка достаточно длинная, чтобы дотянуться до него, и мальчик успевает что есть сил вцепиться пальцами в шершавую кору. Древесина оказывается приятно тёплой и чуть пульсирует, мальчик от удивления едва не отдёргивает руку. Эрвину сей же миг делается радостно, он незаметно вытягивает мальчугана, и тот, покачнувшись, оседает на траву. Успел, хорошо-то как. Крона такая густая, что способна надежно скрыть своей уютной тенью даже воинский отряд. Мальчик дышит часто и льнёт спиной к прохладной коре, и Эрвин рассматривает своего визитёра, зная, что тому невдомёк. Листья шуршат в вышине, их мягкий шелест похож на дыхание. Эрвин день ото дня ждет каждой их встречи. Он уже потерял счёт годам, да и к чему считать? Но теперь, наблюдая за своим гостем, Эрвин снова начинает сознавать, как скоротечен людской век. Дни сливаются в недели, недели в месяцы, мальчик постепенно взрослеет. Хрупкий взъерошенный птенец почти незаметно превращается в подростка. Он по-прежнему тонкий и маленький, хотя может постоять за себя. Но не в этот раз. Их семеро. Семеро на одного. Эти семеро мысленно превращаются в семь сотен персов против горстки уцелевших солдат Эрвина. По листве проходит мелкая дрожь узнавания. — Эй, ты! — Голос рассекает воздух, насмешливый и резкий. — Куда ты делся, крысёныш? Выходи! Самый рослый из семёрки шагает широко, голова горделиво вскинута, его прихвостни держатся чуть в стороне. Мальчик притаился за скалистым выступом, но укрытие ненадёжно — ещё десяток шагов, и он будет как на ладони. Он шарит взглядом вокруг, торопливо соображая, и тут же, не дожидаясь, пока гимназисты его раскроют, кидается к дереву. Выемка у самых корней как нельзя кстати — мальчик помещается туда целиком, и Эрвин снова вздыхает: какой же он тоненький, точно побег, и гибкий, как лоза. В тени густых ветвей проще затаиться, мальчишка даже дышать перестает. — Как сквозь землю провалился. Голос раздаётся совсем близко, насмешливый тон окрашен раздражением. Эрвину хочется укрыть мальчика от злобных взглядов, листва на ветвях предостерегающе шумит. — Перикл, оставь, — слышится другой голос, слегка взволнованный, — подумаешь, удрал. Ты дал ему понять, кто тут главный. Пойдём отсюда, старик снова будет браниться. Тот, кого назвали Периклом, невнятно ворчит и вдруг, чуть отойдя, со всей силы обрушивает на ствол удар пяткой. По месту удара проходит дрожь, но и Эрвин в долгу не остаётся. — Ай! — вскрикивает мальчишка, обеими ладонями хватаясь за щеку. Пол-лица теперь украшает длинная алая полоса, на ней бисеринками выступают капли крови. — Что за… — Идём, дурное тут место, — озираясь по сторонам, тянет его за собой один из семёрки. Остальные мальцы выглядят встревоженно — как же, вожаку прилетело невесть откуда, значит, им тоже стоит опасаться за свои шкуры. Ветер в долине усиливается, ветви вяза скрипят грозно и укоризненно. Дерево отбрасывает наземь густую тревожную тень. Подите прочь, вам здесь не рады. Стоит гимназистам убраться восвояси, мальчик, доселе бесшумно лежавший в лоне переплетенных корней, оживает. Выбирается осторожно и садится. Маленькая ладонь касается узловатых сплетений слегка робко, благодарно. — Спасибо, — голос звучит приглушённо, будто им нечасто пользуются. — Снова выручил меня. Ладошка задумчиво ведёт по шершавой коре, под которой занимается что-то новое — мягкое, трепетное. Там, где мальчик касается, становится тепло. Ветви сами собой тянутся коснуться в ответ, молодая листва на самых кончиках дотрагивается до тёмной взъерошенной макушки, скользит по краю ушной раковины. Мальчик в ответ улыбается краем губ, чуть скованно, словно для него улыбка тоже внове. Солнечные лучи проникают в просветы меж ветвей и тонким кружевом ложатся на худые плечи, покрытые мешковатой туникой. Кругом ни души, на долину снисходит блаженная тишина. И Эрвин думает, что готов провести так ещё несколько вечностей подряд.