Неизменное

Леви может чётко разделить свою жизнь на до и после. До он не видел снов, каждая ночь приносила лишь временное забытьё. Он проваливался в дрёму без сновидений лишь на тот краткий миг, когда дыхание матери выравнивалось. И то спал беспокойно, каждый раз вздрагивая от любого шороха. Кушель дрожала от лихорадки на тощем тюфяке, порой она не узнавала Леви, и оттого ему становилось ещё больнее. Он не до конца смирился с тем, что матери не выкарабкаться, что рано или поздно она сойдёт в туман небытия. Да и разве можно окончательно принять неизбежную смерть той, кто даровала тебе жизнь? Ненадолго спасают только походы к дальнему ручью за водой. За горстку медяков Леви приходится волочь на себе тяжеленное коромысло, которое кренится то на один бок, то на другой. За пару пролитых киафов непременно следует наказание — две звонких оплеухи. За разбитый кувшин или прохудившийся бурдюк — дюжина ударов плетью. Леви ухитряется не уронить ни капли и бит бывает редко, каждую заработанную монету он бережно прячет за пазуху — будет чем расплатиться за кров, и на большую лепешку с маслом останется. А если в саду у хромого Хариппа поживиться парой груш, то и вовсе пир. Леви задумчиво закусывает костяшку пальца — опять останется след и будет зудеть — и, взвалив на спину бурдюки и пустое коромысло, мчится по скалистым тропкам к заветному месту. Мало кто ходит туда, предпочитая прохладной чистоте родника воду из общественного фонтана, которая скрипит на зубах и отдаёт какой-то гнилью. У Леви есть веская причина, по которой он до полудня стремится в долину, лежащую в предгорьях Пелиона. Ведь именно там его всегда ждут. Леви любит возвращаться в долину, когда схлынет жара. Быстрые ноги, обутые в потёртые сандалии, несут его к одиноко стоящему вязу. Пыльная тропинка сменяется манящей зеленью, которую едва-едва тронуло дыхание осени, и легкие наполняет аромат прогретых солнцем трав. Сплошное удовольствие после душных рыночных рядов и затхлых стен их с матерью крохотной комнатушки. Он ускоряет шаг, и вскоре ему открывается знакомый вид: небольшая пологая долина, словно заключённая в рамку из холмов, поросших мелкими деревцами и приземистыми кустарниками. Посреди неё, в этой безмятежной тиши, стоит большой вяз; его мощные корни крепко впаяны в землю, а раскидистые ветви словно обнимают пространство вокруг. Тень, которую он отбрасывает, расстилается на несколько стадиев, и Леви думает, что под деревом в жару легко мог бы укрыться целый гурт овец, ещё и пастуху места вдоволь бы осталось. Он почти бежит навстречу уютной прохладе и, спешно сбросив сандалии, усаживается у выступающих корней, с наслаждением вытягивая гудящие ноги. Спиной он прислоняется к стволу и сквозь тонкую заношенную ткань туники чувствует приятную шероховатость дерева. Леви прикрывает глаза и едва слышно шепчет: — Ну, здравствуй. Пальцы одной руки сминают шелковистую траву, а другой — приветливо трогают кряжистый корень, выломившийся из земли. Леви выдыхает, не открывая глаз, лишь слушая, как в вышине шуршит листва, словно тоже с ним здоровается. Постепенно расслабляясь, он отдаётся в руки спокойного сна. После того, как Леви стал частым гостем в долине, его безотчётно тянет задержаться подольше и, лежа под вязом, вкусить освежающей прохлады, идущей от ручья. Каждый день он стремится поскорее закончить свои дела, заскочить на рынок, а затем к матери, чтобы убедиться, что она хотя бы поела, а затем упорхнуть обратно. Туда, где его словно кто-то ждёт. Словно кто-то беззвучно зовёт, нуждаясь в его, Леви, компании. И Леви приходит. Садится прямо на мягкую травяную подстилку и, размеренно дыша, впитывает всем своим существом струящийся в воздухе покой. Неизбежно сон овладевает им, и Леви покорно подчиняется. Ведь лишь здесь его не гложет извечная тревога, которая ночами накатывает удушливой волной, хватая за горло. И, о чудо, Леви начинает видеть сны. Это не скомканные обрывки пережитого за день (каждый день одно и тоже, скука смертная) — напротив, во снах Леви будто приоткрывает дверцу в чьи-то воспоминания. Сначала ему кажется, что это какой-то морок — мало ли что жрецы сжигали на жертвенниках; Леви запросто мог надышаться, пока помогал наводить чистоту в храме. Но постепенно Леви смягчается, настороженность уступает место любопытству, и он позволяет себе смотреть. Он вдруг оказывается в комнате или, скорее, в шатре — его выдают обтянутые кожей стены. Полумрак скрадывает обстановку, и Леви видит лишь освещённый небольшой лампадой уголок у низкого широкого стола. За ним, среди обилия свитков и карт, восседает мужчина. Во всем облике читается усталость: плечи обречённо набрякли, голова опущена низко (разве можно так что-то разглядеть?), губы безмолвно шевелятся, словно мужчина стремится затвердить наизусть что-то крайне важное. Леви смотрит на его лицо — в неверном свете оно, кажется, не имеет возраста: темнота заостряет и без того точёные черты, профиль мужчины словно высечен из мрамора. Лишь волосы, лежащие в лёгком беспорядке, мягко сияют, как ни одна из виданных Леви драгоценных безделок, что украшают шеи вельмож, приносящих дары в храм. Волосы — точно жидкое золото, так и манят прикоснуться. Леви тянет руку, забыв, что всё это ему снится. Его секундный порыв перерывают шаги, миг — и после краткого стука в шатер, низко склоняясь, заходит рослый мужчина. Он так и не снял шлем и кирасу, отчего вид имеет грозный, вкупе с хмурым лицом. Потирая короткую русую бороду и усы и как будто принюхиваясь, он подходит к сидящему за столом и вручает ему небольшой свиток. Златоволосый молча кивает вошедшему, подняв взгляд. Глаза обжигают вопросом, и Леви невольно вздрагивает под этим взглядом. Мужчина забирает свиток, лёгким движением ломает печать и скользит взглядом по строчкам, мрачнея ещё пуще. Отложив послание на край стола, прямо поверх своих карт, он переводит взор на визитёра и что-то неслышно ему говорит. Отдаёт приказ. Тот резко кивает, прикладывает кулак к сердцу и быстро покидает шатёр. Мужчина снова берёт в руки письмо, теперь Леви не может видеть его глаз — он отвернулся и сел вполоборота, лицо скрыто в тени. Лишь поза выдаёт отчаяние, навалившееся на плечи. Леви выталкивает из сна резко, словно кто-то дал тычка в спину. Дыхание сбивается, и он тратит несколько мгновений, чтобы освоиться, понять, что больше не спит. Кто этот человек? Леви впервые его видит. Военные, да ещё и такие, как этот, в их трущобы не забредают, да и в храмах обычно их не встретишь. Разве что он видал его где-то на рынке, но разве всех упомнишь в этой пёстрой толпе? Леви трясёт головой, пытаясь прогнать остатки сна, но ум неожиданно ясный, словно умытый дождем. На кончиках пальцев всё ещё живо желание дотронуться до прядей, позолоченных светом, и Леви сжимает кулаки, впечатывая неровно обрезанные ногти в мякоть ладоней. «Я забуду о нём к вечеру», — твердит себе Леви, выбираясь из сонной тени навстречу медленно угасающему дню. Никогда ещё он так не ошибался. Леви становится старше, детские тревоги и неурядицы растворяются, как дым костра в холодном воздухе, а на их месте вырастает цепкое стремление к свободе. Свободе от тесных стен, пропитанных бедняцким отчаянием, от узких улиц, сдавливающих тело в тиски. Лицо покойной матери размывается перед глазами, но вовсе не от слёз — Леви запретил себе плакать. Или этому его научил Кенни? Кенни, который коротко мелькнул в его жизни и исчез, словно его и не было никогда. А может, Леви и вовсе его выдумал. Как выдумал того странного златоволосого мужчину, который теперь почти каждую ночь проникает в его сны. И Леви смотрит, потому что ему дозволено. Не будучи суеверным, он не придаёт значения этим видениям. Подумаешь, раньше его ночи были черны, а теперь их озаряет этот человек. Первой заметила Изабель. Леви только что вернулся и задумчиво раскладывал нехитрую снедь, которую удалось добыть — не всегда честным путём, зато проверенным. Он всё чаще теперь отлучался среди бела дня, заявляя, что ему нужно «подумать». О чем тут думать, ворчал Фарлан. Он на свой манер переживал за Леви, которого считал названным братом. Тот помог ему отбиться от какого-то ворья близ Волчьих холмов. Фарлан же смекнул почти сразу, что ему повстречался не простой сердобольный прохожий, а человек, о котором слухи ходили и за пределами Анхезма. Леви считался в узких кругах своим, его опасались и уважали, несмотря на юный возраст — на исходе этой зимы ему минет шестнадцать лет. Злые языки болтали, что он сын шлюхи из трущоб, спесивый мальчишка, выкормыш местного головореза. Болтали украдкой, конечно, но Леви дела не было до этих крыс. Своим нелюдимым видом он отнюдь не кичился, но и душу распахивать всем подряд не спешил. Когда в их странной семье появилась Изабель, Леви оттаял немного, хотя стал задумчивее и больше молчал. Изабель для них с Фарланом была как освежающий глоток воды посреди пустыни, совсем ещё девчонка, яркая, шумная, честная, острая на язык, прямая как стрела. И внимательная, что храмовый оракул. Бывает сядет над душой и глядит, не мигая, хоть тресни. Смотрит-смотрит, глаз не сводя, а то и вовсе прицепится и ходит следом как назойливая кошка, пока Леви на неё не шикнет. В этот раз Изабель штопала циновки, сидя в углу, но то и дело кидала острые взгляды на братца. Леви фыркал на это прозвище, но Изабель упорно звала его только так и никак иначе. Братец её настораживал, странный он стал, будто сам не свой. Бывает явится домой, побродит-побродит и спать ложится. А во сне мечется, пальцы комкают простынь, лицо — застывшая маска. Но порой сны ласковы, как молодой ветерок, и Леви дышит размеренно, иногда шевелит губами, словно зовёт кого-то по имени. Иногда еле слышно стонет, но не от боли, а как-то иначе, Изабель ещё рано думать про такое. После этих снов он мягкий и расслабленный, к нему можно запросто подойти и напроситься на объятия — не откажет, наоборот, протянет руку и потреплет рыжую копну. Изабель любит, когда братец такой, едва сама не мурчит, сидя рядом. Но чем ближе зима, тем мрачнее становится братец Леви. По пальцам можно сосчитать все мгновения его добродушной ласки. Из тонких пальцев выскальзывает круглобокая хурма и укатывается под стол, а Леви и не замечает. Он стоит, сильно хмуря брови — морщинка вот-вот рассечёт переносицу надвое — и бездумно смотрит куда-то за грань видимого. Изабель вся подбирается, братец её пугает, когда делается вот таким. Она выжидает несколько минут, не спуская внимательных глаз с его напряжённой фигуры, и встаёт, отложив шитьё. Невесомое прикосновение к руке, кожа у Леви сухая и на удивление холодная. Но Изабель старается привлечь внимание, мягко растормошить. Её настораживает, что Леви всё чаще витает где-то не здесь. Хочется достучаться, выманить его из дрёмы наружу, обратно в осязаемый и понятный мир. Леви отмирает, ощутив тёплые бережные пальцы. Спустя миг в его глазах загорается искорка узнавания, черты лица смягчаются. Он наклоняет голову чуть вбок, словно спрашивая. Изабель глядит в упор и, сжав руку чуть крепче, громко и торопливо шепчет: — Пожалуйста, братик, — голос подводит, Изабель вдыхает глубоко и продолжает, — разреши помочь тебе. Леви непонимающе смотрит в ответ, позволяя маленькой ладони отчаянно сжимать свою холодную руку. Помочь? Разве ему нужна помощь? Он медленно качает головой и равнодушно говорит: — Ты не заболела? И смотрит так странно, как будто сквозь неё. Изабель трясёт головой, рыжие непослушные волосы рассыпаются по плечам, гладит его руку и твердит, пропуская вопрос: — Разве ты не видишь, братик… Разве не замечаешь? Леви хмурится как-то через силу, словно ему лень совершать лишние движения. И касается её руки в ответ, на ладошку ложатся мозолистые пальцы. — Ты же сам не свой. Всё спишь и спишь, и наяву тоже. Ты скоро нас перестанешь узнавать, меня и Фарлана. Изабель всхлипывает сквозь зубы, кусая губу, чтоб не дать слезам пролиться. Глупая, какая же ты глупая! Хватай его скорее и прямиком к знахарке. Леви не отводит взгляда, не спорит, не ворчит, глядит спокойно из-под тёмных колючих ресниц, глаза похожи на туманное небо, такое же невыразительное и молчаливое. Словно неживое. У Изабель дрожат руки и губы, она держится из последних сил. Сейчас или никогда. Леви, к её удаче, позволяет вести себя. Изабель прокладывает путь сквозь притихшие вечерние улочки, квартал за кварталом остаётся позади. Их путь лежит мимо скоплений жилых домов, крепко сбитых из сырцового кирпича, пары пересохших фонтанов, мимо медленно пустеющей агоры, в обход крупных площадей. Наконец, они достигают одного из укромных уголков — дома там лепятся прямо к невысоким скалам, словно гнёзда ласточек. Тут испокон веков селились бедняки-чужеземцы и вольный люд — цыгане. Изабель уверенно следует к одному из дальних домишек, что стоит особняком от других. В таких обычно обитают ведуньи да знахари, и без толку их стараются не беспокоить. Отстучав какой-то сигнал и получив такой же странный ответ, Изабель, скрипнув хлипкой дверью, проникает внутрь, потянув за собой Леви. Тот всю дорогу шёл молча, хмурил брови, думая о чём-то своем. Вот и сейчас он безропотно шагает следом за девочкой в полутьму. Из-за пёстрых занавесок раздаётся шорох, что-то падает, кто-то бормочет ругательства, и перед Леви с Изабель предстаёт сама хозяйка. Изабель чуть настороженно кивает шагнувшей навстречу ведьме. Леви безучастно глядит на неё: спутанные волосы цвета жареного каштана обрамляют лицо, левая глазница закрыта черной тряпицей, а в правой зажата круглая плоская стекляшка. Ведьма потирает крупный нос смуглой и не особо чистой рукой, раскатисто чихает, запинается о какой-то хлам и шагает к единственному источнику света — маленькой лампадке, стоящей прямо на полу, покрытом цветастым ковриком. Небрежным жестом указывает гостям на приплюснутые подушки и сама падает на такую же, одеяние шуршит, звенят разномастные медальоны. — Так, — откашлявшись в кулак, молвит ведьма. Зоэ, её зовут Зоэ, вспоминает Леви. — с чем пожаловали? И поправляет в глазу стекляшку. Та бликует, отсвет рикошетит Леви по лицу, и он невольно морщится. Он понятия не имеет, зачем Изабель привела его сюда, в пыльное логово сумасшедшей знахарки. Больше всего ему хочется вернуться и окунуться в мирную дремоту. Ведьма опять трёт нос и вдруг резко, словно змея, бросается к Леви, хищно вглядываясь в лицо. Он не успевает даже отшатнуться, и она касается кончиками пальцев его висков, едва ощутимо нажимает и перескакивает на затылок, затем на шею, а после на лоб; подушечки пальцев горячие, как угольки из очага. — Ага, очень интересно, — шепчет Зоэ, с разных сторон рассматривая голову Леви, едва ли не в ухо к нему забирается. Изабель смотрит заворожённо, с легким испугом, но не произносит ни слова. — И давно он так? Изабель вздрагивает от резкого вопроса. Зоэ теперь ввинчивается в неё взглядом и ждёт, когда ей соизволят ответить. Девочка сглатывает и ломким голосом произносит: — М-месяца два… Единственный глаз Зоэ вспыхивает любопытством, и она бормочет себе под нос: — Ясно-ясно. «Да чего тебе ясно?», — хочется выкрикнуть Изабель. Но она терпеливо молчит, ждёт, когда ведунья заговорит сама. Леви без интереса скользит взглядом по окружающей обстановке; обычно он, пожалуй, уже разворчался бы на клочья пыли на полу и странные разводы на столе, об угол которого оперлась Зоэ. Она принимается копаться в каких-то обрывках ткани и камешках, устилающих его поверхность. Вытряхивает из мешочка перья, раскладывает их перед собой на широком медном блюде, добавляет к ним щепотку трав. Затем достаёт лучину и ловко поджигает её, поднеся к лампадке — щепка загорается, чуть потрескивая. За считанные секунды воздух вокруг Зоэ окрашивается дымом, к нему примешивается густой травянистый запах и ещё какой-то, незнакомый Леви. Изабель волнуется, комкает в кулаке подол туники, а другой рукой сжимает маленький свёрток. Раздаётся мягкое шипение, и ведьма выныривает из дымного пятна, снова оказываясь нос к носу с Леви. Они смотрят друг на друга, не мигая — серые глаза Леви затуманены, взгляд проходит насквозь, но Зоэ явно видит больше, чем дозволено обычным людям. Она обводит его лицо самым длинным пером — пёстрым совиным, и следит за тем, как тонкий дымок вьётся следом, какие формы он принимает. Её рот растягивается в улыбке, рассекающей лицо от края до края, делая его похожим на нелепую маску. Изабель и сама не может отвести взгляда, но не выдерживает, крупно вздрагивает всем телом. Вдруг Зоэ резко щёлкает пальцами, и дым рассеивается. Перо из её пальцев куда-то исчезает. — Ты же за правдой сюда пришла, да? — хрипло обращается ведьма к Изабель. Та бледнеет, кивает отрывисто. Зоэ единым движением сметает содержимое блюда в свой широкий рукав, а затем придвигается к девочке. Протягивает к ней длиннопалую ладонь, по запястью змеями стекают браслеты, мелодично звеня. Склоняет голову набок, хищно улыбаясь: — Я скажу. Только заплати сначала. Изабель мелко кивает и протягивает ей помятый свёрток. Ведьма шустро хватает его, жадно втягивая воздух. И тут же суёт кончик своего крючковатого носа внутрь, ловкими пальцами выуживает изнутри простую на вид подвеску с крупным тёмным камнем. Подносит его совсем близко к свету, так, что он загорается неистовой зеленью, вспыхивает в ее руках. Зоэ довольно улыбается, едва ли не подпрыгивая на месте от удовольствия. Леви, сам не зная почему, не может отвести глаз от овального камня, который маняще светится. Под сердцем тихо и настырно ноет, так, что он на миг меняется в лице, кривится, как от боли. Изабель берет его за руку, осторожно гладит худое запястье. — Ага, — шепчет ведьма, — так и знала. И уже громче добавляет: — Твоему брату я не помощник. Изабель едва не вскакивает от такого заявления. Нижняя губа предательски дрожит, и она крепче сжимает пальцы на запястье Леви. Тот продолжает пожирать глазами сияющий зеленью камень. Ведьма смеется низко, из её груди вырывается странный звук, точно кто-то рассыпал мелкие камешки. Она лениво вынимает из рукава дымящееся перо и делает резкое движение перед лицом Леви, но тот словно не замечает. — Видишь? Смотри, как дым пляшет. Ну? — Ведьма чертит в воздухе невидимую линию, повторяя путь дымного завитка. — Он уже одной ногой… — Не смей! — вскрикивает Изабель, отпуская руку Леви. — Не говори так! Ведьма хохочет, на этот раз громко и без капли стеснения. Прячет перо и покачивает камнем на длинном шнурке перед лицом застывшего Леви. — Дурочка, — говорит она тихо, как-то ласково даже. — Он себе не принадлежит больше. И горе тому, кто попытается его вернуть. Ты разве хочешь, чтоб твой братец страдал? Изабель дышит сбивчиво, яростно стискивая кулаки. Но Зоэ совершенно невозмутима. Она глядит на девочку единственным глазом мирно и с толикой живого любопытства, будто на занятную зверушку. — Если ты правда хочешь помочь, то не мешай. Его сердце прекрасно знает дорогу. Видишь этот камень? Зоэ поднимает подвеску на уровень глаз, и Леви, не отрываясь, следит за её движением. — Я нарочно велела принести его. Ты ловкая карманница, так обхитрила брата, — усмехается она, а Изабель лишь сердито фыркает в ответ. — Здесь плоть и кровь от его прошлой жизни, отберёшь это — он начнёт чахнуть и сгорит к исходу осени. Он нашёл нить, которая приведёт его к тому, кого он безвременно лишился. За кого отомстил, думая, что чужая кровь вернёт его к жизни. Глупый… Зоэ берет Леви за руку и вкладывает в неё камень, смыкая на нем пальцы юноши. Хватка вмиг делается стальной, и Леви чувствует, как тянущее чувство в груди уходит, словно с неё гору сдвинули. — Позволь ему поступать так, как велит сердце. Иного рецепта я тебе дать не смогу. Прощай. Ведьма с силой дует на лампадку, и они ныряют во тьму. Когда Изабель открывает глаза, перед ними стелется горная тропка, по которой они пришли сюда, а её левая рука спокойно и привычно покоится в ладони брата. Девочка проверяет мешочек на поясе — пусто, бросает беглый взгляд на Леви. На его шее в лучах заходящего солнца зеленеет большой овальный камень, и тонкие пальцы мягко обводят его контур.