Клинок в руке демона

Неподвижно висит

Темная туча в полнеба...

Видно, молнию ждет.

Мацуо Басё.

Зенитное солнце печёт, но в тени раскидистой кроны становится немного легче. Приходить сюда всё тяжелее, но идея попрощаться кажется ещё невыносимее. И как вчера, как неделю и месяц до этого, она откидывается на ствол дерева, прикрывает глаза и начинает пересказывать последние события: печально улыбается самой себе, представляя, что он сидит рядом, рассеянно жуя травинку.  — Крышу залатала, но к осени, боюсь, опять прохудится. Надо бы всю поменять, но руки никак не дойдут. Знаю, сейчас ты скажешь, что это всего лишь черепица, и можно вообще не обращать внимания… Но я не могу спать, если слышу капли.  Надгробие молчит: он бы тоже, наверняка, не ответил, решив, что разговор и яйца выеденного не стоит. Тёплый ветер играет в волосах, и она заправляет выбившуюся прядь за ухо. Немного подумав, не глядя срывает зелёное пёрышко и кладет в рот.  — А ведь у меня есть действительно хорошие новости. Завтра здесь будет капитан, мы с Армином поедем в порт встречать его, Габи и Фалько. Будет здорово собраться всем вместе, как думаешь?  Сейчас Микаса лукавит — мысли о прибытии Леви накрывают мрачной тенью. Чувствует, что встречей старых друзей здесь и не пахнет, будто возвращение искалеченного разведчика отбросит назад, во времена крови, смерти и скорби. Последний раз она видела его в больничной палате: молча отмывала пыльные окна, пока мрачный командир отмахивался здоровой рукой от шокированных врачей. Сила Имир покидала Аккерманов медленно, неохотно, и первые дни капитан выздоравливал невероятно быстро. Невероятно быстро для марлийских медиков, но непозволительно долго по своим собственным меркам. Должно быть, тогда следовало тихо сесть рядом и поддержать сильнейшего воина человечества, оставшегося без мощи, без друзей, без будущего. Но она только мыла стёкла, драила полы, приносила воду, заваривала чай и отводила глаза, замечая, как он пытается взять чашку тремя пальцами.  — Здорово? Не думаю, Аккерман, — доносится сверху холодный голос. — Приятнее распарывать шрамы.  Микаса дёрнулась и открыла глаза: не врут — на её лице стало одной тенью больше. Разведчик стоит сам: ни каталки, ни трости, спину держит прямо, как всегда. Здоровый глаз, как обычно, смотрит свысока. Будто и не было этих лет, будто сейчас на ней не платье, а солдатская форма. Будто всё как прежде, и сейчас рядом с молчаливым капитаном появятся Ханджи, Смит, Браус… он.  — Мы ждали вас только завтра, — вместо приветствия отвечает она, вставая и отряхиваясь.  — Корабль прибыл раньше, — равнодушно бросает Леви: он тоже прекрасно обходится без «добрый день» и «как поживаешь». Микаса кивает и, задержав прощальный взгляд на надгробии, ступает на вытоптанную тропинку. Оборачиваться нет нужды — капитан точно шагает следом.  Вечером в её доме, привыкшем к единственному жильцу, становится тесно и душно: здесь все… Все, кто остался: Жан, ухмыляясь, рассказывает, как здорово жить в столице, Конни показывает фотографии мамы, Армин мягко улыбается, попивая крепкое вино. Габи и Фалько остались в гостинице, но оно и к лучшему — этот ужин не для живых.  Она сидит в дальнем конце стола, скрестив руки на груди: худшие опасения оправдались — встреча не приносит ни радости, ни покоя. Капитан был прав — как ковырять едва зажившую рану. С удивлением Микаса замечает, что она не единственная, кто портит общую картину — Леви тоже молча смотрит перед собой: дрожащие огни керосиновых ламп бросают неровные тени на изуродованное лицо, и те бродят, то скрывая, то показывая тяжёлый взгляд.  Невольно проводя параллель с Ханджи, Микаса ловит себя на мысли, что из общего у командующей и капитана лишь очевидная травма. Даже в худшие времена Зоэ находила, пусть и пустяковый, повод улыбнуться — хотя бы на миг. Леви же иной, от него за версту веет холодом. Будь они тем самым отрядом из прошлого, с боевым духом стало бы совсем туго. Но они уже не воюют: вот она, Микаса, потратила наградные на небольшое кафе в центре восстановленной Шиганшины — с утра до вечера надраивает стойку, дышит на стеклянные стаканы и отмахивается от набравшихся поклонников. Она уже не солдат. И быть им больше не хочет: не считая смерти родителей и первой атаки на стену Мария, худшие моменты жизни она провела в униформе — сначала 104-го кадетского, потом Разведкорпуса.  Армина, Жана, Конни любит всем сердцем, но видеть не может — каждый напоминает об утраченном. Разумом понимает, что было и другое: весёлые вечера за тарелкой какой-то бурды, крепкий чай, душевность, близость. Там, в ставшем таким далёким прошлом, было счастье. Но горе, что она продолжает переживать, баюкая, как крикливое дитя, не сравнится ни с чем: его так много, что ещё полчаса в обществе товарищей, и польёт через край. Аккерман чувствует, как внутри запускается отсчёт до взрыва, потому что всё не так — без главного человека любой, даже самый весёлый стол будет напоминать поминки. Всегда.  — Простите, — едва слышно бормочет она, и ретируется на второй этаж.  Со вздохом садится на кровать и прячет лицо в ладонях — с них уже давно сошли грубые мозоли, но каждую ночь она просыпается, подскакивает и с ужасом наблюдает за собственными пальцами, что по привычке сжимаются вокруг невидимых рукоятей клинков. То, что они пережили, не проходит бесследно: навсегда остаётся под кожей, бурлит, рвётся наружу и не даёт покоя. И так она проведёт всю жизнь. Днём — за стойкой, ночью — по стойке смирно. Верь она в высшие силы, рухнула бы на колени прямо здесь, в тёмной комнате, да закричала вверх, задала бы вопрос, что гложет второй год.  — Почему я выжила? — никакого крика, только обречённый шепот в никуда, потому что наверху, в прохладном июльском небе, пусто. Только бездушные звёзды да бледная Луна, смотрящая свысока единственным глазом.  — Потому что этот мир подл и полон злой иронии, — Капитан стоит в дверном проёме, облокотившись о косяк. Лишь сейчас Микаса замечает, что Леви старается опираться на левую ногу — правая еле заметно дрожит.  Ни черта он не исцелился — марлийские врачи не волшебники, даже с остатками сил Аккерманов чуда не произошло. Болит у них в разных местах, но одинаково сильно, в этом Микаса не сомневается. Наверняка Армин и ребята тоже прячут за улыбками и смехом свою собственную боль. Все в этом доме искалечены и истерзаны, просто на Леви больше шрамов.   — Те, кто больше других заслуживают жизни, умирают. А такие, как мы, остаются, — немного помедлив, продолжает разведчик. — Это наше наказание — оглядываться по сторонам и видеть только пустоту.  — Пустоту… — эхом вторит Микаса: точнее и не скажешь — всё, что она чувствует последние месяцы, — ничто. Под рёбрами у неё гуляет злой сквозняк. — Потому что только она и осталась…  — Я так не думаю, — холодно замечает капитан. — Ты припрятала ещё кое-что. Доставай, показывай.  Микаса замирает, не решаясь пошевелиться — судорожно соображает, что ответить, но быстро сдаётся, осознавая, что от Леви так просто не отвяжешься. Она бы, может, и солгала… кому-нибудь другому, но не ему. Ему — бесполезно. Даже отмолчаться не позволит. Вздохнув, поднимается и встаёт на колени, но не молиться несуществующему богу, а чтобы вытянуть из-под кровати большую коробку. Стряхивая пыль с крышки, замечает, как кривится Леви, и всё же едва уловимо улыбается — хоть что-то не меняется.  Капитан садится рядом и недовольно цокает языком — внутри лежит униформа разведчика. Та самая: чёрная — в ней они убивали не титанов, а людей, чья кровь не испарится; прочная — потому что знали, что противник не будет бездумно размахивать руками, а сразу начнёт стрелять. И даже «крылья свободы» видятся не символом надежды, а страшным клеймом.  — Откуда вы знали, что я её оставила? — тихо спрашивает Микаса, даже не глядя на Леви.  — Оттуда, Аккерман, что не ты одна хранишь такой костюм, — он медленно проводит рукой по громовым копьям, клинкам, приводу: брезгливо морщится, изучая пыль на кончиках пальцев. — Хотя моя форма и не выглядит, как хлам в лавке старьёвщика.  Достав платок, капитан аккуратно вытирает грязь с ладони и поднимается с пола: девушка слышит короткий едва уловимый выдох — больно. И снаружи, и внутри.  — Пора, Аккерман, — равнодушно обращается свысока. — Подъём.  Солдатские привычки не вытравишь, и она без вопросов подрывается по стойке смирно, не сразу понимая, что спокойно могла бы остаться на полу: она ему больше ничего не должна. Более того, имеет право потребовать ответ.  — Куда? Зачем?  — На похороны, — неоднозначно качнув головой, бурчит гость, поворачиваясь спиной. — Ветошь прихвати с собой.  Растерянная девушка на автомате подхватывает короб и скрывается в тёмном коридоре вслед за капитаном: покупай хоть таверну, хоть дирижабль — он навсегда останется её командиром. Прошмыгнув мимо мирно беседующих друзей, выходит на улицу — на дворе давно ночь, но ровный силуэт видит отлично: он тащит чемодан на колёсиках — багаж прямиком из-за моря. Сразу последовала за ним, не мешкала, но даже хромой Леви умудряется двигаться удивительно быстро. Догонять его не хочется, и она просто шагает на расстоянии пары ярдов — смотрит под ноги, иногда поднимая глаза на идеально прямую офицерскую спину, и поэтому о месте назначения догадывается не сразу. Знай, что он приведёт её к тому самому дереву, под тенью которого она скрывалась днём, ни за что бы не пошла, но поворачивать назад поздно, и остаётся только поджать губы. В холодном лунном свете скромное надгробие смотрится особенно печально, будто весь мир тоскует по тому, чья голова покоится в земле под неровным камнем.  — Что вы собираетесь делать? — тихо спрашивает она: знает, что Леви ни за что не осквернит его могилу, и от этого на душе становится ещё неспокойнее. — Закончим начатое, — мрачно отвечает капитан. — Похороним прошлое. Чтобы у нас появилось будущее.  — Вы для этого приехали? — наконец, до Микасы начинает доходить. Габи и Фалько стали семьёй для нелюдимого разведчика, но ту, прежнюю, заменить не смогли. Никто бы не смог. Его ей тоже никто не заменит. Никогда.  Вокруг неожиданно становится ещё темнее — ночное небо заволакивают тучи, и внутри всё тоже тяжелеет, словно это знак остановиться, но Леви уже вертит в пальцах большую металлическую зажигалку, кивая на коробку. Жечь. Они будут жечь. Разведут костёр до самых звёзд в надежде, что пламя хоть немного согреет их замёрзшие сердца. — Что, Аккерман, испугалась? — ухмыляется командир, открывая свой чемодан.  Внутри лежит идеально сложенная чёрная форма, рядом с ней мирно покоится полуавтоматический УПМ, клинки начищены до блеска, громовые копья бережно обёрнуты в мягкую ткань — как его пустили с таким оружием на корабль, остаётся только догадываться.  — Я поняла, — осторожно начинает она. — Вы хотите помочь. Но почему мне? — Потому что тебе нужна помощь. — Леви слегка хмурится, будто вопрос ему совсем не понравился. — Но не думай, что я делаю это ради тебя. Это… — командир указывает трёхпалой рукой на багаж из прошлого. — Это для меня. Ты тут за компанию.  Микаса коротко кивает, отодвигая короб и чемодан с амуницией подальше от камня, на котором выведено его имя, — не хватало ещё, чтобы огонь и дым задели надгробие. Выбросить форму она собиралась давно. Бывало, достанет, посмотрит, на автомате почистит и спрячет обратно под кровать, и только потом вспомнит, зачем именно открывала крышку. Знала, что попрощаться с прошлым необходимо, но так и не смогла: списывала всё на слабость, которую оставила ушедшая аккермановская сила. Глупейшее оправдание из всех, но другого у неё не было.  — Вы скучаете по службе? — не глядя на фигуру в темноте, Микаса решается задать вопрос, что терзал с самого утра.  — Я скучаю по людям. Но не по войне, — не задумываясь, чеканит разведчик. — Хватит с меня, Аккерман. Прислушайся — тишина. Мы своё отвоевали… И такие мы… — Леви не сводит глаз с громовых копий. — Миру больше не нужны. Чем быстрее перестанешь цепляться за прошлое, тем быстрее увидишь будущее.  — Я не цепляюсь, — неожиданно упрямится она: где-то в глубине поднимается странная обида — ей уже не 15, а он всё ещё видит в ней только «мрачную девочку». — У меня теперь другая жизнь. — В подтверждение приподнимает прядку волос — длинные.  — Неужели? — изогнув бровь, оглядывает её с ног до головы, медленно приближается на расстояние вытянутой руки и без предупреждения заряжает кулаком в живот. Удара почти не чувствует, мышцы напрягаются, она моментально принимает боевую стойку, кляня чёртово тело за безупречные рефлексы. — И правда, совсем не цепляешься. А тренируешься со скуки, да?  Ей не остаётся ничего другого, кроме как опустить голову, молча соглашаясь с командиром — прав. Как всегда прав.  Второй раз Микаса собирается похоронить часть себя под этим деревом. Сначала под землю ушёл он, теперь должна сгореть и она, прежняя. Она никогда не скажет этого вслух, но в душе она благодарна капитану — без него так бы и не решилась. Быть может, пройдёт ещё каких-нибудь полтора года и она даже перестанет по привычке вставать до рассвета и, сама не зная, зачем, упражняться до самого восхода солнца. — Готова? — сейчас голос Леви звучит мягко. Он понимает, что именно они делают: никаких холодных или едких комментариев — лишь спокойная поддержка. Надёжная. Теперь Микаса рада его приезду. Да, это не встреча приятелей, это куда важнее. Нужнее. Это необходимо. Ещё немного и, быть может, она действительно вдохнёт полной грудью и получит хотя бы призрачный шанс на освобождение. Как заворожённая, смотрит на тяжёлую зажигалку, из которой одним ловким движением капитан высекает горячее пламя, что пожрёт войну, всё ещё бушующую в груди.  Небо чернеет и дрожит в громовых раскатах. Над головами разведчиков сверкает молния, и оба на миг отвлекаются: такая яркая, что способна осветить, кажется, весь мир. Микаса невольно закрывает глаза, спасаясь от обжигающего света. Слышит гул, ощущает озон в воздухе, дрожь земли под ногами. Таких гроз не было уже сколько лет? На её памяти — ни разу. Не гроза — буря. Но внезапно всё стихает. Так же быстро, как и началось. Микаса решается посмотреть наверх и часто моргает, потому что не может поверить глазам — Луна огромная, небо совершенно чужое, а вокруг не родное широкое поле, а незнакомый густой лес. Рука сама собой тянется к губам, и Аккерман проглатывает крик: её накрывает волной — вокруг хаос, кровь и боль. Никакого гула стихии, лишь истошные вопли: молодые ребята, как безвольные марионетки, пляшут, подвязанные тонкими полупрозрачными нитями из ниоткуда. Она видит ужас и страх в глазах одного из них, когда тот, извиваясь, несётся к ней со странным мечом в руках. Надо отскочить, но Аккерман не может пошевелиться. — Вниз! — выкрик Леви выводит из оцепенения, и она моментально падает на колено, замечая, как из капитанского сапога выпархивает блестящий нож: проносится над головой и вонзается в лоб юноши. Взгляд его потухает за считанные секунды, и Микасе кажется, что перед самым концом где-то в глубине промелькнула... радость.  Да уж… командир «навоевался» точно так же, как и она «начала другую жизнь» — они оба друг друга стоят.  — В форму, живо! — времени на решение у них всего ничего: яростные или напуганные, кровожадные или невинные, но их много, не меньше десятка, а разведчиков всего двое. Когда Леви успел заметить, что коробка и чемодан лежат неподалёку, Аккерман не задумывается: просто по привычке натягивает костюм и цепляет УПМ, пока капитан прикрывает, стоя рядом со вторым ножом наготове. Газа у неё немного: лишь тот, что остался с последней битвы, но на короткую схватку хватит. Щелчок привода раздаётся как раз вовремя — с протяжным криком к ним бегут ещё несколько мальчишек: все странные, изломанные, но их тонкие мечи хорошо заточены и недобро сверкают в свете чужой луны. Теперь её очередь прикрывать Леви: не задумываясь, рассекает артерию одного. Горячая кровь попадает на щёку. Вонзает металл в живот другому. Через клинок передаётся знакомый импульс — чувствует, как чужая жизнь недолго бьётся на острие и исчезает в ночи. Микаса глубоко вдыхает и взмывает вверх, запуская тросы к деревьям. Чтобы оценить обстановку хватает доли секунды, и она рушится вниз, по пути забирая ещё троих.  За это время Леви успевает не только облачиться в чёрный мундир, но и порезать девочку, что пыталась подобраться к нему со спины. Микаса слышит щелчок его привода, и теперь уже он парит над землёй, холодно просчитывая тактику. Скупые диалоги, что они вели этой ночью, больше не нужны: понимают друг друга без слов. Не мешкая, рубят, быстро переглядываются, и, оставляя внизу гору трупов, погружаются в лес. Рассуждать о том, что случилось, разведчики будут потом — сейчас лишь темнота, кровь и такой родной звон клинков. Микаса думала, что ненавидит этот звук. Была уверена, что не захочет маневрировать во тьме. Клялась больше не надевать «крылья свободы». Ошибалась… 

🀢 🀣 🀤

Демон из Дюжины Бесовских Лун стоит неподалёку, высокомерно смотря сверху вниз: его паутина напитана магией крови, ещё немного, и он рассечёт сетью и самого Танджиро, и Незуко. Дрожащие пальцы упрямо сжимают обломок клинка, но Камадо не может пошевелиться… да что уж там — даже вдохнуть нормально не способен. Тело наконец ощущает резкую смену техники дыхания, и теперь он расплачивается за попытку отсечь голову врагу. Сил у Танджиро больше нет, остаётся только наблюдать, как демон приближается. Шаг, ещё один — всё было впустую. Он не справился: не нашёл способ вернуть сестре человеческий облик… даже защитить не смог.  — Порежу вас безо всяких угрызений совести… — вкрадчиво говорит Руи, растягивая когтистыми пальцами свою алую сеть смерти.  Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но угрожающий шёпот тонет в громе.  «Взрыв?» Мысль проносится в голове мечника, но времени разглядеть всё как следует нет, и он спешно жмурится. В этот самый момент огненная волна накрывает поляну, опаляя изрезанную кожу. В нос бьёт странный незнакомый запах. Не такой, как тот, что испускают демоны, но тоже опасный. Так пахнет гибель.  Любопытство пересиливает, и Танджиро медленно приоткрывает один глаз: изорванный в клочья Руи кровавой кучей лежит в нескольких метрах — ошмётки зловонной плоти разбросаны тут и там, рука свисает с куста, нога раскачивается на жилах чуть поодаль... головы и вовсе не видно.  «Неужели умер? Но кто мог так быстро расправиться с одним из Дюжины Бесовских Лун?» Истребитель всё ещё не может подняться — только наблюдает, как рядом с месивом из кишок и кожи приземляется бледный худой мужчина. Его форма тоже чёрная, как у мечников, но совсем иная: облегающая, подогнанная точно по фигуре, лишь небольшой зелёный плащ развевается на ночном ветру. На поясе странные короба: от них пахнет металлом... и смертью. Незнакомец склоняется над трупом, едва заметно морщась, и юноша замечает, что лицо воина испещрено глубокими шрамами, а левый глаз слеп.  Немного погодя, мужчина в чёрном оборачивается и внимательно смотрит на Камадо: парень чувствует — его оценивают, изучают… В эту самую секунду решают — убивать или оставить. Нужно скорее сказать что-то, найти такую фразу, что сохранит жизнь, но вместо этого с окровавленных губ срывается истошное: «Берегитесь! Сзади!». Незнакомец недоверчиво щурится, но голову всё же поворачивает, и видит то же, что и истребитель: тело Руи начинает двигаться, залечивая немыслимые раны. Воин отскакивает и бросает вверх странный клич.

— Микаса!

Танджиро не успевает запомнить необычное имя, потому что внутри всё немеет: по земле скользит быстрая тень, и в демона вонзаются странные чёрные стрелы, и теперь юноша успевает заранее закрыть глаза — как раз вовремя, потому что землю снова накрывает жар, а невероятный свет слепит даже сквозь сомкнутые веки. Грохот стоит такой, что, наверное, слышен с соседних гор.  Поняв, что огонь погас, Камадо распахивает глаза: взгляд фокусируется не сразу, но как только это случается, приходится давить изумлённый вскрик. Их двое — рядом с мужчиной вырастает невероятно красивая длинноволосая девушка в такой же форме. В руках у неё такие же странные клинки, у пояса такие же необычные короба. Вместе с пониманием приходит и радость — он уже может двигаться: пока лишь ползти, но это уже полдела. Хочет что-то сказать, но мужчина его опережает.  — Кто ты такой? — его голос спокоен, но звучит холодной сталью, и юноша осознает, что у него лишь одна попытка.  — Я Танджиро Камадо — истребитель демонов! — как можно чётче выкрикивает парень.  — Занятно, Танджиро... — неожиданно ухмыляется незнакомец. И, отвечая на немой вопрос в глазах лежащего мечника, добавляет. — А мы демоны острова Парадиз.