Распутин

Черный бронированный джип, несся по шоссе, с каждым километром приближая к городу, а в душе нарастал тяжелый, липкий комок тревоги. Я ехала, зажатая между дверью и массивным кожаным сиденьем, и чувствовала себя не свидетельницей, а подопытным кроликом, которого везут на неведомую процедуру. На этот раз со мной было двое сопровождающих, и отсутствие среди них знакомой широкоплечей фигуры в черной кожанке выбивало почву из-под ног больше, чем я ожидала. Лейтенант Адейлит за рулем был молчалив, как скала. Его лысая, блестящая под солнцем голова и каменный профиль не располагали к разговорам. Встретиться с ним взглядом в зеркале заднего вида было сродни тому, чтобы ткнуть пальцем в спящего хищника – неловко и чревато последствиями. Я бессознательно потянула вниз подол своей черной длинной юбки, пытаясь прикрыть оголившееся от разреза колено. Знай я, кто будет моим эскортом, нашла бы на базе паранджу, а не этот, как мне казалось, элегантный, а на деле абсолютно непрактичный наряд. Второй сопровождающий, молодой паренек с пшеничными волосами и голубыми, как незабудки, глазами, поначалу пытался развеять гнетущую тишину. Он болтал о погоде, о последнем матче, о какой-то новой закусочной. Но его энтузиазм разбивался о ледяную стену молчания Адейлита и мою собственную, сгущающуюся с каждой минутой тревогу. Вскоре и он сдался, отвернулся к окну, и оставшийся путь мы преодолели под монотонный гул мотора и свист ветра в приоткрытом окне. К своему стыду, я даже не запомнила, как его звали. Он был просто «парень», и эта анонимность пугала еще больше. Мы въехали в здание суда через подземный паркинг, и тишина в салоне стала почти звенящей. Ее нарушил только механический голос лифта, холодно оповестивший о прибытии на нужный этаж. В зале нас встретила волна удушливого, спертого воздуха, насыщенного запахом пота, дешевого парфюма и бумажной пыли. Кондиционер, если он и работал, явно проигрывал битву с июньской жарой и плотной толпой тел. Моя белая шелковая блуза мгновенно прилипла к спине. Я бы списала это на волнение, но многие вокруг обмахивались блокнотами, веерами, а секретарь на высокой трибуне то и дело вытирал платком вспотевший лоб. Мы заняли места во втором ряду, с краю. Адейлит грубо прогнал ради этого молоденькую журналистку, и та, швырнув на него обиженный взгляд, растворилась в толпе. Я вглядывалась в лица, искала знакомые черты – черные волосы, серые, пристальные глаза. Ничего. Джеймс сказал, что будет ждать по окончании, но в иррациональной части души теплилась надежда, что он уже здесь, где-то рядом, просто слился с толпой, как умеет. Эта надежда таяла с каждой секундой. В зал вошел прокурор. Новый. Незнакомый. Меня бросило в ледяную дрожь, будто в жарком помещении вдруг распахнули окно, а на дворе неожиданно оказалась зима. Почему поменяли сторону обвинения? Я не юрист, но интуитивно цеплялась за мысль, что дело должен вести тот, кто с ним знаком с самого начала. Минутой позже появился судья, и я слабо выдохнула – хоть он-то тот же. Маленькая капля стабильности в бушующем море непредсказуемости. После формальностей вызвали меня. Новый прокурор, мистер Эванс, латиноамериканец с аккуратными седыми висками и дорогим костюмом, вел себя безупречно вежливо. Он извинился за необходимость повторения, объяснив, что хоть и изучил дело досконально, хотел бы услышать детали из моих уст. Голос у него был бархатный, спокойный. Но что-то было не так. Его взгляд скользил по мне, не цепляясь, будто он мысленно уже был где-то далеко. И тогда он задал тот самый вопрос. Тихим, почти небрежным тоном, не отрывая глаз от планшета: - На одном из допросов вы упомянули о фотографиях бухгалтерии. Вы можете предоставить их суду? Мир сузился до размеров кресла, в котором я сидела. Сердце не просто ушло в пятки – оно провалилось куда-то в бездну под полом. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах нарастающий шум. Руки задрожали так, что я судорожно вцепилась в деревянные подлокотники. Об этих фотографиях я не говорила никому. Никогда. Это была моя тайная страховка, моя личная, глупая авантюра – несколько кадров, сделанных дрожащими пальцами в пустом кабинете кузена месяцы назад. Я была уверена, что меня не видели. Откуда он знает? - Мисс Маритс, мне повторить вопрос? – его голос прозвучал как из тоннеля. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, выигрывая секунды. - Я... я никогда не упоминала подобной информации, – выдавила я, пытаясь натянуть на лицо что-то, отдаленно напоминающее уверенность. - Хотите сказать, что у Вас их нет? - Хочу сказать, что я про эти фотографии никогда не говорила. - голос звучал хрипло и чужим. - Мисс Маритс, хочу напомнить, что за сокрытие информации вас могут обвинить в пособничестве преступнику. В этот момент сторона защиты наконец подала голос: «Протестую! Мой клиент еще не был признан виновным!» - А вас только это волнует? – сорвалось у меня, но на мою реплику никто не обратил внимания. Все взгляды были прикованы к судье. Прокурор Эванс воспользовался моментом. Он наклонился ко мне, и его бархатный голос стал настойчивым, уговаривающим шепотом. - Александра, сейчас самое время выдать козыри. В голове метались обрывки мыслей. В его словах был смысл. Я не собиралась хранить фото вечно. Но отдать их сейчас, когда кузен на свободе, а судья похож на загнанного зверя... Это было похоже на самоубийство. Однако что-то щелкнуло в сознании. Его взгляд на часы. Легкий, едва уловимый проблеск в глазах, когда я замялась. Холодная, животная уверенность: он знал, что я их не принесла. Он хотел, чтобы я их не принесла. Это был спектакль. - Есть фотографии, – сказала я наконец, и голос прозвучал удивительно ровно. – Несколько месяцев назад... я сфотографировала страницы черной бухгалтерии. -То есть вы не можете предоставить их суду сейчас? – уточнил он, и в уголке его рта заплясала едва заметная судорога торжества. - Я... У меня нет их с собой. -Суд объявляет перерыв! – почти выкрикнул судья, трижды ударил молотком и буквально выскочил из-за стола. Какой перерыв?! Мы только начали! Эванс невозмутимо вернулся к своему столу, а я, оглушенная, покинула свидетельское кресло. В коридоре царила неразбериха. Моих сопровождающих нигде не было. Ни лысой макушки Адейлита, ни пшеничных волос паренька. Их исчезновение было последней каплей. Тело охватила леденящая, тошнотворная паника. Нужно было бежать. Сейчас. Подземная парковка встретила меня гулким эхом и запахом бензина. Наша машина стояла на месте, но внутри было пусто. Я облокотилась спиной о холодную дверцу, чувствуя, как дрожь пробирается изнутри. Такси? Нужно прорваться через журналистов. Спрятаться? А где? Мысли путались, паника сковывала разум. Дверь на парковку хлопнула, отчего я вздрогнула. Из проема вышел Адейлит. Он огляделся, его взгляд нашел меня, и он ускорил шаг. Но вместо облегчения по телу разлился леденящий ужас. Ноги онемели, ступни приросли к бетону. Его лицо было каменным, но в глазах читалось что-то... чуждое. - На будущее – поучительно, но не зло, процедил он сквозь зубы. – Если вас сопровождают, постарайтесь не теряться. - Тут что-то не так, – прошептала я, молясь, чтобы ошибаться. -Знаю, – коротко бросил он, доставая ключи. – Поехали отсюда. Он протянул руку к машине и в этот момент грянул выстрел. Звук был оглушительным, физически болезненным. Я зажмурилась, вжавшись в дверцу. Когда открыла глаза, Адейлит замер. Медленная алая струйка потекла из маленькой аккуратной дырочки у виска. Его взгляд стал стеклянным, пустым. Он рухнул на бетон с глухим стуком прямо у моих ног. Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный вопль. Бежать. Инстинкт самосохранения вырвал тело из оцепенения. Я рванула к свету выезда, к спасительной улице, к людям. Солнечный прямоугольник входа казался таким близким, таким недостижимо далеким. Второй выстрел грохнул в спину. Сначала я не поняла, что произошло. Просто нога подкосилась, и я полетела вперед, ударившись коленом о грубый бетон. И лишь потом пришла боль – ослепляющая, разрывающая, белая и жгучая. Она вырвала из меня стон, смешавшийся с рыданием. Я скрючилась, хватая воздух, мир поплыл в слезах. Это конец. Охотник настиг добычу. Где-то рядом раздались новые выстрелы. Частые, гулкие. Я зажмурилась, ждала финального удара. Но его не было. Вместо этого чья-то мощная рука подхватила меня под плечи, приподняла. Сквозь пелену слез я различила знакомый, хмурый профиль. - Куда он попал? Идти можешь? – его голос, низкий и хриплый, был самым прекрасным звуком на свете. Я лишь бессмысленно замотала головой, захлебываясь слезами и воздухом. Это была истерика, шок, вперемешку с диким облегчением. Он раздраженно, почти сердито вздохнул, и в следующее мгновение я оказалась в его крепких, несокрушимых объятиях. Он нес меня легко, как перо, а я всхлипывала, уткнувшись лицом в жесткую ткань его куртки, пахнущую оружейной смазкой, металлом и безопасностью. Боль в колене пульсировала с каждым ударом сердца, но теперь она была вторична. В машине я наконец увидела повреждение – темное, липкое пятно на черной ткани юбки, багровую краску на коже. Тошнота подкатила к горлу. Барнс одним ловким движением сделал укол в бедро и прижал к ране на колене сложенную плотную ткань. - Надави как можно сильнее. Я вколол обезболивающее, скоро станет легче. Я послушно вцепилась в ткань, чувствуя, как под пальцами пропитывается теплой влагой. Он обогнул машину, сел за руль, и мы рванули с места, шины взвизгнули по бетону. Город за окном превратился в размытую полосу. Боль понемногу отступала, уступая место странной, ватной легкости и усталости, проникающей в каждую клетку. Глаза слипались. — Это был Томас? – прошептала я, борясь со сном, не отрывая взгляда от его сосредоточенного лица. Он выглядел иначе – щетина тронула скулы, под глазами залегли темные тени, на щеке краснела свежая царапина. Он был похож на грозу, закованную в человеческую плоть, и от этого становилось только спокойнее. - Нет, не он. Он был бы идиотом, если бы пришел в зал суда сам. - Они поменяли прокурора... – язык уже заплетался, а мир уплывал. Барнс заметил это. Он бережно забрал из моих ослабевших пальцев окровавленную ткань и сам прижал ее к моему колену. - Спи, нам еще долго ехать. - У тебя такие глаза красивые... – пробормотала я уже в полудреме, глядя на его профиль, освещенный мелькающими фонарями. – Серые, как небо перед грозой... Очень завораживают... — Это лекарство действует, или ты начинаешь бредить? – в его голосе прозвучала смущенная усмешка. — Это я так флиртую, сержант, – успела я выдохнуть, прежде чем темнота накрыла меня с головой.