Распутин

Так и началось наше удивительное, неспешное путешествие в странное подобие мирной жизни. Логика, по которой Барнс привез меня сюда, была железной и странно поэтичной: «Твоему брату в голову не придет искать тебя в гнезде Капитана Америки». Теперь Сэм, с его неизменной улыбкой, был нашим соседом через поляну, заросшую высокой, шепчущей на ветру травой. Сара, его сестра, стала нашим ежедневным солнцем. Она появлялась то с просьбой помочь с упрямым мотором лодки («Джеймс, у тебя рука точнее ключа!»), то просто оставляла на пороге пирог, еще теплый, пахнущий корицей, то просила присмотреть за мальчишками, пока бегала по делам. Дом постепенно наполнялся жизнью, чужими голосами, детским смехом – всем, чего так не хватало стерильным стенам базы. А я была тихим, малоподвижным островком в этом потоке. Пользы от меня – ноль. Я могла только сидеть, есть невероятно сытные блюда и смотреть, как за окном медленно течет речная вода. Благо, мою электронную жизнь вернули: ноутбук, как спасательный круг, связывал меня с прошлым. Я изредка погружалась в работу, отправляя распоряжения своей неутомимой Мейбл на другой конец света и получая в ответ лаконичные, деловые отчеты. Это напоминало, что где-то там все еще существует Александра Маритс, владелица компании, а не просто раненый свидетель в пижаме. Но главным и самым сюрреалистичным средством передвижения в этом новом мире были руки Джеймса Барнса. В буквальном смысле. По неведомой, упрямой причине он поселил меня на втором этаже, в комнате с видом на реку, а крутая деревянная лестница стала для меня непреодолимой границей. Поэтому к вечерним посиделкам за настольными играми (где он с убийственной серьезностью обыгрывал меня в шахматы) или к редким моментам блаженства на крыльце, где солнце ласкало кожу, он выносил меня. Каждый раз, когда его руки, невероятно сильные и в то же время на удивление бережные, подхватывали меня, я чувствовала дурацкий, неконтролируемый прилив тепла к щекам. Это безумно льстило, заставляло сердце бешено колотиться, но первые дни я могла только молча краснеть, уткнувшись носом в ткань его футболки, пахнущую мылом и речным воздухом. Иногда он исчезал. Уезжал с Сэмом или один, без объяснений. Возвращался через несколько дней – с новыми синяками под глазами, с царапиной на скуле, с молчаливой тенью в серых глазах. Но эти отметины, будто по волшебству, исчезали наутро, оставляя после себя лишь легкую усталость в его движениях. Мои же биологические часы сломались окончательно. Первую неделю я проваливалась в сон на сутки, как в бездну, потом бодрствовала до рассвета, и лишь пару дней назад мне удалось, скрипя зубами, начать выполнять загадочные упражнения, которые он написал для меня на листке блокнота каллиграфическим, старомодным почерком. - Инструкции из ютуба не работают, — заявил он сухо, увидев мой скептический взгляд. — Там не учитывают, что пуля прошла на три миллиметра левее нерва. Отчего мне не спалось сегодня – было загадкой даже для меня самой. Я ворочалась, слушая, как старый дом поскрипывает уставшими костями. В конце концов, с тихим стоном раздражения, я встала. Левая нога отозвалась привычной, тупой болью при попытке опереться. Костыли, мои новые верные, но такие неудобные спутники, стояли у кровати. На цыпочках (насколько это возможно на костылях) я спустилась вниз, в темную, прохладную кухню, включила чайник. Его ровное, нарастающее шипение стало единственным звуком в тишине. Я пододвинула стул и устроилась, уставившись на медленно нагревающийся прибор, словно силой взгляда могла заставить воду вскипеть быстрее. Крик Джеймса, вырывавшийся по ночам из-за двери его спальни, стал печальным, но привычным саундтреком здешних ночей. Первый раз я вскочила, сердце колотилось где-то в горле, и я подумала, что на нас напали. Но через минуту все стихло, послышались приглушенные шаги, а потом – размеренный шум воды в душе. Теперь я даже не оборачивалась. Просто ждала, пока ритуал очищения от ночных видений завершится. Щелчок чайника прозвучал почти одновременно со звуком включившегося душа. Словно по сигналу. Я потянулась за своей кружкой – простой, белой, которую кто-то (он) поставил на стол в зоне моей досягаемости. Налила кипяток. И замерла. О кружке подумали. А о том, что я буду из нее пить – нет. Мои глаза скользнули по рядам темно-серых, матовых шкафчиков. «О, надеюсь, чай не на самой верхней полке», — с тоской подумала я, уже представляя, как неуклюже пытаюсь дотянуться, балансируя на костылях. Мои размышления прервали тихие, влажные шаги босых ног по деревянному полу. На кухню вошел Джеймс. Он одной рукой откидывал назад мокрые, темные от воды волосы. Он был босой. На нем было только одно белое полотенце, небрежно обернутое вокруг бедер. Оно скупо прикрывало его тело, оставляя открытой всю мощную лепку торса: широкие плечи, рельефный пресс, шрамы, сливающиеся с тенями в полумраке кухни. Капли воды скатывались по загорелой коже, цепляясь за выпуклости мышц. В воздухе повисло молчание, густое, как пар от чая. Я забыла про чай, про костыли, про боль в ноге. - Ради такого вида, — прозвучал мой голос, чуть хрипловатый от недавнего пробуждения, — можно было бы и второе колено пожертвовать». Он замер на мгновение, затем медленно, с театральной неспешностью, закатил глаза. Но я успела поймать тот самый взгляд — искру в серых глубинах, мгновенное осознание того, что он виден, и легкую, почти неуловимую ухмылку, спрятавшуюся в уголке рта. Он не ответил, а просто подошел к шкафам. Его движения были грациозными, как у большого хищника, уверенного в своей силе и в этом пространстве. - Надеюсь, ты спустилась не за кофе? — его голос был низким, хриплым от недавнего сна и, возможно, от ночного крика. Он звучал настолько сексуально в этой предрассветной тишине, что мне пришлось сглотнуть, прежде чем ответить. - Надеялась найти в ваших закромах зеленый чай, — выдавила я, наконец отрывая взгляд от линии его плеч и пытаясь нащупать ногой костыль. Он молча, одной рукой, даже не встав на цыпочки, открыл верхний шкафчик — тот самый, до которого мне никогда не дотянуться — и достал аккуратный пакетик. Бросил его мне в кружку точным, выверенным движением. Зеленовато-золотистый цвет начал медленно растекаться в воде. Для себя он достал другую кружку, насыпал несколько ложек растворимого кофе — щедро, без сожаления — и добавил две увесистых ложки сахара. Звук ложечки, стучащей о фарфор, был слишком громким в тишине. - А тебе, значит, кофе можно? — не удержалась я, наблюдая за этим варварским, на мой взгляд, ритуалом. - У меня быстрый метаболизм, — отмахнулся он, вытирая тыльной стороной металлической руки каплю, скатившуюся с мокрой пряди волос на шею. От него пахло теперь не только рекой и оружейной сталью, а резкой, чистой мятой шампуня и свежим, влажным теплом. Я незаметно, глубоко вдохнула, наполняя легкие этим новым, интимным запахом. Что это за мужчина вообще? — пронеслось в голове. Как можно быть таким — хмурым солдатом с руками-оружием, несущим в себе целую вселенную боли, — и при этом так невыносимо, так магнетически притягивать? Он стоял, прислонившись к столешнице, попивая свой слишком сладкий кофе, полуобнаженный в предрассветных сумерках чужой кухни, и был самой опасной и самой желанной загадкой в моей жизни. И в этой тишине, наполненной паром и его присутствием, мое больное колено вдруг показалось самой незначительной вещью на свете. Он произнес это так тихо, так отрешенно, что слова едва не утонули в предрассветной тишине, словно не предназначенные для чужих ушей. - Я уеду через пару часов. Нужно один слух проверить. Джеймс не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к темной гуще на дне его кружки, будто в этих кофейных разводах он читал карту предстоящего пути или свое собственное, нелегкое будущее. Было ощущение, что слова сорвались с его губ сами, прорвав плотную завесу мыслей, и он даже не осознал, что озвучил их вслух. - Томас? — прошептала я в ответ. Сердце, только что успокоившееся, снова заколотилось где-то под горлом, превратившись в маленький, испуганный барабан. Он медленно поднял на меня глаза. В них не было привычной стали или той мимолетной насмешки. Только глубокая, копящаяся годами усталость. Она лежала в них тяжелым свинцом, делая серый цвет похожим на пепел после большого пожара. — Это всего лишь слух. Я проверю и скоро вернусь. Его голос звучал приглушенно и бесконечно устало. Казалось, в эту секунду на его широкие плечи обрушился невидимый груз — не просто лет, а прожитых трагедий, бессонных ночей, принятых и отложенных решений. Он выглядел так, будто нес на себе все тяготы своей невероятно долгой и трудной жизни. Не добавляя больше ни слова, он поставил кружку в раковину с тихим стуком. Затем, проходя мимо, на мгновение задержался. Его рука — теплая, живая — легла мне на макушку, пальцы слегка, почти небрежно потрепали волосы. Жест был странным, двусмысленным: не совсем как с ребенком, но и не как с собакой. В нем была какая-то грубоватая, неловкая нежность, от которой сердце сжалось еще сильнее. Я не могла не усмехнуться этому неуклюжему утешению, но усмешка застыла на губах. Я еще долго смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в темном проеме двери его спальни. И в памяти, ярче всего, всплыл тот самый шрам — неровная, бледная граница, где живая, загорелая кожа на плече встречалась с холодным, отполированным до блеска вибраниумом. Линия раздела между человеком и оружием, между тем, чем он был, и тем, во что его превратили. И впервые я осознала это с пугающей, физической ясностью. Он не просто носил шрамы. Он был соткан из боли. Каждый мускул, каждый взгляд, каждый момент тишины, казалось, были пронизаны памятью о страданиях. Он был живым воплощением выживания, но выживания, которое само по себе было глубокой, незаживающей раной. И самое ужасное было в том, что я внезапно поняла: он не знает, как себе помочь. Никто не знает. Как зашить душу? Как вынуть осколки прошлого, которые не видны на рентгене? В его мире были четкие враги, поддающиеся анализу угрозы и алгоритмы действий. Но как бороться с призраками, которые кричат по ночам? Он уедет через пару часов. Проверять слух. Сражаться с осязаемым злом, потому что с неосязаемым — тем, что живет внутри, — он, вероятно, не знал, как сражаться вовсе. А я останусь здесь. Сидеть с кружкой остывающего чая, смотреть на пустую раковину и бесконечно думать о границе между кожей и металлом, о тепле его ладони на голове и о ледяной, всепоглощающей боли в его уставших глазах, для которой, кажется, не было исцеления ни в одном уголке этого огромного, неспокойного мира.