Ангелы четвертой спальни

Этим вечером в Четвертой необычно тихо. Ярче всего бросается в глаза отсутствие в спальне Табаки. Лежащий на общей кровати радиоприемник работает, пытаясь заменить собой Шакала, заполнить тишину, образовавшуюся в его отсутствии и в чем-то у него это даже получается. К приёмнику то и дело присоединяется Нанетта, клюющая что-то на шкафу. Однако Македонский думает, что даже будь в спальне совсем тихо, она не стала бы менее уютной. Эта мысль для него непривычна, ведь он боится пустых комнат. Но сегодня тишину с ним разделяет Горбач. Он сидит рядом на кровати и крутит колёсико приёмника, пытаясь его настроить. Спокойный, расслабленный, в старых застиранных джинсах и свитере, который немного свисает с плеча. Македонский давно уже рассматривает его профиль в свете китайского фонарика. Он любит видеть Горбача таким. Умиротворённым. Любит молчать вместе с ним. Найдя нужную волну, ту которая с музыкой, Горбач откладывает приемник в сторону, но тот всё равно периодически выдает шипение. Он поднимает взгляд и Македонский понимает, что всё и вправду хорошо. Что и ему тоже нравится эта тишина. Ещё понимает, что ему разрешают смотреть. Что больше не нужно нервничать, не нужно прятаться и кидать редкие взгляды из-под тяжка. И он продолжает смотреть в открытую, даже не краснея. В полумраке глаза напротив кажутся совсем чёрными и очень блестят. Красиво. - Можно посмотреть твои руки? - спрашивает Горбач тихо. Македонский тут же вкладывает свои ладони в его, большие, шершавые и очень теплые. Он держит его руки уверенно, не так как раньше. Закатывает рукава, осматривает запястья. На них уже давно нет повязок. Только множество белых шрамов, да длинные, мерзлявые, загрубевшие пальцы, которые всё ещё трескаются на концах. Не без помощи самого Мака. - Совсем уже зажили. А новых нет. - Новых нет - кивает Мак и продолжает смотреть. На то, как Горбач проводит пальцем по его старым ранам, гладит его руки и в конце переплетает их пальцы. Пальцы Мака оказываются с обеих сторон обхвачены пальцами Горбача и ему становится теплее. - Всё ещё мёрзнешь. Это всегда так? - Не знаю - пожимает плечами Мак. - Я привык. А ты уже закончил свитер? - Да. Точно. - Горбач отрывается от созерцания чужих пальцев и лезет под кровать. - Почти закончил. Осталось только ворот связать. Померяем на тебе? Он достает большую сумку с пряжей, ставит на кровать. Выуживает из сумки огромный бесформенный комок вязания, перепутанный с нитью из клубка. Разматывает этот комок, а Македонский в это время пользуется редкой возможностью, понаблюдать за Горбачом с нитками в руках. При других он старается ими не святить, но сейчас, кажется, даже не думает стесняться. - Можешь оставить футболку. Кажется, он всё равно получился довольно широким для тебя. - Мне нравится. - отвечает Мак и стягивает футболку через голову. Горбач прав. Стесняться уже нечего. У него и на предплечьях белеют шрамы. И даже на животе. Взгляд Горбача скользит вниз по груди Македонского, от чего по коже последнего бегут мурашки. Не от холода. Он видит, как Горбач начинает дышать глубже и явно хочет прикоснуться. Вроде, даже тянется к нему пальцами, но останавливается на пол пути. А потому сам берет его ладонь и прикладывает к своей груди, со стороны сердца, там, где ещё виднеется бледный шрам, больше похожий на пятно. Когда-то Мак пытался выцарапать из своей груди сердце. Когда-то очень давно. Горбач молчит. И всё понимает. Его взгляд становится очень печальным, а Маку хочется сказать о том, что всё прошло. У него уже ничего не болит. И еще он хочет сказать что, если бы мог, он бы забрал Горбача насовсем, поселил бы у себя под кожей врос бы в него как деревья иногда врастают друг в друга. Но он не может облечь это всё в слова. Пальцы Горбача поглаживают кожу Мака и тот не замечает, как они вдруг сближаются. Он подаётся вперёд ещё немного и прижимается к губам Горбача, который тут же отвечает на поцелуй, долгий, тягучий. Горбач высвобождает пальцы из-под руки Мака и гладит его тело, вслепую находя другие шрамы. Наконец он подбирается к шее, на которой тоже есть маленькие отметины застарелой боли. Но их почти не видно среди веснушек. Они целуются при тусклом свете фонаря, приёмник поет что-то тихое, вплетенное в гитарные аккорды. И в воздухе селится покой, переплетённый с дымом, с мягким светом, с музыкой. А потом на Македонского падает Нанетта. Это случается так неожиданно, что они с Горбачом крупно вздрагивают, отрываясь друг от друга. Потом они долго, пыхтя и чертыхаясь, вытаскивают из волос Мака птицу, которая цепляется когтями и громко хлопает крыльями. Когда она всё же падает на покрывало, тут же вскакивает и грозно шипит, топырясь всеми перьями. - Ревнуешь, дурында? Горбач гладит её по спине, прижимая к кровати. Вскоре Нанетта успокаивается и опускает перья обратно, но продолжает шипеть и недоверчиво коситься одним глазом в сторону Македонского. А тот смеётся. Громко и долго, подрагивая плечами и даже не пытаясь скрыть смех, зажать рот руками. Горбач тоже начинает смеяться и Мак роняет голову ему на плечо. То самое, с которого сползает свитер. Щекой он чувствует, насколько свитер колючий. Зажмуривается и оставляет поцелуй на горячей коже, уже успевшей изрядно загореть. Горбач возвращает поцелуй ему в висок. Нанетта выказывает своё неодобрение и Мак, протянув руку, щёлкает её по клюву. - Не волнуйся. Ты всё равно останешься любимой девочкой. Точно тебе говорю. Горбач снова смеётся. Низким хриплым смехом. Мак чувствует его по вибрации в горле парня. Отстраняясь, он упирается руками в его колени и думает о том, какие всё-таки они все в Доме тонкие и угловатые. Какие худые у Горбача ноги, а руки всегда казались сильными. Он проводит по ним пальцами, забравшись под колючий свитер. Теплые. И волосатые. А вот на подбородке у Горбача волосы совсем не растут. Он никогда не понимал этого, но знал, что Горбач страшно стесняется. Только недавно он стал замечать на его висках лёгкую щетину, которая колется, когда он берёт его лицо в ладони. Мак убирает с лица Горбача прядь непослушных чёрных волос и ловит на себе влюбленный взгляд. - Мы забыли про свитер - сообщают ему. - Да я свожу тебя с ума! Скоро совсем обо всем забудешь - фыркает Македонский и получает несильный удар в плечо. - Да ладно тебе, свитер - только предлог. Ты этот, как там Табаки говорит?.. Суккуб? Пытаешься соблазнить меня и перетянуть на темную сторону? Всё ясно. Но тебе меня не провести, это бесполезно. - говорит Горбач и строит очень хмурый и решительный взгляд. Он немного молчит, а потом продолжает. - Если серьезно, твои шрамы меня не пугают. Поверь, я повидал их немало, и прекрасно понимаю, что без них не обойтись. Просто… Я рад, что они заживают. Правда рад. Он снова берет руки Мака в ладони и гладит его пальцы, а тот не находит, что ответить. Просто сидит рядом, слушает тарахтение приемника и сжимает руки Горбача в ответ. - Сейчас Нанетта снова прибежит. – шепчет Горбач. -Давай лучше в шахматы играть? Это вызовет у нее меньше подозрений. Шахматы лежат здесь же, на кровати, но они тратят немало времени на то, чтобы собрать все фигуры. Маку даже приходится залезть под кровать за одним из коней и после этого он еще долго чихает и кашляет от скопившейся там пыли. Правила игры он, конечно, помнит. Это было одной из первых вещей, которым его научил Сфинкс. Играть в шахматы здесь должен уметь каждый. А все потому что это единственный вид спорта, который признают жители четвертой. Ну, возможно, все кроме Черного. Как известно, спорт — это жизнь. Но Горбач ставит ему шах и мат. А потом еще раз. На третьей партии у Мака закрадываются подозрения на счет собственных знаний, о чем он тут же сообщает. Тогда Горбач начинает его учить и сразу становится понятно, что в шахматах все далеко не так просто, как он думал. Но Мака это вполне устраивает, потому что, объясняя очередную ситуацию на доске, Горбач берет его руку с зажатой в ней фигуре и направляет ее. Потом проделывает то же самое в следующий ход. А в следующий на доску падает Нанетта. Как черный оперенный снаряд она попадает в самый центр доски и фигуры разлетаются по всей кровати. Мак еле успевает закрыть лицо руками, иначе в глаз ему непременно воткнулась бы какая-нибудь ладья. Как раз в этот момент въезжает Табаки вместе со Слепым, который толкает его Мустанг.   Вожак, не говоря ни слова, садится куда-то за кровать и исчезает из виду. Шакал же прямо с порога всплескивает руками и громогласно интересуется, не играют ли состайники в шахматы на раздевание. -Нет, здесь просто жарко. – отвечает ему Мак, на что Шакал лишь цокает языком и бормочет что-то про любовный пожар и мотыльков. Потом он выбирается из коляски и, рассыпая по дороге мелкие шишки, ползет к батарее под подоконником. Добравшись, он вынимает из карманов длинные пучки трав и кладет их на батарею. Поднявшись с кровати, Горбач собирает с пола шишки и приносит их Табаки. -У нас они не растут. У Летунов заказал? Зачем тебе все это? - К Бельтайну готовлюсь. – поясняет Шакал, расставляя шишки под батареей. - Так до него еще целый месяц. - В таких серьезных делах, юноша, нужна дальнозоркость! – он поднимает к потолку длинный грязный палец с тремя кольцами – И чему вас только учат в этих школах?.. Про Бельтайн не знают. Ишь ты! Мы ведь такими темпами и начало лета проворонить можем. Важное время, магическое время, оборот колеса года! - Ладно, ладно, я понял. Не кипятись. – Горбач примирительно выставляет перед собой руки. Он оборачивается и смотрит на Мака. В этом взгляде читается смутная тревога и Мак понимает ее. Колесо года. Время, летящее все быстрее. Выпуск… - Эх, жаль только, что у нас нет открытого огня…- Табаки мечтательно смотрит на замурованный камин в углу спальни. – С ним то обряды были бы вернее… - Не помог бы тебе огонь в камине. – вдруг подаёт голос Слепой, все так же, из-за кровати. – Для Бельтайна нужен костер. Высокий, до самых звезд. Только он смог бы задобрить летних богов…