Sherliam week

      Лиаму снится небо Лондона.       Знает он, кто первым упадёт.

***

      В кошмарах Уильяма всё слишком живое, настоящее, чтобы не спутать с реальностью их.       В кошмарах Уильям видит свою жизнь — осколками, пятнами, хаотичными порою, бессвязными.       С таким прошлым и кошмаров никаких не надо — вот только ярчают образы, жутчают воспоминания.       Жертвы, жертвы, жертвы.       Кровь, тьма.       Все, кого убил он своими руками, тянутся к нему, безликие, но отчётливо различаемые, норовят дотронуться, дотянуться. «Ты, ты, ты, — повторяют за разом раз. — Ты виноват во всём. Это твоя вина. Никогда не искупить грехов тебе». И вторят им где-то на заднем плане, эхом, голоса тех, чьи смерти также им продуманы, спланированы были. «Ты, ты, ты…»       А все, кто дорог был ему, кто близок был, — в крови лежат под ногами, уже не лишённые лиц, но мёртвые, безмолвные. Льюис, Альберт… Моран, Фред, Бонд… Умом Уильям понимает прекрасно, что в реальности почти все они целы-невредимы, вот только отчего-то здесь слишком уж верится ему, что нет. И их руки тоже к нему тянутся — но в мольбе будто, отчаянно, обречённо, пока алая кипящая лава вокруг пожирает тела. Она, лава, и у его ног — горячая, жжётся, но не оставляет ожогов на коже, точно и сам он не из плоти и крови, неживой, нематериальный.       А потом будто поднимается в воздух он, воспарив над Преисподней далеко внизу: снится ему небо — бескрайнее, в грозовых тучах серое.       Небо Лондона. Точно на крыльях держится он высоко-высоко, глядит на под собою разверзнувшийся Ад: кровь, огонь, лава. Улицы выглядят знакомо, но сливаются в неясное алое месиво; город, как в тот день, грязнет в пламени — на сей раз только, кажется, окончательно.       Тауэрский мост темнеет зловеще прямо под ним, тоже огнём охваченный, только огонь это особенно тёмным, жутким кажется, и даже воды Темзы поджигает собою, превращая её в нечто кипящее, бурлящее.       А ему, Уильяму, вдруг так тяжело становится держаться здесь, не рухнуть опять вниз. Но там, внизу, — Ад, кошмар, смерть; туда, вниз, нельзя, нельзя ни в коем случае. Вот только крылья его — внезапно видит он их за собою, белые, но кровью окроплённые почти до середины, — становятся вдруг такими тяжёлыми, точно камни.       А среди облаков, вдалеке, виднеется знакомый силуэт. Его крылья — белоснежными перьями за спиной, сверкают в пробившихся вдруг сквозь тучи лучах. И летит он легко, почти усилий не требуя.       И Уильям теперь тоже летит — только вниз.

***

      Лиаму снится небо Лондона.       Знает он, что первым упадёт.

***

      Прикосновение — почти реальное, точно и не во сне, хотя Уильям и сознаёт, что кошмар — или просто сон теперь? — его по-прежнему продолжается. Кто-то удерживает его, не даёт упасть.       — Я здесь, я с тобой, я рядом, Лиам, — слышится знакомый голос. Спокойный, вкрадчивый, неожиданно-нежный.       Чужие пальцы сплетаются с его; встречаются взгляды.       Его — прежде глубоко серый, как небо это в предгрозовой тьме, — сияет вдруг синим блеском, будто обретая в секунду оттенок неба светлого, ясного.       И рассеивается, исчезает в тумане Ад внизу.       Дождь, что льётся из туч вокруг, будто бы адское пламя тушит.       Но они — выше, на них и капли не попадает.       Среди облаков парят легко, будто облаками же являются, — дождём притвориться могут.       — Знаю, — тихо отвечает Уильям. — Верю.       И тогда поцелуем касаются его губ — столь внезапно, но столь желанно, уместно так.       А потом открывает он глаза.       Пропадают крылья, пропадает лондонское небо. Остаётся — в комнате его, привычной, полутёмной, — лишь сплетенье пальцев их да взор напротив, теперь уже ночным небом сверкающий в тусклом свете, отстраняющийся тут же, хотя поначалу так чертовски близко был.       — Всё хорошо? — вопрошает Шерлок коротко мгновение спустя.       — Да… Теперь да, — отзывается Уильям ему.       И пусть кошмарным и был поначалу тот сон — вспоминая, не может сдержать улыбки он.

***

      Лиаму снится небо Лондона.       Знает он: упадёт если — поймают его всегда.