kissing broken knees

У него в воспоминаниях осталось ощущение мягкого подшерстка под пальцами, коротких светлых волосков и тихого тявканья. У него в голове застыл образ несмышленого волчонка с пылающим алым взглядом. И как это юное чудо жалось к его ногам под звонкий смех главы клана. Шото всегда нравилась Мицуки за боевой дух. Слишком человек, для того чтобы быть зверьем, бестолково воющим на луну, но слишком волчица, чтобы пускать в свои земли чужаков. Утробное рычание и капающая с клыков слюна. Парень перед ним слишком волк, для того чтобы соображать здраво, но слишком человек, судя по запаху горя, буквально исходящему от него. У Тодороки в голове смешались образ восьмилетнего пацана, чьи разбитые колени он обрабатывал травами и юноши, что сейчас зло щерится, готовый кинуться в любой момент. У восьмилетнего Кацуки были забавно висящие еще толком не вставшие волчьи ушки, крутой нрав и дух искателя приключений. Он с интересом тянулся к холодному задумчивому вампиру, даже, когда осознавал, что тот, кто стоит перед ним опасен для его вида. — А это что? — склонив голову набок и мотая тяжелым хвостом из стороны в сторону интересовался мальчишка, когда Шото сел перед ним на корточки, обработать исцарапанные в кровь круглые колени. У него в волосах остались веточки, листья и алые ягоды. Такие же алые, что и его глаза. — Чистотел, — ему-то это и не нужно, на самом деле. На молодых волчатах всю жизнь все и всегда заживает, как на собаках (какая ирония, Нацуо посмеялся бы). — Чтобы не было заражения. И болело меньше. — А, — задумчиво изрек тогда пацаненок. — А Карга целует их чтобы заживало быстрее. И тут же потеряв всякий интерес к своим болячкам, без особого перехода: — А что у тебя с лицом? Оно как половинчатое. И волосы тоже, — пухлая детская ладонь на пробу сжимает разноцветные пряди в маленьких пальчиках. — Буду звать Двумордый. Шото тогда помниться в шутку щелкнул клыками, рядом с мальчишеской рукой. Не то чтобы это возымело хоть какой-то эффект. Он тактично промолчал, лишь о том, что лицо ему обожгла мать-охотница святой водой и это было так давно, что пальцев на руках и ногах не хватит. Тодороки слишком четко запомнил запах крошки-оборотня из речного клана на границе территорий. Крошка-оборотень, увы, не запомнил его. Или мастерски делает вид, что не запомнил. В Кацуки сейчас слишком много гонора, агрессии и тихой злобы на всех вампиров. Тодороки бы тоже обозлился на его месте, когда вырезают половину твоего клана, злоба — это естественная реакция. Только Шото к своим без малого ста пятидесяти умудрялся подрастерять добрую часть человечности. Клыки ноют от голода, а в животе сворачивается тугой неприятный ком. Все вокруг пропиталось металлическим приятным запахом крови, который не портит ни аромат жесткой влажной волчьей шерсти, ни нотки горечи утраты. Тодороки скучающе облизывает губы. — Я не причиню вам вреда, — ровно и безэмоционально констатирует он. — Я пришел помочь. — Потеряйся, кровосос Половинчатый, — его слова — рык. Его слова — отчаяние помноженное на ярость, злобу и детские воспоминания. Приятно осознавать, что крошка-волчонок его помнит. Неприятно встречаться с ним при таких обстоятельствах. — Потеряйся, упырь, иначе я тебе трахею нахуй разъебу и из клыков ожерелье сделаю, — рычит новый вожак стаи. Вернее, того, что осталось от стаи. Тодороки молча кивает и исчезает в тени леса, слишком быстро, наверное, даже для кого-то вроде крошки-волчонка. * Он весь вскидывается и ругается. Он весь сын своей матери, острые углы, перекатывающиеся под кожей мышцы, злой рык и характер на любителя. Он весь — слишком волк, для мира людей и на этом точка. То с чем активно боролась Мицуки, неожиданно вылезло в ее сыне. Шото молча смачивает тряпку в спиртовом растворе, ситуация этого и не требует. Помните? На молодых волчатах все хорошо заживает, вот и на Кацуки должно все нормально зажить, но Шото не из тех, кто любит бросать дело на полпути. Раны на ногах выглядят серьезными, следы чужих укусов на коже то, что свидетельствует о том, что в гнездо вампиров он сунулся в одиночку. И чужая мертвая кровь на мощных руках свидетельствует лишь о том, что за свой клан молодой волк отомстил сполна. Удивительно, что позволяет Тодороки быть рядом… Он привычно садится на колени перед молодым вожаком, прячет ноющие клыки и пинает свою вампирскую суть, то с чем он борется без малого сто с лишнем лет и чему позволяет выскальзывать только иногда, только на поле брани, куда-то в дальний угол сознания. Он запомнил растерянные большие алые глаза и мягкий подшерсток под пальцами, он запомнил толком не вставшие ушки и запах молодой крови. По факту под пальцами ощущается только жесткая светлая шерсть, уши давно встали и реагируют на малейший шорох. Там за тканью палатки, остатки речного клана шепчутся о том, что их вожак повелся с кровососом. Там, за алой тканью, в ночном душном воздухе, кто-то отчаянно воет на луну во имя погибших собратьев и свершившейся мести. Шото выжимает кровавую тряпку и молча продолжает обрабатывать следы укусов на смуглой коже. — Какого хуя, Половинчатый? — тяжелая рука зарывается в разноцветные пряди и чуть тянет за волосы назад, вынуждая запрокинуть голову и смотреть прямо в уставшие красные глаза. Уязвимая поза, открытая шея это всегда что-то уязвимое. Шото даже думает, что, если волк и захочет с ним что-то сделать — он позволит. В конечном счете, злоба на вампиров у него никуда не делась. — Я не понимаю смысла вопроса. И это ложь, большая и уродливая. Кацуки коротко смеется или все же рычит. Хватка на волосах усиливается, а клыки выступают против воли. — Какого хуя, ты влез в гнездо раньше и прихлопнул главу? Какого хуя, ты сидишь здесь и чуть ли не ноги мне лижешь? Какого хуя, я все еще тебя не ебнул? — Мне кажется последний вопрос не касается меня. — Не ерничай блять, а? Проблема в том, что Шото не знает, окей? Его эмоциональный фон последние лет пятьдесят творит финты ушами какие и не снились никому из смертных, и именно тогда, когда он решил, что выгорел полностью, что человеческого в нем не осталось, смотря на юного пышущего жизнью и гневом Бакуго в его груди что-то ожило и толкнуло на поступок, который и смысла не имел. Шото всю жизнь держался подальше от разборок, чтобы неожиданно влезть в чужое гнездо и забрать жизнь того, кто перебил половину речного клана оборотней. — Мицуки как-то спасла меня от охотника… — Брехня, кровосос, — скалится Кацуки, наконец выпуская волосы из хватки. — Спасать тебя никто не спасал, она помогла запутать следы и не более. Найди оправдание получше. Тодороки жмет плечами и кладет прохладную ладонь на чужую, неестественно горячую ногу. — Что ты хочешь услышать? Что ты вкусно пахнешь? Что запах твоей крови не дает мне покоя с того момента, как увидел тебя в детстве, и сейчас я хочу взять плату за убийство грязно и кроваво? — он и в правду вкусно пахнет. Шото даже может представить, как поймает непокорный разум в ловушку, загипнотизирует одним взглядом, прижмется ртом к быстро бьющейся венке на шее, уткнется носом в мягкую кожу, а потом прокусит ее и позволит алой субстанции с легким металлическим привкусом заполнить весь рот. Он даже может представить, как наркотик из его слюны заставит волчонка нетерпеливо двигать бедрами в воздух, закатить глаза и тихо заскулить. Как боль от укуса смешается с возбуждением и удовольствием… Но Тодороки так не поступит. Никогда… — Звучит почти правдиво, Двумордый говнюк, — скалится новый волчий вожак и откидывается на гору мягкий покрывал и подушек. — Но это не твои слова, трухло Двуликое. — Мой брат часто требует в оплату кровь, — стирая пальцем крупную алую каплю с чужого колена и поднимаясь на ноги во весь рост признается Шото. — Это его слова… И я… не знаю чего хочу и не знаю чего ждать. Мне нравится твоя юность и жажда мести, это все что мне понятно. И рядом с тобой мне кажется, что мир далеко не серый. Если ты позволишь мне остаться, я буду на твоей стороне, если нет исчезну из твоей жизни навсегда. Тодороки слышит, как гулко бьется в груди мощное волчье сердце. И не слышит, как бьется собственное и бьется ли оно все еще вообще. — Потеряйся до утра, упырь Половинчатый. «До утра» звучит оптиместичнее, чем «навсегда».