Без тебя мои стихи - всего лишь проза

            День начинается как обычно. Дазай с радостной улыбкой входит в класс и окидывает взглядом малую кучку одноклассников, выживших после выходных. Стоит отметит, что и те, что имелись, были не в лучшем состоянии.       Парень кивает занятой и молчаливой Йосано, мило подмигивает Куникиде, который искал очки, спрятавшиеся на его же белобрысый шевелюре и плюхается на свое место. Есть что-то особенное в этих темных, зимних утрах, когда люди превращаются в тяжёлые, серые облака, а мысли в разгоряченный пар. Когда можно идти и наслаждаться морозным воздухом и желточно- вязким светом фонарей, думая не о том, что тебя ждет в этом бесконечном хаосе под названием жизнь, а о чем-то абстрактном и нереальном, таком же как блестящие падающие снежинки в сиянии уличных ламп.       Тем временем в класс входит местная королева, звучно цокая каблуками шпилек. «Королевой» Дазай про себя крестил светловолосую и жутко высокомерную Николь. В душе он не выносит мерзотности её характера и замашки богатых стервочек. Только брендовые шмотки, сумки стоящие целое состояние, перспективы, амбиции и важность. Тонкие стрелки, пушистые ресницы, длинные «волосы цвета первого снега» и брови вразлет. Вот и все, пустая, как и все подобные ей.       Вслед за Ники, как называют девушку все её «подруги», проскальзывает ещё один последователь. Сигма робко смотрит за своей королевой, иногда снисходившей к нему поцелуем в щеку или чуть менее обидными словами. Сигмочка же только краснеет и явно сдерживается, чтобы не закутаться в своих светло-сиреневых и белых локонах. Дазай сравнивает его с маленьким ребенком и даже не раздражается. Что можно взять с дитяти?       Последний усаживается рядом с Куникидой и что-то тихо ему говорит, скорее всего связанное с домашкой. О, Иисус, неужели кто-то не бухал все выходные? Дазай хихикает про себя и направляет взгляд снова дверь. Оттуда со спешкой и звуком звонка за спиной забегает человек из категории «пусть меня задавят танком, все равно умру я панком». Тюя в неизменной портупее поверх белой рубашки нервно расчесывает рыжие кудри и приводит себя в порядок уже за почетной третьей партой, гордо оккупированной ей ещё с незапамятных времён.       — Хэй, чихуахуа, опять нет времени?       — Заткнись, — хмыкает Тюя, не отвлекаясь от своего занятия.       — А я знаю почему…- загадочно лыбится Дазай, поворачиваясь к Накахаре с первой парты.       — Ну, давай, удиви меня своей тупостью.       — Потому что у маленьких собачек год за пять, — улыбку Дазая видно со всех уголков мира.       — Пошел ты, — огрызается та и отворачивается, убирая расчёску в недры сумки.       Парень хихикает в последний раз и поворачивается к медленно входящему в режимы работы учителю. Ему не проще, чем одиннадцатиклассникам, уже успевшим устать и стать моральными пенсионерами, ведь его пенсия догнала в прямом смысле.       Урок тянется как жвачка, и к концу хочется уже просто выплюнуть надоевшую клейкую массу, однако впереди ещё несколько часов подобной тягомотины. Дазаю скучно невыносимо, а потому…       — Ку-ни-ки-душ-каа, а ты написал эссе на сегодня по последней теме, я тут спросить хотел, — на перемене парень тащится с листом и ручкой к однокласснику.       — Что? Какое эссе? — две пары глаз вперились в невинное лицо Дазая.       — Что значит «какое», Куникидушка? Ты ещё скажи, что не написал его.- широко распахнутые карие глаза смотрят на явно осуществляющуюся мозговую деятельность в голове Доппо.       — Черт, как я мог забыть …Нужно поискать в записной книжке, — Куникида зарывается в свой блокнот и тут…       — Купился, — уже не сдерживаясь хохочет Дазай и по-быстрому сваливает из поля досягаемости агрессивно настроенного одноклассника. К другим тоже агрессивно настроенным… Ладно, в этот раз людям. Но только потому, что повторять шутку много раз — уже не смешно.       — Хэй, Тюя, ты как тут без меня поживаешь? — опирается на парту Накахары парень.       — Не представляешь, отлично, — хмыкает девушка и вытаскивает наушник. — Смотри, точнее послушай, ещё пару куплетов записали.       — Валяй, — Дазай вставляет в ухо наушник и слушает музыку своей доморощенной рыжеволосой рок-звезды. Пока парень вслушивается, на него с деланым равнодушием смотрят голубые глаза из-под темных, но не черных смоки и винной помады. Гранж, во всей своей красе. Иногда Дазай даже чуть-чуть жалеет, что Тю по девочкам.       — Ну как? — первой не выдерживает Накахара, пытаясь прочитать по лицу Дазая его оценку.       — Мне, определенно, нравится. Только, по мне, вот здесь, в припеве, бит лишний.       — Это у тебя мозг лишний, а тут бит нужен, ты просто не понимаешь. Или ты с этой за одно?       — Мм? С кем? — парень прекрасно понимает, что Тюя намекает на «королеву», но даже взглядом не даёт понять своего к ней отношения.       — Ники, — шипит девушка, кривя губы с уже чуть размазанной помадой, — эта ссс. сволочь обозвала моего басиста пидором.       — Ты меня извини, конечно, он правда похожа на…человека с не слишком традиционной ориентацией, — усмехается Дазай, вспоминая длинноволосого пацана, чуть младше их самих.       — Сам ты похож на человека с «не слишком традиционной ориентацией», — фыркает Тюя и недовольно вытаскивает наушник из уха друга.       — Правда? — улыбается парень, наслаждаясь недовольной рожицей.       — Ты похож на того, кто повалит любого, кого захочет, независимо от пола, — усмехается в ответ Накахара.       — Интересный комплимент, — щелкает по носу подругу Дазай и сваливает к своей парте.       Последний урок — литература. Он проходит обычно — скучно. Дазай достает свою истрепанную тетрадку со стихами, даже что-то воспаляет его воображение, как вдруг муза упорхает от него, испуганная неожиданным заявлением.       — Мне обязательно в этом участвовать? — Дазай противится предложению преподавательницы уже не в прежних своих летах до последнего.       Женщина в свою очередь утверждает, что парень просто обязан объединить свои усилия с учеником из параллели, дабы написать что-нибудь «юное и блистательное» на свой выпускной.        Приходится сдаваться и соглашаться на дуэт с кем-то с пафосно-дурацким псевдонимом «Достоевский». Тоже мне, великий классик с тяжело-психологическими мотивами творчества.        С подобными мыслями раздраженный Дазай остаётся единственный раз в жизни на собрание «Литературного кружка». Кошмар, звучит так слащаво, что у парня почти сводит скулы. Да, он считает себя чуть талантливее в написании стихов, чем подростки в их кризис, но участвовать в подобных сборищах он никогда не любил. Вообще, что Дазай любил сказать довольно просто. Его значок, нашивка и шоппер однозначно выдают маленькую (или нет) обсессию на Маяковском. Парню сносит голову от этих броских, дерзких, до дрожи искренних и точных, раскиданных по полю белых страниц строк. Он готов идти строить социализм, хотя и не является левым. Однако тяги ко всему новому, живому, авантюрному и революционному у Дазая хоть отбавляй. Тем меньше парню хочется встречаться с этими снобами, будто сошедшими со страниц самого Достоевского, ну или, по крайне мере, Ахматовой. От действа так и веяло стариной, мещанством, Русью, истоками истории, покрывшимися слоями вековой пыли. Парню хочется от нее зевать и чихать.       Немного отвлекшись от происходящего, Дазай не заметил, как разнообразный и шумный народец «литераторов» разбрёлся и перед ним возник темноволосый, сутуловатый и тяжеловзглядый незнакомец, с видом аля «спокоен, как пульс покойника».        «Интересный экземпляр. Так и не скажешь с виду, что поэт.»        Вздохнув и искривив рот в неприятной ухмылке, оппонент Дазая начинает сразу с дела:       — Дорогой мой коллега, нам поручили совместное написание куска искусства, поэтому нужно начинать с чего-нибудь, а не молча лицезреть друг друга, — язвительно раздался высокий и негромкий голос незнакомца, подчёркивая нелепость использования термина «коллега», по отношению к ним.       — С радостью, товарищ, однако Вы бы хоть представились, — таким же тоном отвечает Дазай, не сводя взгляда с того. Он уже подметил худощавость, нездоровую бледность, кремовую рубашку, небрежно заправленную в темные, брюки, на стрелки которых только проливать дорогущий брют, и пухлый ежедневник в кожаной обложке. От всего образа так и веет тошнотворной питерской богемой.       — Кажется, Вы упустили часть беседы, Дазай, — особо акцентируя внимание на том, что сам он запомнил фамилию, «товарищ» продолжает, — мое имя — Федор Достоевский.       — А Вы, извиняюсь, почему такой свеженький, Федор Достоевский? На труп, конечно, похожи, но не на двухсотлетний все-таки, — поддевает Осаму надменного поэта.       — Избавьте меня, от Ваших сравнений. Это мое настоящее имя, а не псевдоним.       Брови Дазая приподнимаются.       — Кажется Ваши родители настоящий поклонники творчества Фёдора Михайловича.       — Ещё какие, — почти шипит Достоевский. Нет, ну и кого ему Господь послал? Юного революционера с жаждой свободы вместо мозгов и сарказма вместо крови? О худшем сложно и подумать. Он, как поклонник классической поэзии, никак не мог проникнутся этой песнью хаоса, балансом в бардаке. В теории Фёдор, конечно, понимал, что в искусстве не существует понятия «правильно», но уступать данному индивидууму нет никакого желания. «Индивудуум» тем временем, выражает не меньшую «радушность» и раздраженность, чем сам Федор Достоевский, отмечающий равнодушно приятные черты лица, темные вьющиеся волосы и …бинты? Необычный аксессуар. Однако, они и так уже потеряли время.       — Нам нужно определиться сегодня, хотя бы с темой, все-таки выпускной не за горами, а творчество занимает время, — спокойно говорит Федор.        Дазай хочет отвязаться от него и никогда больше не участвовать в подобных мероприятиях. Дёрнул же его черт месяц назад прочесть свой стих преподавательнице на перемене, да ещё и удивить ее «дробленой точностью слога». Возможно, парень будет проклинать тот день, но сейчас ему просто хочется вывести данный кусок ходячего классицизма из себя.       — Революция, — с вызовом в горящих карих глазах произносит Дазай, не столько вдохновленный, сколько желающий выбесить этого юного снобца.       — А я бы выбрал что-нибудь про искусство, — холодно отвечает Фёдор, отмечая точность собственного мимолётного замечания и сдерживая вздох неодобрения.       — Искусство революции? — невинно улыбается Дазай, замечая первые признаки недовольства жертвы.       — Это небезопасно, — равнодушно отвергает предложение оппонент.       — Брось, Дост, я и не знал, что ты такой скучный… Кстати, Федор Михайлович и сам за решеткой побывал, значит и мы можем, — продолжает улыбаться парень.       Скривившись от такой фривольной интерпретации собственной фамилии, Федор закатывает глаза. Почему то только сейчас Дазай отмечает их необычный цвет, сиреневый, почти фиолетовый, глубокий словно лавандовые поля Прованса.       — Мы не можем определиться даже с темой нашего творения, — вновь отбивает шпильку Фёдор.       «И откуда ты такой непробиваемый взялся в своем-то литературном кружке утонченных натур и институтских девиц?»       — Думаю, мы можем набросать несколько вариантов и встретиться… Через пару дней? — Дазай предлагает альтернативу, ему слишком не хочется сидеть в классе.       — Да, наверное, это будет правильно, — кивнул Федор, в глубине душе удивившись, что его «товарищ — коллега» умеет здраво мыслить не только в направлении сарказма и подколов.       — Ну вот и прекрасненько, — вскакивает Дазай с места и оказывается лицом к лицу со своим новым, но не сказать, что приятным знакомым. На миг их взгляды пересекаются, пытаясь словно отсканировать друг друга, прожечь инфракрасными лазерами до самого основания, до сути. Но через секунду Осаму снова улыбается, а Фёдор рассредотачивает холодный взгляд. Ничего не было, никто ничего не заметил.       — Бывай, Федор Михайлович, — Дазай ерошит темные волосы парня и выскакивает, окрылённый свободой.       Достоевский же только снова кривит губы и искренне не понимает, когда он разрешал этому ходячему хаосу касаться себя и своих волос.