Без тебя мои стихи - всего лишь проза

      Счастливый и свободный Дазай идёт по белесым дорожкам, наблюдая за падающими снежинками. Естественно, ни о каких стихах он не думал. Писать можно про то, что зажигает душу, задевает самое сокровенное и родное. К сожалению или счастью, выпускной не был столь животрепещущей темой, а поэтому ее Осаму оставил Досту. Пусть он как ответственный и правильный мальчик напишет какой-нибудь бездушный отрывок, пока Осаму наслаждается свежестью февральской зимы с длинными голубыми тенями на белом холсте снега. ***       Очередное утро наступает заметно. Очень заметно. Настолько заметно, что Дазай утром ощущает как на него наступили. Кажется, что все нутро противится холоду комнаты, а позже и улицы, но Дазай бодренько тащит свое тело в школьное здание. Радует лишь одно — глубоко внутри здесь все в таком же состоянии, даже учителя. И Осаму улыбается, улыбается даже когда ему прилетает по плечу женской и хрупкой ладонью. Больно прилетает, между прочим.       — Тюя, я не успел ещё даже ничего сказать, а ты уже устраиваешь произвол, — жалуется парень, с нарочитым укором и удивлением смотрит на подругу.       — Зато сделать успел, — в лицо Дазая летит что-то красное и эээ. розообразное? Да, в парня прилетела шикарная винная роза с уже помятыми лепестками.       — С чего ты взяла, что это я? Я занятой человек, у меня ещё стихи, которые я не собираюсь писать, — возмущается Осаму, разглядывая бутон.       — Какие стихи, Дазай?! У меня ЭТО лежало на столе, — продолжает раздражённо Накахара, но заметно, что ее раздражение вызвано не столько злостью, сколько лёгким. смущением?       — Да брось, вдруг это тайный поклонник? -доверительно-громким шепотом говорит Осаму, — А может вообще поклонница?       — Ой, да ну тебя, — окончательно растерялась девушка.       — В общем, это точно не я, так что необязательно бить меня при каждом удобном случае, — нравоучительно поднимает палец Дазай.       — Обязательно, — Тюя слегка толкает его и возвращается к своей парте в некоторых раздумьях.       «Даже интересно, кто решил покорить местную королеву панков…»       Дазай невольно вспоминает как сам неудачно подкатил к ней. Даже притащил розу, правда подохлее, чем та, которой кинули в его лицо, но факт остаётся фактом: Тюя была единственной для кого парню пришлось так стараться. Оказалось, что зря. После пары подзатыльников (между прочим, довольно болючих) Тюя доходчиво объяснила Дазаю то, что он не того пола, чтобы ей нравится. Сначала тот подумал, что его отшили и попробовал снова. Ещё несколько тумаков помогли Осаму разобраться. (Недешево ему обходится дружба с рыжей бестией, однако). Зато так незабываемо началось из общение, от которого оба получали удовольствие и поддержку.        Парень хихикает, вспоминая былое и обводит класс взглядом карих глаз. Ему безумно интересно КТО. Нет, ну правда. Кому так стукнуло по голове, что он осмелился повторить опыт Дазая?       Взгляд падает на Куникидушку, и Осаму очень сдерживается, чтобы не расхохотаться. Не, слишком уж Тюя непохожа на его идеалы.       Так на протяжении нескольких дней парень старательно вычислял тайного поклонника. А тот, видимо очень старательно, скрывался. На глаза Осаму попадается только недовольный и дерганный Достоевский. Дазай старательно избегает его вот уже около месяца. Первое раздражение его улетучилось, но вот желания писать не прибавилось, увы. Удивительно, что наш светский писатель, то есть, извините, поэт, не подаёт голоса и не обвиняет парня в безответственности и всех грехах за одно.        Как будто уловив отголосок мыслей Осаму, Дост подплывает своей медленной походкой и тихо, но слышно произносит:       — Сегодня в классе литературы, надеюсь ты хоть что-то написал, глашатай хаоса, — презрительно бросает Федор и скрывается в толпе.        «Ну прямо-таки собрание кружка революционеров» усмехается про себя Дазай и вздыхает, понимая, что сегодня свалить пораньше — никак. ***       Дазай открывает чуть скрипящую дверь и видит уже стоящую фигуру в алом сиянии. Низкое, густое, словно клюквенный кисель, солнце просачивается в окна класса, окуная Достоевского с головой.       — Надо же, как долги Ваши несколько дней, — приоткрывает слегка сощуренные глаза парень. Необычный цвет глаза становится почти малиновым, кровавым. Осаму кажется, что перед ним демон, ни больше ни меньше.       — А как тусклы, как тусклы, господин Достоевский, — Дазай скользит ближе к тому, развеивая собственные глюки и не без улыбки наблюдая легко играющие раздражение на лице Фёдора. — Госпожа Муза так скупа на строки.       — Склонен согласиться с Вами, что удивительно, — чуть выдыхает Достоевский. Он и сам не написал ни строки, но рассказать это человеку, презирающему его стихи, просто немыслимо. Пока тот первый не признается в неудачливости своих попыток, конечно.       Осаму понятливо кивает на некоторое время в классе устанавливается тишина. Дазай про себя отмечает, что Федор не злится так, как ожидалось, а Дост просто смотрит в окно, направив взгляд на сияющее светило. Солнце закатывалось быстро, по-зимнему, мелкие снежинки падали, отражая лучи, и казалось, будто бы все небо усыпано блёстками.        — Эй, Федор Михайлович, выходите из транса, — Осаму щелкает пальцами перед парнем так, что тот даже вздрагивает, — Я вот что думаю, может к черту эти стихи, а? В смысле, конкретный наш, нерожденный.        Достоевский переводит взгляд на него. Раздражающий образ распространителя агитационных стишков его нового знакомого размывается качествами обычного школьного обывателя.       — Было бы неплохо, только Ольгу Васильевну нужно убедить в этом же.        — Ой да ладно, в мае найдем что-нибудь стоящее и вставим пару своих пятаков. А до этого даже дергаться не будем, — Дазаю иногда кажется, что до него некоторые люди и не думали о понятии «халявить».        — Ну.хорошо, только будем иногда приходить сюда по пятницам, чтобы создать вид деятельности. — сдается Достоевский.        — Читаешь мои мысли, — Осаму доверительно хлопает Фёдора по плечу и сваливает домой, — Удачи, Дост.       Федор остаётся в классе один. Ему удивительно спокойно. Было бы нечестно сказать, что его совсем не беспокоила нужда писать эти пресловутые стихи. Теперь же эта неуютная тревога покинула его душу, оставляя лёгкий шлейф чужого парфюма с нотками вербены.