Без тебя мои стихи - всего лишь проза

      Дазай идет домой почти счастливый. Его удовольствие от удачной выходки с Федором портит лишь легкая тревога.       Почему он так себя ведет? Потому что он шут и может творить что угодно? Или причина кроется в чем-то другом? Как бы Осаму не вертел в голове первый вариант, как бы не рассматривал и не разглядывал, его склонный к анализу мозг непрестанно твердит, что он хочет внимания и внимания конкретного человека.       Как непривычно и странно. Может быть даже немного страшно. Почему Достоевский вообще ему все это позволяет? Почему он, черт возьми, называет его миловидным? Этот ведь просто игра, правда?       Осаму хочет в это верить, как не верил бы самый преданный своему Богу монах на смертном одре, но, кажется, они оба заигрались. Фёдор, о этот вечно угрюмый демон Фёдор, он вообще себя слышал? Видел свою прекрасную улыбку? Он улыбался как луна в тихую черно-бархатную зимнюю ночь. И для Дазая всё это вместе слишком. Просто слишком. Неужели это ******? Нет, это исключено. У Осаму даже с симпатиями проблемы, что уж говорить об этом.       Но чем ближе парень подходил к своему дому, тем ярче осознавал, что ему тепло с Достоевским. Тепло на холодных апрельских закатах, тепло в душных актовых залах и даже в широких школьных коридорах. Но более всего ему тепло в чужих объятиях. Да, пусть это было один раз, но… Осаму никак не может выкинуть из головы вальс, что навязчивой пьянящей бабочкой кружит ему голову с той самой секунды, как их взгляды встретились не для того, чтобы выжечь друга, а чтобы … чтобы что?       Вопросы не покидают голову Дазая, ни когда он на скорую руку рисует сочинение из варианта русского, дедлайн которого истек сегодня, ни когда он активно перечисляет виды пассивного транспорта, ни даже в кровати под теплым одеялом.       «Кажется, кто-то влюбился.»       Пора это принять. Нет, конечно, в идеальном будущем Дазай представлял, что у него будет любимый человек, девушка скорее, но… парень… Черт, он что, гей? Осознание дается странно и как-то почти естественно. В голове скользит мысль о том, что Дазай еще раз стал разочарованием матушки. Проблемный подросток-гей сын. Что может быть банальней? Осаму даже усмехается вслух, чувствуя себя в дешёвой драме для чувствительных девиц. Да и предмет воздыхания — самая что ни на есть классика жанра. Холодный и аристократичный поэт, просто мечта любой, но называет «миловидным» то он Дазая. Внутри парня при этой мысли шевелится что-то теплое и приятное, неужели это чувства…?       «Какой кошмар, Осаму, до чего ты дожился… Давно пора было порезаться окончательно, а ты вместо этого привязываешься к людям.»       Да, это определенно кошмар. Еще больший кошмар заключается в том, что разум Дазая отказывается верить, что брошенные Достом слова — просто случайность и возводит их чуть ли не до признания. Глубоко вздохнув, Осаму переворачивается на другой бок, стараясь усмирить буйствующий ночной поток мыслей, заигравшийся в догонялки с самим собой и запутавшийся в гордиев узел.       «А ты уверен, что любишь его? Ты вообще хоть знаешь, что такое любовь?»       Противный едкий голосок сознания точит череп Осаму, не давая и шанса найти тропу в царство Морфея. Кажется, стоит Дазаю только позволить себе влюбиться, как он тут же провалится в бездну… Но сопротивляться? Как бы Осаму не был непредвзят, сложно врать себе. Он очень хочет позволить себе любить. Так почему же не прыгнуть в этот омут, пусть это и будет настоящим самоубийством. Не он ли слыл маньяком-суицидником, в конце концов.       Хочется банально спать. ***       Автобус трясет в такт трещинам-ранам серого асфальта, наполненных апрельской кровью, и Достоевского слегка мутит. Он прокручивает в голове все, что происходило сегодня с ним и Осаму. Между ними. Честно говоря, ему до жути непривычно подпускать кого-то столь близко, даже в шутку намекать на симпатию. В шутку ли? Это вопрос мучает Достоевского недолго. Он честен перед собой, даже если правда разрушает его до самого основания.       Дазай, его Дазай, солнечный мальчик, такой легкий, такой недосягаемый. В его облике странным образом сочетается комичность и трагедия. Он привлекает словно неразгаданный ребус с пометкой «сложно». Достоевский любит Осаму вызовы и берется за карандаш с улыбкой, хотя и чует — решение его погубит, погрузит в самую бездну. Впервые в жизни Федору все равно. Он хладнокровно (ах, если бы) бросается в пропасть. И решает все изменить-испортить. Идея фикс не покидает его голову ни на секунду и, кажется, даже во сне он продумывает оставшиеся детали. До следующей пятницы. ***       16:00       Федор еще раз проверяет часы. На циферблате стрелки соревнуются друг с другом в неравном бою. В голове Достоевского крысиными хвостами мелькают мысли и так же борются друг с другом. Тик-так, тик-так, ты так уверен? Ты все испортишь. Он снова сбежит. Вы одно и то же. Не разбей. Это неправильно.       Фёдор не знает, что правильно. Он не верит никому, только этим глазам в собственном воображении, только этим теплым прикосновениям из прошлого. Они не обманут.       Дверь закрывается с громким хлопком. Осаму сам не ожидает этого и слегка дергается. Его боже, кто он ему прекрасный кошмар сидит задумчивый и даже почти грустный. Дазаю хватает секунды, чтобы улыбнуться и, как ни в чем не бывало, скользнуть к Достоевскому. Взъерошить волосы, не смотреть в глаза, отпустить идиотскую шутку. План прост и идеален, как и всегда. Но что-то не так.       Когда Осаму подходит, руку вдруг обхватывает ледяная как озеро Коцит ладонь. Дазая категорично и даже абсолютистки притягивают ближе, а он не сопротивляется. В основном из-за напора, но и, конечно, потому что он вдруг резко понимает все. Эврика. Решенная задача. Верный ответ. Фрактал. Искусство. Федор.       Их губы смыкаются как-то слишком быстро, как-то слишком идеально. Будто бы обоих выточили вместе, будто бы у них не было и шанса сойтись с другими. Вы верите в переселение душ? Наверное, стоит начать. Потому что как иначе объяснить их странную связь, нелогичную привязанность и душу, разделенную пополам?       Все эти мысли плескались в головах парней, пока губы оставляли влажные следы на лицах друг друга. Кто они теперь? Враги-любовники? Ужас как банально… Передрузья? Но их и друзьями то сложно назвать. Просто случайно нашедшие друг друга души. Впрочем, это сейчас слишком маловажно.       Пока теплое солнце щедро разливает свои лучи из окон класса, Дазай чуть отстраняется, укладывая голову на чужое плечо. Его разорвали на тысячу кровавых лоскутов, а потом неловко сшили, забыв душу и кровь где-то на операционном столе. Осаму чувствует в своей груди черную дыру, такую огромную и холодную, что невозможно даже и подумать о ее наполнении. Впервые в жизни он так остро ощущает свое бесконечное одиночество. А потому крепко держится за худощавые плечи, почти сжимая их, чтобы не дай бог, не остаться с этой пустотой наедине.       — Все хорошо?       Такой заботливый голос. Он словно приятный летний ветер, ласкающий твою кожу и забирающийся прямо под нее. Почти что целебный. Дазай поднимает глаза и пропадает в этих бесконечно теплых фиалковых глазах. Как он может быть таким невыносимо нежным, этот демон Федор? Как у него получается открыть неизлечимую рану и тут наложить швы? Осаму будто бы чувствует ответное тепло во все-таки подающей признаки жизни собственной душонке.       — Конечно.       У Дазая даже получается улыбнуться, хоть и выходит как-то нервно. Достоевский никак это не комментирует, просто снова обнимает парня. Осаму такой хрупкий, сколько бы ни наращивал свой панцирь сарказма. Ведь холодные федоровы пальцы все равно доберутся до самой сути, оставляя шанс только на полную капитуляцию. Осаму сдается раньше.       — Ангел мой, что же ты со мной делаешь? — улыбается Фёдор, проводя ладонью по горящей щеке.       — Даже не знаю, что ангел может сделать с Богом, — смеётся Дазай, пытаясь хоть как-то остановить бешеный сердечный ритм и успокоить трясущиеся руки, и продолжает улыбаться.- прости, я ужасен, порчу такой момент.       — Ты не ужасен, — на лице Достоевского отпечатывается смесь грусти и заботы, что, впрочем, вскоре перестает волновать Осаму, ведь их губы снова сливаются в мягком поцелуе.       Весенние вечера еще никогда не были такими приятными.