Без тебя мои стихи - всего лишь проза

      Утро вечера мудренее. Дазай просыпается и совершенно не знает зачем. Сегодня воскресенье. День, увы, не веселья, а собранных дедлайнов, домашки и полного отсутствия желания что-либо делать. Только ближе к девяти Осаму поднимает свою полуживую тушку и с неудовольствием вспоминает вчерашний вечер. Сегодня он просто хочет забыть это. Парень не чувствует и капли той боли, только сожаление по поводу собственной слабости и ломоту в запястьях.       Впрочем, всё это неважно. Дазай просто заходит-заплывает в водоворот учебы, заранее зная, что он утянет глубоко на дно и не даст всплыть к воздуху и тревожным мыслям. Такое простое решение — снова сбежать. Осаму не сопротивляется собственным слабостям, хотя презирает их, как и себя в целом. К концу дня он просто упадёт безвольным мешком на кровать и встретит понедельник в компании восходящего солнца и книги, отброшенной во сне куда-то к стене.       Собственно, прогнозы Дазая сбываются. Кое-как вывернув руку до боли в мышцах, Осаму выключает будильник уже почти захвативший всю квартиру своим ужасным звуком. Парню когда-то это казалось забавным, но сейчас он ощущает только глухое раздражение. Радости не добавляет кидающая то ли злобные, то ли сочувствующие взгляды Накахара.       Тюя сблизилась с Николь за прошлую неделю. Они ходят вместе, сидят вместе, смеются и даже иногда украдкой сплетают пальцы под партами. Дазаю очень хочется закатить глаза и сказать, что это слишком приторно и они выглядят как та самая главная пара диснеевского подросткового сериала. Но Тюя почему-то не подходит к нему. Ладно, Осаму знает почему. Его правильная подруга не может понять дазаевского безразличия к чужому горю. К тому же на контрасте зарождающихся симпатий он наверняка кажется бесчувственным. Неважно. Ники не блещет радостью, но с готовностью держит при себе Накахару, и Осаму не видит смысла отвлекать их друг от друга. Зачем?       Размышляя над этим и еще кучкой мелко бытовых вещей, вроде контрольной по физике, Дазай замечает в коридоре Достоевского.       Память ловко подбрасывает его пятничный позор и мысли об извинениях. Сейчас ему лень что-либо делать, в том числе и спрашивать у всяких Достоевских что они там слушают в своей квартире в одиночестве. Неинтересно, неважно, ночные мысли часто при свете дня кажутся бредово-сопливыми.       Вдруг его отвлекает знакомый голос:       — Эй, скумбрия…       Дазай оборачивается на окрик Тюи. Девушка выглядит немного воинственно, но сквозь внешнюю уверенность проглядывается что-то робкое и милое. Осаму даже чуть улыбается, чтобы приободрить Накахару, точно зная что за этим последует.       — Прости, что накричала тогда, — отводит взгляд куда-то вбок Тюя, желая не пересекаться с его карими теплыми омутами.       — Брось, ты кричишь на меня по несколько раз на дню, за это ли ты хочешь извиниться? — Дазай не то что бы интересуется, знает, конечно, но хотел бы услышать от девушки всё, что она думает. Для её же пользы.       Накахара молчит, приподняв бровь, молча говоря, «ты издеваешься? я извиняюсь, а ты ещё и выделываешься. Хотя о чем это я, естественно издеваешься. "       — Ладно, — Тюя закатывает глаза, — я хочу извиниться за то, что потребовала от тебя лишнего, извини. Тогда мне показалось, что ты был ублюдком. — девушка старательно использует глаголы в прошедшем времени, чтобы слова хоть немного походили на извинения. Вообще то ей действительно жаль, что так всё получилось. Не разрывать же ей теперь дружбу из-за того, что Осаму не посочувствовал любви всей её жизни далеко не приятной однокласснице.       — Извинения приняты, -Дазай легко обнимает свою подругу и на самое ухо шепчет, — а вы с Ники целовались, м? Как она вообще?       Только расслабившаяся Накахара чуть краснеет и… даже воздерживается от удара. Надо же, и в правду говорят, любовь меняет человека в лучшую сторону.       — Нет, мы не целовались, — смущённо отстраняется девушка. Осаму думает, что она очень милая, когда не бьёт его и не критикует.       — Уверен, что пока, — щёлкает Дазай по носу подругу, дабы прибавить боевого духа.       Та улыбается и всё-таки дружески пихает в бок. Не больно, но чтобы не забывался. Мало ли.       — Эй, вы чего стоите? — пролетает мимо одна из (уже видимо бывших) подружек Николь, — в главном зале репетиция общего вальса, валите туда.       Дружно вздохнув, Дазай и Тюя, не имея особого энтузиазма, направляются в общую пытку. Там их уже поджидают нервно крутящий в руке карандаш Куникида, где-то вечно витающий Сигма, недовольная Йосано, а так же классы параллели. Осаму даже пару раз вылавливает из общей толпы тёмную макушку Фёдора, занятого очередными препирательствами с какой-то девушкой и её подругами, явно выбравшими его в качестве партнера для танцев.       Дазай хихикает про себя что-то вроде «эх, Федя-Федя, а со мной ты так не отпирался от вальса» и переводит взгляд на парней, настраивающих аппаратуру. Их подгоняет группка активисток, собравшаяся с нескольких параллелей, дабы организовать целый бал, видимо. Парни смеются, отнекиваются от занудных организаторок и включают просто разную музыку.       В зале кто-то танцует, кто-то ругается, кто-то стонет о том, когда уже их выпустят, а кто-то просто зависает в телефоне или учит очередной параграф. Типичный школьный сбор. Дазай время от времени проходит по толпе, переговариваясь, шутя или критикуя кого-то, в целом просто развлекая себя, но ему все равно скучно. Пока кто-то умный не переключает песню, и очередной репер сменяется классикой. Классикой, которую должен знать каждый. Иначе говоря, на полной громкости по всему залу раздаётся «Hey baby girl».       У Дазая резко появляется желание докопаться до кого-нибудь, используя слова песни. Но Тюя куда-то свалила, да и снова отхватить по лицу как-то не хочется, поэтому… Океей, Осаму совершенно случайно задерживает взгляд на Достоевском и решает, что тому сегодня просто повезло.       — Хэй, Фёёдор, what're you doing tonight? I wanna see what you got in store, give it all dancing on me, — издевательски протягивает внезапно появившийся Осаму прямо перед Достоевским. Тот лишь приподнимает бровь.       — И что вы хотели этим сказать, господин революционер? — позволяет себе маленькую улыбку Фёдор. не то что бы ему было приятно это внимание, нет, что вы.       — Ну…-Дазай искренне делает вид, что задумывается, а потом выдаёт, — не желаете совершить со мной парное самоубийство?       — Совсем бренность бытия замучала? — хмыкает Достоевский, оглядывая Осаму, выглядевшего крайне воодушевленно.       — Вроде того, -кокетливо поводит плечами Дазай, улыбаясь.       — Ну может быть…. В другой жизни, — ухмыляется Фёдор, глядя на нарочно расстроенную рожицу напротив.       — Тогда хоть потанцуем? — не успокаивается Осаму, закусивший удила, — Мне кажется, я имею право как твой учитель устроить небольшой экзамен, — Дазай немного отвлекается и шутки медленно перетекают в ненавязчивый флирт, но это его стиль общения, Федя же в курсе.       — Под это? — выразительно выгибает бровь Фёдор.       — А тебе что, Чайковский нужен? — усмехается Осаму.       — Предпочитаю Бетховена, — сводит в нулевую степень все шутки и намеки этого …парня Достоевский. Его подобным не пронять.       — Скучный ты всё же, Федя, — кривит в издевательской улыбке рот Дазай, замолкая на время, но не отходя от своего «ученика». ***       Тюя скользит сквозь людей вокруг неё, рассекая их словно волны острым краем кормы чудесного корабля. В коридоре прохладно и тихо. Остальные классы учатся, закидывая в свою голову те или иные бессмысленные знания.       Девушка подходит к окну и опирается на подоконник. За ней зеленеют первые листочки апреля. Зелёные и живые, деревья каждый год неизменно радуют людей, споря с несносной погодой, скрывающей то, что весна вообще то уже здесь в ранних рассветах, розовых закатах и ручейках. А у кого-то весна в голове и сердце…       Накахара видит в отражении приближающуюся Ники, но ничего не делает, лишь поглядывая на девушку с нескрываемым любопытством. Та подходит к ней сзади, вплотную. Тёплая, пахнущая чём-то сладким и терпким, Николь молчит и просто обнимает Тюю сзади.        Гоголь так неузнаваемо изменилась за это время. Она шутит и смеётся. Она умеет заботиться и искренне улыбается, когда Накахара забавно морщит нос. Она помнит любимый вкус мороженого своей рыжей, и иногда приносит букеты. Ну так, просто Гоголь нравится видеть краснеющие щеки её уже девушки (?).       И сейчас Николь планирует прямо заявить о своих правах, а потому заставляет Тюю повернуться к ней лицом. Они оказываются чертовски близко. Все еще не достаточно. Николь ещё немного вжимает хрупкую лишь на вид фигуру Накахары в подоконник, пока та не совсем понимает, что происходит. И уж совсем сбивается с толку, когда чужие мягкие губы со вкусом вишни накрывает её собственные.       Поцелуй длится несколько секунд и разрывается с нежным звуком размыкающихся губ. Накахара отстраняется первой и прикрывает собственные припухшие уста белыми пальцами. На их фоне пылающие щеки рыжей еще ярче, еще безумней, еще прекрасней. Николь не может сдержать довольной и нагловатой усмешки. Рядом с Тюей ей так хорошо, так правильно. Гоголь кажется, что до нее не жила. Соответствовала каким-то выдуманным идеалам, не имеющим место в реальности. Была чем-то мертвым, будто бы написанным бездушным автором, ненавидившем свое дело.       Возможно, это частично было правдой. Николь действительно ненавидела себя. Да ладно, до сих пор ненавидит. Просто она упустила тот момент, когда её внутренний конфликт перерос в нарушение восприятия. Она вдруг обнаружила, что все её ненавидят так же, как и она. И внешняя ненависть пересилила внутреннюю. Гоголь захотела стать лучше всех и стала. Положение в обществе, внешность, успехи в учебе, деньги, в конце концов, все это вкупе с горящим болезненным желанием стать пределом мечтаний каждого ненавидящего ее, к а ж д о г о. В ее внутренней конституции появились новым законы.       Родители ее не могли нарадоваться переменам доченьки. Еще бы, почти уже подросток из непоседливой девчонки превращается в почти настоящую светскую львицу. Ведь всё, что у них есть у родителей — это дочь. Сын предал их любовь и заботу.       — Он предатель, поняла, Николь?       — Конечно, мамочка, я все знаю.       Только вот и брата то она видела давно. Считай, что нынешняя Гоголь его и не знала. Тот маленький ребенок помнит лишь замыленный образ. Растрепанные светлые волосы, черная кожанка, горящие глаза. Отголоски высокого тембра.

Нет, мам, ты не понимаешь Ты сделаешь ее такой же, как и вы Я хочу ее забрать

      -Малышка, хочешь сбежать? — добрые-добрые глаза и пшеничные волосы, отливающие рыжим. Взрослый Ангел в глазах ребенка.       -Почему ты так редко приходишь? — дети видят все и, они, не заморачиваясь над взрослыми проблемами этики, просто задают волнующие их вопросы.       -Ох, малышка…- улыбка соскользает с родного, но чужого лица, — просто немного поспорил с родителями.       Просто немного поспорил — это бутылки вина, потребляемые отцом. Это блистеры успокоительных матери. Это разрывающие душу крики и запреты. Это выбитое окно его комнаты, это подростковый побег, это полиция в доме и потом снова исчезновение, уже навсегда. Иван одновременно самый близкий и самый далекий человек в жизни Николь. В раннем возрасте, таком раннем, что едва расходится пелена событий, он говорил с ней много-много, доверял самое сокровенное, то, что не говорил никому. Гоголь почти любила его, как только может любить сестра брата. Она чувствовала своим детским сердечком, что он несвободен, несчастлив здесь. Поэтому, когда его вернули в первый раз Николь была единственной, кто грустил. Зато, когла он сбежал окончательно, юная девочка шести лет знала, что её брат Иван теперь свободен, что он там, где хочет находиться, даже если это далеко от нее.       Но там где ребенок смиряется, подросток находит новую причину собственной ненависти. Поэтому Николь не себе доказывала, что ей хорошо в золотой клетке, она доказывала это ему. Что он мог делать что угодно, что он мог остаться, черт возьми, с ней, а не исчезать со всех приборов. Злость пробирала ее каждый раз, снова и снова. И Николь не бросала свою игру до…до его смерти. В памяти светлая улыбка — в жизни кровавое месиво из когда то человека. Когнитивный диссонанс. Но это не самое страшное. Самое страшное — потерять цель, потерять себя без этого ориентира. Как бы то ни было, брат был якорем в ее образе. Якорем, не дававшим отказаться от своей идеи фикс. Но, о ужас, идея распадается. Человек умирает. Боль утраты усиливается болью осознания собственной глупости. Кому и что она доказывала, что свободна? Ей нужно было просто любить. Любить себя и его, простить, наконец. Простила. Посмертно. Николь сыпалась на кусочки. Что есть она? Какой из осколков подобрать, что бы снова стать собой?       Всё меняет случайная симпатия. Симпатия к рыжей девушке, прекрасной словно глоток свежего воздуха. И безумно недоступной, такой же как он…возможно, Гоголь до сих пор видит в ней ангела ее брата, ее честность и открытость, в ее справедливости…и влюбляется совсем незаметно, как будто заходит в голубое — голубое море с водой теплее парного молока, обволакивающей со всех сторон. Николь не тонет, она осознанно отдает себя этому огромному океану чужой души и не жалеет ни единой секунды.       — Николь? -Тюя дергает девушку за рукав свитера из тонкой черной шерсти, обеспокоенно глядя на её задумчивое выражение лица.       — Да, радость моя, — тут же возвращается в реальность Гоголь и добавляет с хитрой улыбкой. — Прости, задумалась. Знаешь, мне кажется, я должна тебе кое-что сказать.       Нервно теребя рукав ослепляюще алой шелковой блузки, прекрасно сочетающейся с румянцем на щеках, Накахара серьезно смотрит на Николь и ждет. Ждет, хотя и безумно боится тех самых главных слов.       Гоголь многообещающе склоняется к ней, вновь обхватывая девушку руками, но уже не так настойчиво, скорее нежно и уютно, и шепотом в самое ухо шепчет:       — Я должна тебе сказать… у тебя безумно вкусная помада, — Накахара немного выдыхает, уже желая рассмеяться ей в плечо, но… — и я люблю тебя, Тюя.       Сердце пропускает удар, время застывает в светлых локонах, а шумная школьная суета останавливается на миг. Все ради лишь одной фразы.       — И я тебя люблю…- тихо-тихо шепчет Накахара, прикрывая глаза. Она не соврала ни капли, произнося эти сакральные слова, но ей все еще непривычно подпускать кого-то так близко, так запредельно лично, буквально царапать чужое имя на своем сердце и видеть, как кровавые символы выступают на чужом. Наверное, это и правда любовь. ***       — Скууучно, — жалуется Дазай стоящему рядом Фёдору.       — Ты всегда можешь присоединиться к той толпе, что пытается, очевидно, раздавить друг друга, — лениво отвечает тот, пролистывая томик с эссе Бродского.       — И как ты читаешь в таком шуме, — качает головой Осаму, — Пошли, а? Ты у меня и так прекрасно танцуешь, переживут как-нибудь наше отсутствие, к тому же сегодня они вряд ли придут хотя бы к консенсусу, что уж говорить о компромиссе.       — В твоих словах есть доля правды, — легко соглашается Достоевский, честно говоря, уже уставший от всеобщего гомона.       — Конечно, есть, Феденька, — ухмыляется парень и тянет того за рукав рубашки, — все, быстро валим.       Под тихие смешки Осаму и периодические закатывания глаз Фёдора, они пробираются через толпу, наигранно спеша, словно что-то случилось и им ну невероятно нужно уйти. Просто Дазай не может тихо уйти. Ничего, Достоевского это даже забавляет, простой уход из всеобщего сбора этому парню удаётся изобразить чуть ли ни как побег со свадьбы.       Только на улице Осаму сбавляет темп, натягивая на ходу куртку, которую наспех забрал из гардероба. Фёдор только усмехается, поправляя стойку темного пальто и решается озвучить свои мысли:       — Не знаешь, почему у меня ощущение, словно меня украли? — чуть улыбается Достоевский.       — Понятия не имею, Федь, — смеется слегка раскрасневшийся Дазай, — Может у тебя глюки, сходишь с ума, м? — «от меня» выносит за скобки парень, следя за реакцией Доста.       — Должен признать, что эти глюки мне почти нравятся, — вдыхает весенний воздух после спертого зала Фёдор, прикрыв глаза. Игра Осаму кажется ему забавной, он продолжает её.       — «Почти»? Обижаете, Фёдор Михайлович, — надувает губы Дазай, — может, глюки старались?       — Извините, господа Глюки, но я привередлив, — все-таки открывает глаза Достоевский и лукаво смотрит на свой главный «глюк».       — Нет, ну вы его видели? — к воображаемой публике обращается Осаму, — привередлив он, видите ли. Я для него всё, можно сказать, краду в конце концов из душного зала в весенний закат прекрасного цвета сахарной ваты, а ему не нравится…       — Почему же, закат весьма неплох, — пожимает плечами Достоевский, стараясь сильно не улыбаться этому театру одного актера.       — Нет, это никуда не годиться! — пафосно продолжает Дазай, демонстративно приложив руку ко лбу, — ваша скупость меня убивает.       — Убивает тебя только твоя тяга к саморазрушению родом из детства, а я просто пытаюсь остаться в уме, пока такие миловидные глюки зовут меня на сторону безумия, — спокойно парирует парень, поправляя темную челку.       — Ну Фееедь, это я будущий психолог, а не ты, — тянет Осаму, параллельно обдумывая слова того. Нет, не то что бы его проблема неочевидна просто…. Просто никому до этого не было дела. А тут вдруг плявляется этот поэт-недотруп, который видит Дазая почти насквозь, и называет миловидным…ему же не послышалось, да? Думать об этом почему-то приятно.       — Ты, ты, обещаю больше не буду, — также шутливо поднимает руки Достоевский, радуясь тому, что часть про глюки была проигнорирована.       — Я тебе не верю, ты сооон вчерашний, — совсем неуместно затягивает Лепса Дазай. А Федор просто идет рядом, чуть улыбаясь. Так, шумно и вполне весело парни добираются до остановки.       — Тебе какой автобус? — спрашивает Достоевский через несколько минут молчания, попутно проверяя свой.       — Никакой, мне пешком и в другую сторону, — лукаво улыбается Дазай и подмигивает парню, завидя приближающийся номер, совпадающий с цифрами на чужом экране. — Просто мне нравится быть миловидным глюком. Удачи!       После этих слов Осаму быстро ретируется, чтобы не мешать людям выходящим из автобуса и машет рукой Достоевскому, уже на прилично-безопасном расстоянии. Фёдор отвечает ему тем же и спокойно заходит в двери, как будто ему абсолютно все равно на то, что парень — поэт, раздражающий, вообще-то и очень теплый провожает его до остановки, которая ему не по пути от слова совсем.       Кто еще тут сошел с ума…