Глава 93
10 июля 2026 г., 17:56
Чувство, которого очень много
Возле мятой подушки вибрировал телефон — звонок поступал с требовательной частотой, но каждый раз оставался без внимания. Помимо назойливого жужжания в комнату проникали голоса: за стеной велись бодрые разговоры, звучал звонкий девичий смех, редкое хриплое покашливание и звон посуды. Плотный воздух поглощал любой шум, из-за чего он напоминал отдалённое эхо, а задвинутые шторы усиливали чувство оторванности, уединения. Полина сидела на краю разложенного дивана. Минуту, две, может, пять — сегодня она хуже воспринимала течение времени. Растрёпанная, опухшая, она слегка раскачивалась, не размыкала век и держала сцепленные ладони на коленях. Даже в таком состоянии — с тёмными кругами под глазами, с непривычной бледность лица — девушка по-прежнему выглядела милой феей. Наверное, то было её проклятие, потому что внешняя прелесть обманывала окружающих. Никто не замечал её страданий, а если она о них сообщала, то ей редко верили. Тело вело себя необычно. Будто наполненное свинцом, оно не поддавалось уговорам. Поднять руку — непосильная задача. Открыть глаза — тяжкий труд. Казалось, что-то изменилось в структуре лёгких, потому что они натирали грудь изнутри и утратили свою эластичность. Теперь каждый вздох требовал от Полины усилия, а оно, в свою очередь, вызывало общую слабость. То, что должно было прояснить сознание, наоборот, оттесняло его, окутывая окружение туманом. Она странно себя ощущала, но не могла проанализировать сигналы организма. Конечно, перепады настроения для неё были нормой, но всё же состояние подъёма, энергия и возбуждение были ей свойственны в большей степени, нежели упадок и уныние. Но почему-то именно в их плену она находилась уже третьи сутки. Откуда ей было знать, что каждый раз Лекса добавлял подозрительный порошочек в её напитки? Вновь раздалась вибрация. Полина никак не отреагировала, но смогла разжать веки и унылым взглядом окинуть унылую комнату. Сигнал. Невидимая ладонь накрыла грудь и вдавила рёбра, сердце, лёгкие в лопатки. Затем отпустила. Оставалась вмятина, но девушка не могла её нащупать. Переступая через разбросанные вещи, она пыталась выудить какую-нибудь одежду. Все ящики комода были выдвинуты, дверцы шкафа распахнуты. Её комната напоминала гнездо Волковой — захламлённое, но безопасное. Кое-как одевшись в первые попавшиеся свитер и джинсы, Полина по привычке добрела до зеркала. На лице остались отпечатки вчерашнего макияжа, на лбу откуда-то взялось красное высыпание, но ничего внутри не отреагировало на внешнее «уродство», даже не возникло мысли о необходимости как-то исправить ситуацию. Взгляд соскользнул вбок. В зеркале отражался стол возле окна, к одной из полок которого была приклеена серия фотографий, сделанных на протяжении её жизни. И на всех она была вместе с Евой. Ладонь вновь поднялась к груди. Потёрла кожу под ключицами. Странное давящее чувство повторилось. Вибрация. Полина вяло развернулась к кровати. На экране телефона высвечивался номер Лексы, но девушка ничего не почувствовала. Когда мобильник умолк, она открыла дверь и ступила в прихожую. Сразу за углом, справа от её комнаты, короткий коридорчик, в два шага, не более, вёл в кухню, откуда как раз доносились голоса. Пока Ольга с мужем готовили обед, Аля раскачивалась на стуле и весело щебетала о прогулках с подружками и, конечно же, о том самом мальчике, который дёрнул её за косичку. — А я ему такой пинок под зад дала! — Во-во! — Мужчина указал на неё пальцем, затем — на Ольгу, которая в ответ выдала смешок. — Одобряю. Полина плохо разбирала их речь, но, несмотря на это, она продолжала стоять за углом и, глядя в пол, прислушиваться в тому, как звучали голоса — тон, громкость, эмоциональное наполнение. Укрепилось её чувство оторванности от мира. Ладонь потёрла грудь. Улица встретила её тоскливым небом, давящим на плечи, макушку. Судя по ощущениям, у неё набухал мозг, отекали глазные яблоки, и это как-то сказывалось на состоянии всего тела. Иначе никак не объяснить то, насколько неповоротливы были мысли и непослушны конечности. Не замечания никого вокруг она текла сквозь пространство. Спрятанный за белой плёнкой мир нисколько её не заботил — и это было непреднамеренно. Если бы она захотела включиться, у неё бы попросту не вышло. Единственный раз её сознание откликнулось на сигнал извне — на скрип. Полина замедлила шаг, затем остановилась и с прежним отсутствующим выражением наблюдала за детьми, играющими возле старого дуба. Одна из девочек в забавной шапчонке с ушками раскачивалась на качелях. На лице отпечатался лёгкий дискомфорт. Ладонь легла на грудь. До колледжа Полина добралась в беспамятстве. Вялым движением потянув бегунок молнии вниз, она чуть распахнула куртку и, минуя холл, уловила далёкие голоса, но замерла на месте лишь после того, как вышла к лестничному пролёту, потому что звучание стало чётче — она смогла распознать знакомые нотки. Оглянулась. Вслушалась. — Бежим! Вон! Прочь отсюда! Ну это всё наху... — Дана, — послышался строгий голос, который Поли не узнала (это была заведующая кафедры Волковой с Островским). — И вам... Отличных каникул! — отозвалась Дана. Лебедева неспешно подплыла к дверям. Оттуда открывался вид на выход из здания, к которому как раз подошли ребята. Дана с Юрой, толкая друг друга, вывалились на улицу, за ними шли Мич с Евой. Полина поморщилась, как если бы ей в глаза ударил яркий свет, и коснулась ладонью груди. Давит. Романова почему-то без конца задирала голову, словно что-то высматривала на лице Мечислава, а тот, уже прекрасно предсказывая будущее, поймал её под локоть как раз в тот момент, когда она запнулась о высокий порог. Давит. Они вышли. Дверь хлопнула о косяк, немного подрожала и закрылась с громким щелчком. Полина опустила взгляд, чувствуя, как её накрывает новая волна тоски. На этот раз она утонула в ней с головой, посему, пробираясь сквозь туман, не отличала встречавшихся на пути людей — все безликие, все как один. Даже Айдан, который, молча проводив её взглядом, вновь погрузился в непростые раздумья. Её ладонь лежала в его ладони. Ева молча шла рядом, частенько поднимая взгляд с земли на профиль Мечислава — тот, благо, принимал участие в разговоре друзей, поэтому наблюдение Романовой какое-то время могло оставаться незамеченным, что было крайне необходимо. Внутри вновь развернулась борьба: тревога столкнулась со слепым счастьем, одни мысли порождали вину, другие вызывали эгоистичный восторг. Но большая власть и могущественная сила принадлежала тому самому сложному чувству, которое не поддавалось уговорам, противостояло смирению и жаждало сиюминутного проявления. К тому же ему подыгрывало общее состояние — расслабленное, не обременённое привычной тревогой. Если ранее эта потребность сбивала с толку и превращала её в комок нервов, то сейчас она в каком-то смысле упивалась им, наслаждаясь столь сильным, ни на что не похожим чувством. Он решил остаться. Для другого человека это могло бы быть чем-то логичным, ожидаемым и закономерным, но не для Романовой. На самом деле, в какой-то момент Ева выбросила из головы его планы. Наверное, они растворились в потоке хаотичных мыслей, забот и переживаний, когда между ними начало формироваться подобие отношений, пока ещё размытых и неустойчивых. Ей, страшащейся близости, не стоило держать в голове тот факт, что Островский вскоре пропадёт из виду. В таком случае тревога не позволила бы вообще подпустить его ближе, а так, обманным путём, Романова прониклась к нему серьёзной привязанностью — для неё назад пути не было, а если и был, то очень травмирующий. Там, в столовой, Еву сковал эмоциональный паралич, словно ещё до её осознания рассудок определил опасность и закрыл доступ любым чувствам, тем самым защищая хозяйку от сильного потрясения, но куда больше ощущений принесло его решение. Останется? — Не пойму твоей радости. — Еве показалось, Юра обратился к ней, когда как на самом деле он говорил с Даной. Та, ожидаемо, не поняла: — В смысле? — У тебя дохера пересдач. — Мечислав полностью разделял мнение Жукова. Скривившись, Волкова отмахнулась от ребят: — Это всё потом. Может, мне повезёт — и я не доживу. О! — вдруг воскликнула, вскинув над головой ладонь. К тому моменту они вышли к дороге, где на остановке сидела Феврония. Завидев их, девушка соскочила и с улыбкой побежала навстречу. — Привет! — Юра, не скрывая удивления, протянул руки в готовности обнять подругу. — Ты не говорила, что придёшь. — А тя это не касается! — с непонятной весёлостью заявила Дана, поймав Успенскую до того, как её заполучит Жуков. Мечислав в растерянности смотрел на Волкову, затем сместил взгляд на Юру. Тот его поймал, пожав плечами. — Мы идём тусить, — объявила Дана. — Без вас. Ева очнулась, ощутив, как в ответ на услышанное Мич крепче сжал её ладонь — это была непроизвольная реакция, вне его контроля. Девушка подняла глаза в тот момент, когда он, щурясь, посмотрел на неё. — По магазинам, — объяснила Феврония, продолжая тянуть ручки к Юре. — А... — обронил тот, схватив её за ладонь, чтобы удовлетворить их общее желание близости, и вновь обратился вниманием к Островскому. Мечислав поддавил зубами край нижней губы. Он прекрасно разбирал свои ощущения, и они ему не нравились: тревога зудела, в горле стало сухо. Парень заранее начинал переживать о возможных неприятностях. Беспокойное нутро подталкивало его к попытке навязать девушкам свою компанию, но он удерживал в тисках это желание, осознавая, насколько нелепым себя выставит, и, конечно же, волновался, что его мания контроля вызовет у Романовой раздражение. Ева поводила большим пальцем по его запястью, но то не умалило его напряжения. — Всё. — Дана взяла Февронию с Евой под руки и отступила назад, тем самым вынудив Мича отпустить Романову. — Плачьте, скучайте. Пока-пока! — И развернула подружек, уводя в другую сторону. — Без мужиков! Романова коротко оглянулась. Ей одной было известно, каких внутренних усилий стоило Мечиславу на прощание вымучить улыбку. Не одни Юра с Мичем были сбиты с толку. Дана до сих пор поражалась неожиданной просьбой, которую встретила с пугающим энтузиазмом. До торгового центра, единственного и «неповторимого», девушки добрались на маршрутке, и всю дорогу не стихало бурное обсуждение: Успенская редко ходила «шоппиться» и только на рынок, а Ева обычно донашивала вещи за родственниками. Одна Дана со своей страстью к накопительству грешно тратила деньги на всякий «мусор», которым был переполнен её шкаф. За неимением денег обе эти особы редко наведывались в торговый центр, когда как Волкова обожала проводить здесь дни напролёт. И да, у неё тоже не водилось лишнего рубля, но когда это её останавливало? Сколько всего она успела украсть из местных магазинов — не сосчитать! Как только они вошли в огромное, длинное здание в пять этажей, Ева отключилась и полностью доверилась рыжему чертёнку. В каком-то смысле это было опрометчиво, потому что от количества разнообразных витрин у Даны снижался фокус, но она сумела преодолеть себя. Её крайне увлекала возможность одеть девчонок. Кстати, она в шутку пригрозила Романовой, что пойдёт с ней, только если та померит выбранные ею вещи. Ева не расслышала юмора, восприняла угрозу со всей серьёзностью, и это привело к тому, что большую часть времени она проводила в примерочной... Что это был за магазин? Кто его знает. Дана выбрала — они пошли. И пока Феврония носилась по залу (её неопытность привела к тому, что она хватала всё без разбору), Ева тихонечко стояла в примерочной — маленькой, тесной, с плохим освещением — и безразлично глядела в заляпанное, по углам треснутое зеркало. Она примерила блузку розового оттенка. Дана выбрала её лишь потому, что хотела прощупать почву и понять, на что вообще готова её новоиспечённая клиентка. Собственно, та отнеслась к первому лоту с некоторым отвращением. Она совершенно не так себя ощущала. Это было похоже на любую блузку из её шкафа. Точнее, на две блузки. Больше у неё не водилось. Шторку откинула Феврония и предстала перед Евой в возбуждении. — Смотри! — Раскинула руки. На ней была облегающая зелёная кофточка с открытыми плечами и пришитыми лямками, поддерживающими край изделия. Романова дала честную оценку: — Мило. — Да! Но синтетика. Фи. — Подружка улизнула обратно к себе, а на её месте возникла Волкова и, проанализировав выражение лица, с которым Ева смотрела в отражение, поняла: — Не нравится? Девушка не хотела её обидеть, поэтому ответила робко и тихо: — Не знаю... — Попробуй. — Дана протянула водолазку приглушённого коричневого цвета и задвинула штору. Без особых ожиданий Ева надела её, но, взглянув в зеркало, слегка обомлела и долгие минуты изучала свой внешний вид: кофта облегала её худую фигуру, неглубокий вырез открывал вид на ключицы, рукава-клёш тянулись до самых костяшек, но главной чертой был вырез на спине, оголяющий лопатки. — Симпатишна. Ева вздрогнула, выпав из скорлупы, и оглянулась на Февронию с Даной. Как раз вторая изучала её с особым вниманием: — Тебе идёт цвет. — И спина! — восторгалась Успенская. — Смари какая. Волкова, сощурившись, присмотрелась к лицу Евы. — Нравится? Романова повернулась к зеркалу и, нервно прикоснувшись к румяной щеке, кивнула. Она почему-то стеснялась. — На, — не медля Волкова вручила ей другую вещь, на которую Романова взглянула и... нахмурилась. — Просто попробуй. — Зашторила. По ту сторону послышался голос Февронии. — Смотри! — О. Какие у тя сиськи, — хохотнула Дана. А в примерочной Ева хранила неподвижность. Держала в руках выданную вещь. Смотрела на неё, как на фантастическое создание, устрашающее и влекущее одновременно. Мысленно она противилась, но тело не обманешь. Вон, сердце как разошлось и с каким покалыванием встали волоски на руках. Вещь её манила, но проблема в том, что место было неподходящим — Ева чувствовала себя очень уязвимо, так что... Она намеревалась положить одежду на стул, но не смогла отпустить ткань — та словно срослась с бледной кожей. Не выдержав напряжения, Романова сдалась и, стараясь не смотреть в зеркало, сменила кофту на светло-коричневый топ. С шумным выдохом она нерешительно подняла взгляд и... Впала в необычное состояние. Сначала её настигло смятение, но постепенно, по мере осознания и привыкания, девушка всё пристальнее изучала отражение. Дана вручила ей кружевной топ-бра — довольно смело, но когда ещё ей посчастливится переодевать эту куклу? Сминая пальцы, Ева клонила голову то к одному плечу, то к другому, совершала короткий шаг то ближе к зеркалу, то, наоборот, от него. Её лицо украшало не поддающееся описанию выражение, которое, ко всему прочему, было чересчур изменчивым. Та же нестабильность затрагивала эмоциональный фон. В один момент она злилась, в другой — задыхалась от какого-то нового чувства восторга. Волнение заискрилось в глазах и участило дыхание. В это мгновение, наполненное неуверенностью и удовольствием, её окликнули: — Можно? От смятения Романова не сумела овладеть языком. Её молчание приняли за согласие — и в примерочную заглянули подруги, своим появлением окончательно растормошив её нервную систему. Феврония была чиста и невинна в своей реакции: — Обалдеть. Какая ты... — Задохнулась от восторга и воскликнула: — Прям проститутка! Продолжая натирать взмокшие ладони, Ева улыбнулась крайне нервно и запугано, но среди этих, казалось бы, не совсем положительных эмоций Дана разглядела скрытый подтекст и, щурясь, отчеканила: — Те нравится. Ева пришла в нездоровое возбуждение: — Я-я такое никуда не надену. — Мотала головой, приподняв плечи, и всё без конца стреляла в зеркало осторожным взглядом. — А эт важно? Те же нравится. — Волкова вдруг заулыбалась, хитренько, как умела. — Тем более, дома никто не запрещает такое носить. Кхм... Разобрав намёк, Романова побагровела от смущения. — Дана... — Феврония удивительным образом поняла, о чём они, и с мольбой вцепилась в подругу, требовательно заглядывая в глаза. — А мне нужно тоже. — Чё? — Волкова изогнула брови. — Я тоже такое хочу. Ну... такое. — Указала на Еву пальцем. — Захера? — Чтобы Саша хотел потрогать. Дана вспылила материнским огнём: — Никаких «трогать»! — Выдернула руку. — Так ему и передай! — Рывком зашторила примерочную. — Так я сама хочу! — Слышался умоляющий голосок Успенской. — Дана! Ева медленно повернулась обратно к зеркалу и, вдохнув поглубже, неуверенно взглядом приземлилась на голые плечи, украшенные редкими бледными родинками. Спустилась ниже, к острым, выделяющимся от худобы ключицам. Затем, столкнувшись с самым серьёзным дискомфортом, затронула грудь. Сглотнула. Сдавила губы. И, не находя себе места, прикоснулась пальцами к шее. Изнутри поднимался жар. Кожа стала горячей, ладони — влажными. Всё в ней положительно реагировало на увиденное, причём с такими сокрытыми от чужих глаз эмоциональностью и возбуждением, свойственным, наверное, только маленьким детям, которые тайком от взрослых наелись конфет. Моргая от переизбытка чувств, Ева повела ладонями по плечам и, не раздумывая, обвела кончиками пальцев грудь. Продрогла, ведь неожиданно открыла в себе кое-что новое. Она выглядела сексуально. — Шмотки? — Перед Борей раздвинулись прозрачные двери магазина, выпуская его обратно на улицу. — Мы их потеряли. У Даны колпак слетает от шоппинга. — Да-да. — Тимофей вклинился и, указывая большим пальцем себе за спину, попытал счастье: — Может, всё-таки возьмём пива? Раз девок нет. Сергеев нисколько не проникся его предложением. — Нет. В пятницу, — сказал ровно. Дроздов раздражённо выдохнул и, спустившись за остальными, пихнул Юру в плечо, потребовав: — Хоть ты поддержи. — Он рассчитывал, что Жуков, который сам был не прочь выпить, проявит инициативу, а ещё — чего таить — ему хотелось таким образом добиться его внимания, но, увы, в ответ Юра с отстранённым видом пожал плечами, так и не удостоив парня хотя бы беглым взглядом. Что оставалось Тимофею? Только недовольно пыхтеть под нос: — Дана права. Мы стали пенсионерами. — Коротко обернулся на Островского, который вёл себя подозрительно тихо. Спрятав руки по карманам, Мечислав неспешно вышагивал за их спинами, не принимая участия в беседе. Ему никак не удавалось пересилить и обуздать тревогу, хотелось написать Еве, спросить, всё ли в порядке, но, чёрт возьми, ни в коем случае нельзя было этого допустить. Стоило один раз дать волю мании контроля — и он слетал с катушек. На нервяке парень царапал рыхлый корпус телефона и уже устал от привкуса крови во рту, но не мог прекратить издеваться над губой. — А ты? — Боря развернулся с намерением вырвать его из мыслей. Мечислав запнулся, вскинув на друзей растерянный взгляд. — Чё? — После дискача пойдём в бар? — повторил Сергеев. — Будем бухать всю ночь. — Дроздов всё не унимался. — Господи, дожить бы. — Глянул на Юру. Тот усмехнулся, но продолжал пялиться куда угодно, только не на Тимофея, что вызвало у него на лице подозрительный прищур. — Ну да. — Мич откашлялся. — Думаю, да. Боря смерил его вопросительный взглядом, но не стал приставать. Они двинулись поперёк дороги. Островский напрягся, пытаясь оставаться в моменте, и для успокоения пообещал себе позвонить... нет, лучше просто написать Еве ближе к шести... нет, к пяти. Вот. До тех пор он запрещает себе думать об этом. Он ускорил шаг с намерением поравняться с друзьями и вникнуть в их разговор, но тут до ушей донеслись громкие возгласы. Его слегка взвинченная нервная система среагировала ожидаемым образом: парень, хмурясь, принялся озираться, как если бы ожидал нападения, но рядом не было обнаружено никакой угрозы, правда, он всё равно отыскал источник эмоциональной нерусской речи. Между магазином и жилым домой пролегала узкая дорога. Там, возле служебного входа была припаркована старенькая, местами побитая газель. Рядом с распахнутым кузовом толпились люди, судя по всему, сотрудники магазина и те, кто отвечал за поставку продуктов. И вроде бы не за что зацепиться, обыкновенная, будничная ситуация, но чуйка не подвела Островского. Ступив на тротуар, он вовсе остановился, пытливее присматриваясь к незнакомцам, — и вдруг его внимание зацепилось за одного из парней, с которым он встречался дважды и всё равно досконально запомнил его черты. Рустам. Тот с важным видом курил в сторонке, окружённый своими братьями — человек шесть, если не больше, а ещё пара ребят подавали кладовщикам коробки из кузова. Что-то надорвалось внутри. Мечислав переступил с ноги на ногу, вынув похолодевшие руки из карманов, и, вытянув их вдоль тела, захрустел пальцами. К Рустаму подошёл толстый мужчина в засаленном белом фартуке и принялся пересчитывать купюры, получив которые, парень ещё раз перебрал, зажав сигарету в зубах. Поверхностное дыхание паром клубилось перед лицом Островского. Нельзя сказать, что он пал жертвой беспамятства, нет, он прекрасно осознавал себя, свои чувства и, действуя с совершенно незамутнённой головой, сошёл обратно на дорогу. Правда, он не учёл одного, довольно весомого факта, и нет, это никак не связано с тем, что такая толпа без труда изобьёт его. Боря жёстко схватил его за плечо и резким движением оттянул обратно. Мич споткнулся о тротуар, бросив в друга недружелюбный взгляд, что не возымело никакого эффекта — Сергеев, с силой удерживая парня за локоть, поднёс к его лицу указательный палец и прошептал: — Нет. Честно сказать, он не знал, что там за дела связывали Мича с Рустамом, но вопросы к последнему появились у него ещё во время знакомства с Юрой. Тот на дух не переносил лучшего друга Лёши, и теперь, видя как на него реагировал Островский, Боря убедился, что история была мутная и неприятная. Подобное поведение обычно сходило ему с рук, но в этот раз Мечислав не на шутку обозлился и дёрнул локтем, но высвободиться не вышло, потому что Боря всё-таки отличался большей силой. Он рывком вытолкнул Островского вперёд себя, не обращая внимания на удивлённые взгляды Тимофея с Юрой. Только тогда Мич агрессивно выдернул руку (ему позволили), оглянувшись на Борю, и, само собой, метнул взгляд обратно в переулок, вдруг натолкнувшись на ответное внимание. Поскольку семья Рустама вела дела нелегально и их «товар» вряд ли соответствовал ГОСТу, парни страдали излишней подозрительностью и без конца проверяли обстановку. Именно в этот момент, направившись к машине, Рустам окинул взглядом двор и напоролся на Сергеева и Дроздова. Ко второму он относился с особенной неприязнью из-за его связи с Ясенкой и теми, кто отжимал и контролировал торговлю в Гнезде. На Островского он бы не обратил никакого внимания, но этот тип, имени которого он даже не помнил, так пристально смотрел, что Рустам невольно замедлил шаг и, хорошенько затянувшись, с вызовом вскинул брови. Мечислав снова затормозил и предпринял попытку обернуться, но Боря перехватил его и на этот раз ему помог Тимофей, потому что тому не понравились эмоции, отражённые на лице Островского. Совместными усилиями, они повели его дальше. Рустам невольно задался вопросом о том, что это вообще за чел, а потом, подгоняемый братьями, бросил сигарету в асфальт и одним прыжком забрался в машину, заняв место водителя. По пути домой Мечислав не обронил ни слова. В очередной раз ему не позволили выразить агрессию, а он был настолько переполнен ею, что хотел врезать Боре по роже. В прихожей их встретил Артём и, пересчитав, поинтересовался: — А где девчонки? — Гуляют, — беспечно отозвался Юра, скидывая обувь. Тёма хохотнул: — Без вас? Неужто вы им осточертели? — Посмотрел на Мича — тот миновал его, никак не отреагировав на шутку — и, изогнув брови, хмыкнул, бросив ему вдогонку: — Смотрю, у тебя прекрасное настроение. — Снова обратился к остальным: — Чё купили? — Юра молча продемонстрировал ему содержимое рюкзака. — Ага. Набор будущего гастро-больного. А я-то, придурок, сварил вам курицу. — Так и быть, — театрально вздохнул Тимофей, — я схаваю. Островский-старший прищурился. Дроздов — единственный в своём роде — прищурился в ответ, а Жуков безразлично скосил уголок рта, что вызвало у Тёмы уйму недоумения. Не желая сейчас сталкиваться с племянником, мужчина отдал предпочтение Пугалу и последовал за ним. — Какая у тебя серьёзная рожа, — сказал, входя на кухню. — Каждый раз некомфортно. Юра снова выдал странную улыбку и, поставив рюкзак возле стола, плюхнулся на диван, подобрав одно колено к груди. Артём прошлёпал к тумбам, опёрся на одну из них поясницей и, сложив руки, уставился на него. Он уставился в ответ. Играть в молчанку Тёма не любил, так что начал будничный разговор: — Ты едешь с нами? — Да. — А они что? — Это он про родителей. — Они планировали праздновать с родственниками в Питере. — Расстроились? — В каком-то смысле. Но, кажется, они уже лучше воспринимают мой возраст. Артём попытался нащупать причину такого неестественного для Юры настроения: — Когда переезд? — Вообще... — Он напряг извилины. — Они хотят провернуть всё до десятого января. У отца отпуск до двадцатого. Им надо успеть всё разместить и обустроить. — Смирились? — Я обещал писать каждый день, созваниваться по вечерам, а насчёт видеозвонков мы условились на пару раз в неделю. Тёма улыбнулся. — Сам не будешь скучать? Парень признался с присущей себе простотой: — Буду. — Начал разминать пальцы. Артёму нравилась его открытость в плане чувств, но насладиться ею ему не позволили. — Сплетничаете, девки? — На кухню вошёл Тимофей и всё бы ничего, да вот только в его руках были три кружки, которые он не мог помыть на протяжении недели. Тёма не удержался от смешка: — Я не верю своим глазам. Он убирает за собой. — И тут на его лице мелькнула нагленькая улыбочка. — Или он просто нашёл причину нарушить наше уединение? Шагая к раковине, Тимофей закатил глаза, проигнорировав замечание, что крайне повеселило Островского — и мужчина, двинувшись на выход, со всех сил шлёпнул его по заднице. Дроздов комично дёрнулся и резко обернулся с намерением гавкнуть на Тёму, но тот приподнял ладонь. — Нет, не проси повторить, сладкий. Ни единый звук не смог пробиться через сжатую глотку Тимофея, который с кривым от неприязни лицом выпроводил Артёма с кухни, после чего, так же сильно сутулясь, повернулся обратно к раковине и, находясь в прострации, принялся мыть посуду. Юра с усмешкой глядел ему в затылок и, поддавшись веселью, позвал: — Тимофей. Эмоционально подбитый Дроздов обернулся и моргнул от яркой вспышки. Юра пропустил смешок, отведя телефон от лица. — Такой момент надо запечатлеть. Я про мытьё посуды, разумеется. Тим не шевелился, наблюдая за необычной улыбкой, с которой на него смотрели, а если быть точнее, то от Юры в целом веяло каким-то странным настроением. С одной стороны, он казался уставшим, с другой — это усталость работала ему на руку, потому что он мог без скованности проявлять... дерзость, что ли. — Чё? — уточнил Пугало. Сощурившись, Тимофей хлопнул по ручке крана и развернулся. Юра не проникся его попыткой уничтожить взглядом, сейчас это не работало. Он без труда выдерживал зрительный контакт, подарив Дроздову прекрасную возможность проанализировать чужое поведение. Жуков будто ковырялся в нём. Смахнув полотенце с крючка, Тимофей пару раз пожамкал его и метнул в Юру. Тот поймал и бросил его на стол. — У меня дежавю. Теперь ты должен до меня докапываться. — Тим нахмурился, вызвав у Жукова неискреннее удивление: — Ты чего, неподготовленный пришёл? Дроздов прижался поясницей к тумбе и заодно сжал её край пальцами, видимо, для лишнего контроля. А Юра не снижал градус подколов: — Я начинаю нервничать, когда мы действует не по сценарию. Обматери меня и избей. А потом полюбовно побеседуем — всё в лучших традициях токсичных отношений. — Ты обиделся? Жуков моргнул, выпучив глаза. На секунды ему показалось, что Тимофей прикалывается, но нет, он продолжал со всей серьёзности ждать ответа. — Что? — уточнил на всякий случай. — Ты не говоришь со мной с воскресенья. — Что ж, Дроздову было неловко сознаваться в своём наблюдении. — Говорю. — Юра усмехнулся, показав вулканический салют. — Чё слу. — Видя, с каким раздражением Тим поднял глаза к потолку, парень довольно рассмеялся. — Представляю, как те тогда перекосило ебальник. — И вдруг ответил на главный вопрос: — Я не обиделся. Ты меня постоянно бьёшь. Ничё нового. Тим не удержался от колкости: — Мож, это способ общения. — Ага, как в палеолите? — Не подавляя улыбку, Юра заёрзал, удобнее располагая голову на спинке. — Дубинкой мне ещё по лбу дай и в пещеру утащи. Как бы ни хотел Тимофей выглядеть отстранённо, он всё же усмехнулся и повторил уже расслабленно: — Чё случилось? — Ничего. — Голос у Юры звучал беспечно. Дроздов мог бы поверить, но сегодня его не так легко обвести вокруг пальца. Чувствуя, что просто ему не отделаться, Жуков сел ровно и, хлопнув по коленкам, поднялся. — А что там остальные делают... — Он уже успел подобраться к порогу, как вдруг его поймали за шкирку и оттянули назад. Ворот толстовки сильно надавил на шею. Юра кашлянул и, не противясь обстоятельствам, уселся обратно на диван, но на этот раз отполз в другой край, без напряжения посматривая на Тимофея. — Пу-пу-пу... — прошептал, барабаня по столу. Сунув руки в карманы, Дроздов возвышался над ним, пытаясь нащупать причину обиды — он всё ещё не верил в простодушие Жукова. — То, что ты слабак, не моя вина. — Унижения? — Юра обрадовался и вскинул сжатые кулаки к вверх. — Й-е-е-е-с-с-с! Теперь мне гораздо легче. — И этими же кулаками пробил пару ударов, как бы намекая, что готов к обороне. Но Тим не улыбнулся. Он начинал закипать. — Ёбанное пугало. Юра с важным видом ткнул пальцем в потолок. — Насчёт ёбанного я бы поспорил. Хотя... — Задумался. — Всё поправимо. — С той же непривычной усмешкой уставился на Дроздова. — Осталось дождаться, когда кое-кто перестанет быть ссыклом. — Ясно. — Тимофей был готов ретироваться, поэтому повернулся к нему спиной, но Юра не дал бы ему так просто избежать психологической пытки, так что схватил его за футболку и рванул вниз. Дроздов, конечно, устоял, затем поймал бедолагу в захват, зажав его шею в изгибе локтя, и, сев рядом, принялся натирать рыжую макушку костяшками. — Всё-всё! — Юра довольно скоро попросил пощады, не в силах выбраться. Тимофей ладонью толкнул его в лоб и, пропустив смешок при виде его красного лица, хотел подняться, но у Жукова имелся запасной план — он ударил сокрушительный оружием. Вскочив, он вцепился в его голову и принялся тереться лбом о лоб. — Фу, блядь! — Тимофей пытался отделаться от него, даже надавил ногой ему в живот. — Уйди, нахуй! — Ничего не вышло: он со своим физическим превосходством ничего не мог противопоставить долбанной, насильственной нежности. — Серьёзно! Отъебись! — Завалился на локти, чтобы как следует дать ему в грудь ногой, но издевательство Юры уже возымело эффект, вызвав внутри него необратимые изменения: он стал неповоротливым и значительно ослаб. Какого хера никто не приходить ему на подмогу?! Если бы Юра орал, все бы прибежали! А дальше — хуже. Жуков атаковал его же оружием: опершись на спинку и стол, он ловко запрыгнул ему на живот. Тима передёрнуло от несильной боли внизу. — Блядь... Ну ты жирный, блядь... — Пытался его скинуть, но Юра уверенно держался за стол и диван. — От кого слышу, жирдяй. Дроздов упёрся ногами в диван, необдуманно подавшись тазом вверх, наверное, хотел свалить Жукова на пол, а ещё он дёрнул его за толстовку, видимо, с тем же намерением... Вот только на выходе получилось, что он просто задрал ткань, оголив живот, и, ко всему прочему, совершил действие довольно интимного характера. Отдёрнул руки. Впал в паралич. Юра вылупился на него с придурошным выражением и еле подавлял нервный смех. Мизансцена выдалась отменной... У Тимофея пылало лицо от бешенства и стыда. — Эм... — Жуков кашлянул. — Обычно это делают без штанов. У тебя чё, волшебный хер? — Заткнись. — Зашипел тихо. Теперь он боялся, что кто-то их услышит. — Встань. — Хотел толкнуть его, но не смог прикоснуться. — Блядь. Слазь. — Не знал, куда деть руки и в итоге облокотился на диван, приподняв спину. — Я серьёзно. Слезай. — Дышал пламенем — дело дрянь. Но Юра по-прежнему пребывал в весёлом, немного уставшем настроении, что способствовало его признанию: — Меня Рина напугала. Продолжая держаться на локтях, Тимофей с шумным выдохом уронил голову, стукнувшись затылком о диван, и прикрыл веки, призывая себя смириться с ситуацией и набраться терпения. Вдохнул. Выдохнул. Вдохнул. Выдохнул. Вдо... — Ты чё там? Морально самоудовлетворяешься? Тимофей приоткрыл глаза и еле вернул голову в нормальное положение, уставившись на Юру с нескрываемой враждебностью. — Дама с сюрпризом? — спросил сквозь зубы. — Чё там? Три соска? Два пупка? БДСМ? Член? Тройничок? — И вдруг утёк вниманием в стену, что вызвало у Жукова лёгкий прищур. — Тройничок, кстати, норм тема, если жмж. — Вновь посмотрел на противника. — Остальное не одобряю. — Юра скривился, сорвав с его губ смешок. — Чё? У меня насыщенная биография. — Ага. Покруче, чем у Стивена Хокинга. — Пока одни совершают научные открытие, другие ебут двух тёлок. Меня всё устраивает. — Осмелился и, надавив на живот Юры, предпринял новую попытку спихнуть его в сторону, но... не вышло. Не только из-за скованности и не по причине того, что ему опять пришлось совершить неудачный рывок вверх всем телом. А Жуков подливал масла в костёр неловкости: — Харе меня трахать. — Да блядь, Юра. — Тимофей сорвался на какое-то комичное возмущение. — Слезай. — Поцеловала, — объяснил тот. Дроздов закатил глаза, упав спиной на диван, и какое-то время натирал ладонями лицо, после чего развёл руками. — Да ты чё? Бабы хотят тебя? Ну это испытание, конечно. В Древней Греции о тебе бы слагали легенды. Встань. Юра улыбнулся вполсилы. — И? — Тим поднялся обратно на локти. — Чё за драма? Ты мож нормально объяснить, а не высиживать мои яйца. Жуков рассмеялся, в ответ на что Дроздов еле подавил смешок. — Харе ржать, придурок. Пугало глубоко вдохнул и сказал честно: — Я просто испугался — и это меня напрягло. Всё. Это всё, о чём я думал последние дни. — Какой ты нежный мальчик, — вкинул издёвку. — От кого я это слышу. — И? — Тим поторапливал его. — Убежал. — Реально? — не понял. — Прям убежал? Справляясь с неловкостью, Юра признался: — Да. Буквально. Дроздов уставился на него, приоткрыв рот, а спустя мгновение кашлянул, подавившись нервным смешком: — О нет. Юра. — Качал головой, не справляясь с рвущейся наружу улыбкой. — Это пиздец. — Заткнись. — Жуков еле сохранял лицо. — Представляю её ебало. Почему? — Он ощутил острую потребность знать все детали и подался выше на локтях, в нетерпении ожидая подробностей столь нелепого события. — Чё страшного? Она как-то виртуозно работает языком? Воняет изо рта? Хочет быть твоей госпожой? Тебе надо ссать на неё? Эм... Я не знаю, что ещё предположить. Это ж тёлка. Выеби её — и всё. Юра продолжал нагонять интриги: — Просто испугался. — Отвёл глаза. — Да не гони. — Тим с улыбкой требовал честности. — В чём причина? Всё-таки на лицо Жукова упала тень, из-за чего Дроздов был вынужден сбавить обороты. — Да бля. Ясно, — разочаровался. — Ну хоть примерно понимаешь, чё испугался? — Догадываюсь. — Ну и всё. Чё с еблом? Расслабь булки. Юра спустил на него взгляд, сдавив губы. Тимофей в ответ злобно выдохнул. — Ты сам создал ситуацию, в которой всё звучит двусмысленно. — Дал ему коленом под лопатку. — Слезай. Вроде как Жуков был готов даровать ему свободу, но не успел он привстать, как вниманием взмахнул куда-то перед собой — и замер. Дроздов запрокинул голову, устремившись взглядом в сторону двери, — и замер. А на пороге замер Боря да с такой постной миной, словно его покинул дух, возможно, даже животворящий. Молчание завибрировало в воздухе. Какая-то нервная ворона закрякала на ветке у окна. Пауза обратилась невыносимой пыткой. Дроздов попытался хоть как-то выправить ситуацию в угоду себе: — Убери его, — попросил содействия, аки-жертва обстоятельств. Вот только Боря, не проявив ни единой эмоции, взмахнул взглядом к потолку и, вслепую дотянувшись до ручки, медленно закрыл дверь, бросив друга на произвол судьбы. Время перевалило за восемь вечера, а в гнёздышке Волковых по-прежнему царила гробовая тишина, которая укрепляла внутри Даны свойственное ей, но утаённое от чужих глаз чувство тоски. В последнее время она всё чаще оставалась наедине с собой и не могла отыскать себе применения: рисование её не расслабляло, залипание в соцсетях усиливало ощущение неполноценности собственной жизни. Внутри зарождалась суета — девушка могла часами бродить по комнате в попытках удовлетворить жажду движения, а когда на смену ажитации приходила мышечная слабость, она садилась на кровать с телефоном. Вертела его, подбрасывала, бесцельно просматривала беседы. Никто не писал в общий чат. В пять дня от Островского пришло сообщение, в ответ Феврония выслала их общее селфи из примерочной, следом Тимофей похвалил грудь Успенской, Юра пообещал обмазать его пастой ночью, а далее — тишина. Тишина никогда не была спутником их дружбы. Рядом с Даной всегда кто-то был, она всегда делила с кем-то кровать, ванну. В последнее время пустоту заполняла Феврония, но теперь, когда она чаще пропадала с Сашей, Волкова начала слишком остро ощущать своё одиночество. Значит так. Феврония тусила с Сашей, Боря с Зоей, Мич с Евой. Оставалась надежда на Тимофея, но и тот зачастил пропадать у Юры. Дана осталась одна, и её настигло подобие обострения: всё чаще мысли были пропитаны меланхолией и не было ни секунды, когда она не раздумывала о безрадостном будущем. Хуже всего то, что эти размышления стали посещать её и в компании ребят. Они были рядом, но она чувствовала себя оторванной, отстающей и лишённой. На экране высветилось сообщение. «Завтра. 21.00. +-» У Даны защекотало в животе. Страх и сильное желание. Облизнув сухие губы, она долго не решалась пошевелиться. Уведомление висело тяжёлым грузом и вызывало сильное переутомление. Девушка не заметила, как вспотела, возможно, её настигла простуда (теперь-то у неё всегда был снижен иммунитет), или же всё дело в том, что она допустила слабость. Приняла. Но совсем немного. И только для того, чтобы пережить ночь, наполненную одиночеством и тоской. Приняла, дабы справиться с чувствами и поднять себе настроение. Никто даже не заметил. Проблема в том, что она напомнила о себе в тех кругах. И получила предложение. Сглотнув, Дана поднесла палец к экрану и долго раздумывала. Пришла идея позвонить Мичу, попросить приехать, чтобы она не совершила ошибку, но он мог проводить время с Евой. И насколько вообще уместно теперь отвлекать кого-либо? Она не могла отыскать себе места и пока что не до конца осознавала нарастающую злость — злость на то, что у друзей появилась личная жизнь, а она осталась за бортом. «Завтра. 21.00. +-» Плюс? Или минус? В этот раз ей удалось преодолеть потребность — смахнула уведомление и, погасив экран, отбросила телефон. Обняла плечи. Уставилась в пол. Сидела в одной комнате. Лара сидела в другой комнате. Всё ещё было тихо. Поздняя ночь тяжёлым одеялом ложилась на её уже немолодые плечи. Елизавета сидела за столом с понурой головой и пыталась согреть замёрзшие пальцы о кружку с травяным чаем. В кухне пахло валокардином, валерьяной и немного рыбным супом, томящимся на плите в большой кастрюле, как будто в этой квартире по-прежнему жили четверо человек, а не одинокая женщина с одним пьяницей и одной призрачной дочерью. Она что есть, что нет — ощущается одинаково. Близился второй час. Елизавета отыскала в себе силы подняться, выключить свет, а вот выйти навстречу обстоятельствам — нет. Замерев за порогом, она слушала гудение старого холодильника, вой северного ветра и собственное дыхание. Из гостиной доносился нетрезвый храп, который даже через стену мешал ей спать. Качнув головой, женщина тронулась с места и, по мере движения, всё чётче улавливала запахи никотина и пива. Её накрыла невыносимая тоска. Но что это? Елизавета остановилась напротив двери в комнату Евы. Из-под щёлочки внизу вытекал тусклый свет. Обеспокоившись, женщина потянулась к ручке, но, взяв паузу, решила сначала побарабанить пальцами по деревянной поверхности. Конечно, она не ждала разрешения, но надеялась таким образом удовлетворить потребность дочери в личных границах. Тихонечко приоткрыла скрипучую дверь и заглянула внутрь, сразу же встретившись со спокойным, немного сонным лицом Евы. Та сидела на кровати в домашней одежде и массировала свои руки. — Чего не ложишься? — Лиза прошла за порог, но не стала приближаться к девушке. — Уже поздно. Ева отвела глаза к окну. Пришлось самостоятельно нащупывать проблему. — Всё хорошо? Не сдала, что ли? — Это да. — То, что она вышла на контакт, прибавило Елизавете уверенности. — Что-то случилось? — Ей казалось, дочь не волновал результат экзамена. Было что-то иное. И, напрягшись, она предположила самое волнующие: — Он тебя обижает? Ева вернулась к ней взглядом. — Нет. Это я его обижаю. А он терпит. — Её спокойный тон звучал убедительно, но Лизу не отпускало чувство, будто бессонница Евы всё равно связана с этим парнем. Этим... Во имя благих намерений вернуть хоть какую-то часть доверия, женщина приложила непомерное усилие и сказала то, что вызывало у неё внутри серьёзный протест, но обязательно расслабит дочь: — Наверное... Любит тебя, — прозвучало терпко, но, честности ради, она действительно старалась. — Раз терпит. — Смочила губы. — И не обижает. Но Ева вдруг помрачнела, обросла тревожными иголками и спросила: — Любит? Её реакция выправила мысли Лизы. Она смягчилась от того, с каким недоверием девушка отнеслась к услышанному. — Ну... — Улыбнулась. — Нормальные отношения обычно подразумевают любовь. — Ты любишь отца? Женщина выдохнула, разжав губы. Ева смотрела. — У нас всё начиналось с любви. — А сейчас? Елизавета всё же опустила взгляд, дабы немного подумать. И эта пауза навела её на мысль о том, что зря она, видимо, с малых лет вываливала на Еву всё свои проблемы, связанные с отношениями. Наверное, она впитала её опыт. — Это... не объяснить вот так, — не могла подобрать слов. — Это всегда происходит? — Ева не говорила прямо, но подразумевала то, во что превратилась жизнь матери. — Не со всеми, — она поторопилась настроить её на лучшее. — Кто-то справляется. Кто-то нет. А кому-то вовсе не нужно ни с чем справляться. У кого-то всё хорошо и как надо. — И решила сменить фокус внимания: — Тебя смущает слово «любовь»? Ева посмотрела на свои ладони. — Возможно. — Ты опять слишком много думаешь. Любовь — это и легко, и сложно одновременно. — Как и секс. Елизавета подавилась вздохом и, налаживая речь, нервно закивала. — Д-да. Как и... оно. Да. Очень даже. — Нервно почесав кончик носа, она призвала к ответственности: — Ложись. У тебя режим. — И вышла с надеждой, что разговор хотя бы немного снял у Евы напряжение. Прозвучал щелчок. Девушка медленно сместила взгляд на дверь. Мама её закрыла? Невообразимо. Но не долго она предавалась размышлениям о свершившемся чуде, потому что её голова была забита иным, — и, подгоняемая вновь усилившейся тревогой, девушка подхватила со стола телефон. Комнатой и рассудком Островского давно овладела ночь. Погружённый в абсолютный покой, он спал глубоко, настолько, что не сразу прочувствовал вибрацию, но у него не было шанса остаться в неведении, потому что человеку на том конце жизненно необходим был ответ. Лёжа на животе, Мечислав хрипло выдохнул и, мазнув носом по подушке, приподнялся на локтях. Веки отказывались реагировать на пробуждение, поэтому парень вслепую елозил ладонью по простыни, пока не отыскал телефон, и, еле разлепив глаза, прочёл имя контакта. Резко подорвался, сбрасывая пятки к полу. — Что? — Прижал мобильник к уху. — Что случилось? — Ты что, меня любишь? Мич застыл, удерживая откинутое одеяло свободной рукой, и, с усилием сдавив веки, шепнул: — Что? Ева сидела в уголке на кровати, вся сжалась в комочек, упираясь носом в колени. Молчала. На секунду Мечиславу показалось, что звонок был плодом его воображения, но, проверив экран, он убедился, что не спит, поэтому, накрыв ладонью половину лица, сонно пробормотал первое, что пришло на ум: — Тебя не за что любить? Просто её тон прозвучал странно, словно она насмехалась над самим предположением, будто кто-то мог проникнуться к ней такими чувствами. Он сам робел, когда затрагивал эту тему, но сейчас ему подыгрывала сонливость — и никакое волнение не затронуло сердце. Ева сильнее вжалась в стену, принявшись покусывать тыльную сторону ладони. Мечислав на выдохе открыл глаза. — Всё нормально? — спросил с настороженностью. Ева расслышала нотки беспокойства в его голосе и заставила себя сказать: — У меня к тебе тоже. — Нервно вскинула руку вверх, словно хотела подтвердить слова жестом. — Очень. Ну... — Задёргала ладонью у лица от усиленного волнения. Мича настигло уместное подозрение: — Ты же не собираешься себя убить? — Н-нет. — Ева растерялась. — Я просто хотела сказать. — Никак не могла сформулировать в том виде, который передал бы всю мощь её переживаний. — У меня к тебе... много. Очень. — Зажав телефон между плечом и ухом, она раскинула руки в стороны, таким образом демонстрируя размер своих чувств. Мечислав моргал, уже получше осознавая происходящее, и непроизвольно пропустил смешок. Ева — такая Ева. — Хорошо. — Он собирал мысли по крупинкам и старался выражаться её языком. — У меня к тебе тоже много. Всякого. И временами неприличного. Ева заулыбалась, от переизбытка чувств забив пальцами по груди. Островский вслушивался в её молчание. — Мне приехать? — выводил на разговор. — Нет. — Ты точно не шалишь? — Точно. Парень взглянул на время. — У тебя режим. Судя по всему, ты ничего не приняла. На той стороне зашевелились. — Сейчас. — Видимо, она полезла искать таблетки. — Хорошо. — Мечислав откинулся назад, заваливаясь на спину, и накрыл ладонью глаза. — Принимай витамины и ложись. — Спокойной ночи, — сказала она и внезапно отключилась. Островский распахнул веки. Поднял телефон над лицом. И минуты полторы пялился в погасший экран. Спокойной? Да после такого ему нужно покурить...
