Яд

В лёгких что-то взрывается. Не хватает воздуха. С губ слетает рваный вздох, как будто лёгкие не хотят пускать в себя кислород. Долохов опирается на перила и пытается сфокусироваться на мерзко зелёной стене. И кто придумал красить подъезды в этот цвет? «Отдышался», — радуется подсознание Антонина, но он тут же огорошивает его практически ударом роялем по голове. Долохов достаёт помятую пачку сигарет и закуривает, как будто это заставит его лёгкие доверять ему, и в следующий раз они не откажутся работать. Может, они бастовали как раз чтобы почувствовать никотин вместо чистого кислорода, хотя вряд ли получится можно назвать чистым — в воздухе пахнет сыростью и отчаянием. Он больше никогда её не увидит. Антонин пытается представить, что это — никогда. И не может. Он пытается представить, какой будет его жизнь без надежды увидеть Гермиону. Они в разных уголках света, ему путь в Англию заказан, а она вряд ли когда-нибудь приедет в Россию — ей незачем. Не к кому. Он жалеет, что вспомнил её. Он знает только одно — он определённо никогда не сможет забыть Гермиону Грейнджер, как бы она этого не хотела, как бы он сам не мечтал об этом. Она стала его частью, как лёгкие или печень — и, как и они, не рада этому. И относился он к ней так же — отравлял, но не из любви к алкоголю или сигаретам, а из любви к ней самой. Жаль, что она этого не понимала. Жаль, что он не мог по-другому. Во время битвы за Хогвартс он увидел её впервые после их встречи в маггловском кафе. Впервые за год, на который она сбежала за крестражами (или от него?). Она должна была бы выглядеть хуже — кому на пользу пойдут ночёвки в палатке, непонятная еда, пытки чокнутой Лестрейндж? А ей пошли. Она выглядела явно лучше, чем до побега. Тогда он собрал в кулак все свои силы, которых вообще-то было немало, но в тот миг казалось, что совсем нет. Но он собрал их и не подпустил себя к Гермионе. Ей незачем знать, что он вспомнил. Он понял, что медленно убивал её, когда разрушил её обливиэйт. Осознание, почему она изменила его память, разбило Антонина. Он понял, что должен остановиться ради неё же самой. Он был даже рад, что она сбежала. Возможно, если бы она не сделала этого, то умерла бы от его яда. Антонин тушит бычок о перила и, не заботясь о чистоте, если это слово вообще применимо к мерзкому подъезду, скидывает окурок за прямо на первый этаж, где пространство между перил давно стало пепельницей. Он уже разворачивается и собирается вернуться в квартиру, когда слышит звук шагов девушки в обуви без каблуков. Нет… Он трясёт головой, пытаясь выкинуть из неё глупую шальную мысль, и трёт глаза, чтобы стереть из них возникающий под веками образ. Она взбегает по лестнице его подъезда и проходит мимо него, курящего на ступеньке. — Вы могли бы и спуститься на улицу. — И правда. Тогда мы встретились бы ещё раньше. Разумеется, это не она. Какая-то девушка проходит мимо него на четвёртый этаж, бросая странный взгляд, и он может её понять — наверняка он выглядит не лучше, чем Гермиона в их с ней худшее время. Долохов ещё пару секунд стоит на лестничной площадке, словно ждёт, что Гермиона всё же придёт, но потом звенит ключами, открывая дверь в квартиру. Конечно, она никогда не вернётся к нему. — Кофе? — спрашивает он. — Вчерашний был без яда. Давайте. Он улыбается. Она прекрасна. Он ещё не знает, что несмотря на то, что в кофе не было яда, он был во всём остальном.