Тяжелый случай

      Меня впервые в жизни выбрасывали за порог, как побитую псину. Я помню глаза миссис Грейнджер, которая утыкалась лицом в грудь своего супруга, сквозь истерику осыпающую меня проклятиями. Я помню глаза мистера Грейнджер. Глаза, наполненные ненавистью… но не ко мне. Сквозь его бормотание я четко расслышал слова обвинения в сторону жены. С его точки зрения именно она допустила отдаление дочери. А я — я лишь закончил то, что, по его мнению, было логичным окончанием жизни дочери, которая и без того всегда находилась в опасности.              Женская истерика страшна. Их психика более гибкая, более эмоциональная. И это я говорю не как психолог. В состоянии аффекта они способны на многое. И не только попасть ножом точно в твою голову. Я ушел. Ушел, еще раз поняв, что я потерял даже возможность проститься с человеком, ставшим для меня самым близким. Я не простился с ней, значит, она все еще жива.              Думал ли я тогда, что она будет для меня настолько живой? Настолько осязаемой, что спустя полгода я смогу говорить с ней не только через навсегда онемевший чат в мессенджере?              Я просыпался ночью от того, что она гладит мои волосы. Играет с моими жирными патлами, пропуская их между пальцами с укором глядя в глаза, заставляя сию минуту встать и помыться. Я схожу с ума, потому что однажды похожие женщины в толпе стали просто похожими женщинами. Я перестал вздрагивать, когда видел каштановые кудри. Желание увидеть ее сменилось удовлетворением. Она вновь появилась в моей жизни.              Я сошел с ума. Я понимаю это, но мне это нравится. Она никогда не заговорит со мной, будет общаться только взглядом. Но обед на двоих, две чашки кофе по утрам и второй комплект тапочек в коридоре, которые я прячу каждый раз, когда ко мне наведывается Северус, не дают мне снова уйти в запой.              Таблетки. Одни, другие, третьи. Я начинаю лечение, Гермиона становится все более далекой, и приходит осознание того, что ее нет. Без нее все становится черным. Я «случайно» забываю про лечение. И ее образ снова вытаскивает меня в цветной, не такой жестокий мир, где она снова заставляет меня принимать душ.              Порочный круг длиной почти в два года. И все чаще мне приходит мысль о том, что мир без нее не такой уж страшный. И жить можно дальше. Северус рассказывает мне случаи из своей практики и мы, как Шерлок Холмс и доктор Ватсон, сидим за чашкой английского чая в глуши Шри-Ланки и думаем над тем, как можно помочь человеку.              Эти встречи, которые вряд ли можно назвать полноценной сессией, и вытащили меня в жизнь. Именно в эти моменты чат с ней уходил все глубже и глубже в недра мессенджера, забывался, чего нельзя было сказать об адресате. Но и она в эти моменты становилась чем-то легким, чем-то из прошлой жизни. Печальным, грустным, но не таким тяжелым. И не таким безумным, потому что бредовые явления наяву сменялись лишь сказочными снами.              А потом срыв. Забытая таблетка. И снова ее силуэт в лучах утренней зари напротив окна моего небольшого домика. Снова ее чат первый в открытом приложении. Снова запись о ней в моем блоге. Мне стыдно. Стыдно писать в него о том, что Гермиона для меня слишком жива. Стыдно писать о двух чашках кофе, одна из которых оказывается выпита мной же, потому что она не любит с сахаром. Поэтому я обхожусь лишь краткими намеками. Человек, который помогает людям смириться с утратой, выбрал для себя путь слабака — оживить почившего. Шизофреник.              Сеансы со Снейпом становятся все больше похожи на дружеские посиделки двух коллег. Все чаще он приносит мне папки с историями своих клиентов. Все чаще я достаю из своего разума фамилии Фрейд, Выготский, Адлер, Маслоу, Пиаже…              Мы смеемся над теми, кто использует один выбранный путь, спорим о школах, о методиках. Учтиво киваем друг другу, когда приходим к выводу о том, что, совмещая их знания на разных этапах, эффекта можно достигнуть за три-четыре сессии. Северус смеется, что моя методика — ударить по триггеру апперкотом, может и до суицида довести. А я лишь отмахиваюсь, говоря, что пока таких историй не было.              И однажды он предлагает мне попробовать быть мягче с клиентами.              — Какими клиентами, Северус? — я сижу в его плетеном кресле, закинув лодыжку на колено. — Я больше не вернусь к практике.       — Ты серьезно, Малфой? — он всегда смотрит свысока, но не с высоты своего роста, а высоты собственного величия. — Собрался до конца своих дней быть моим пациентом? Я, конечно, безумно рад, потому что пассивный доход никогда не бывает неприятным, но, Драко, в моих интересах и тебя отправить жить эту жизнь.              Я усмехнулся:              –А это реально?       — И этот вопрос задает мне один из лучших специалистов Британии? — он насмешливо изогнул бровь.              Я уставился перед собой. Полтора года деградации. Стыдно. Даже не перед самим собой. Что, если Царствие Небесное существует, и Гермиона сейчас смотрит на меня? Что она думает? Наверняка то, что я — конченый кретин.              — Ты общаешься с друзьями? Мамой?       — Редко. Поттеры склоняют меня к тому, чтобы вернуться домой. Гарри жаждет правосудия, а Пэнси… она — фанатка конспирологии и теорий заговора. Сам понимаешь, эта парочка может только усугубить мое состояние.       — А миссис Малфой?       — Мама непотопляема. Достойно ушла из профессии, путешествует, все еще собирает полные аудитории на лекциях в университетах. Завела себе сад. Не представляю ее с тяпкой в руках, но вчера прислала свой первый пионовый куст.              Северус долил в чашку свой чай:              — Вот видишь? Твоя мама прожила с отцом не меньше, чем целую жизнь. Тебе есть, чему у нее поучиться.       — Ой, — отмахнулся я. — Искать клиентов на Шри, подавать объявления в газетах… зачем мне это все?              Северус смеется:              — Ну, уж нет. Рановато тебе для клиентов. А, вот, мне нужен ассистент. Ли Джордан — очень активный. Настолько, что я даже не знал, что прием у меня уже стал стоить 200 евро, сотню из которых он благополучно складывает в свой карман.              Я поднял на него глаза:              — Сколько платишь?       — Плачу твоей здоровой психикой. Долечу тебя бесплатно.       — Справедливо, — я почесал затылок, согласный с тем, что трудотерапия может оказаться весьма действенным методом. — И, когда приступать?       — Сейчас.              Снейп встает с кресла и достает с полки пустую папку.              — Возьми с собой для убедительности, — он кидает ее в мои руки. — Сделай вид, что ты — мой стажер, и поехали.       — То есть, ты заранее знал, что я соглашусь?       — Твои мозги уже устали ничего не делать.       — И как ты это понял?       — Ты бы не вел со мной профессиональных бесед, если бы реально хотел прожить свою жизнь, лежа на берегу с бокалом виски.              Моя первая работа за полтора года.              Простая голландская семья. Бабушка, отец, мать и двое девочек погодок, 4 и 5 лет. Оказались на острове, так как бабушка, женщина, которая обеспечила безбедную жизнь нескольким поколениям, решила, что умирать она хочет, глядя на океан в звенящей тишине. Другого выбора не было, и все молча собрались, и переехали. И вот случился день, когда глава семейства отправилась в мир иной.              Северус работал с сыном и отцом семейства, который достаточно тяжело переживал болезнь своей матери. Ну, как это бывает. Ребенок всегда ближе к матери. Классическая ситуация.              Мы поехали к ним в день похорон. В доме тишина. Всё спокойно. Нас встречает супруга клиента, Северус представляет меня как своего стажера, и около часа я слушал, как он разговаривал с горюющим голландцем.              И мы вроде бы уже собирались уходить, но Снейп помедлил, оглядываясь вокруг:              — А где девочки?              Сквозь всхлипы, клиент ответил:              — О, они на пляже со своей няней. Она отвлекает их от похорон.              Северус сменил тон и посмотрел в его сторону, как строгий учитель:              — Они члены семьи и не должны быть где-то в другом месте. Они знают, что произошло?       — Нет, что вы. Они не знают, что такое смерть, еще совсем маленькие.              Снейп хмыкает и просит привести детей. А затем косится на меня. Когда в гостиной мы остаёмся наедине, он задаёт весьма неожиданный вопрос:              – Ты же работал с детьми?              Получает отрицательный ответ.              Сложнее всего работать с детьми. Особенно с маленькими. В детстве человек — это чистый лист. Рисуй, как тебе хочется и всё, что нравится. А дети с травмами — чистый лист, но разорванный или мятый. И твоя задача склеить или разгладить так, чтобы этот лист пришёл в своё изначальное состояние. Метод провокативной психологии не склеит этот лист. Он его сожжет. Продолжая метафору — он работает с текстом, написанным на листе, и совершенно не эффективен, даже губителен, с отсутствием информации.              В гостиную приводят девочек, они здороваются, и Снейп, умело разговорив их, решает, что время стажера Малфоя пришло:              — Расскажи им, Драко, только аккуратно, это же дети.              Девочки болтают без остановки, пока я думаю, как это сделать. Его задание для меня было сформулировано четко еще в его кабинете — быть мягче.              Оглядываюсь и в глаза бросаются фотографии в рамках на стене. Разнообразные. Но одно фото, это видно сразу, было из прошлого. Из очень далёкого прошлого.              Я подхожу и рассматриваю. На фотографии счастливая молодая пара. И я не стесняюсь спросить у старшей кто это. Она деловито отвечает, что это бабушка и дедушка, но его они никогда не видели, а бабушка говорила, что он на небе. Бабушка молодец. Половину дела сделала за меня.              Я говорю им, что и сама бабушка теперь там, но они не понимают. Но младшая задает правильные вопросы. Все дети умеют это делать, потому что жизнь еще не заставила их фильтровать и обдумывать. Они спрашивают, как на духу:              — А когда они придут?              Говорю в лоб, что никогда. И говорю сухую правду:              — Ваша бабушка умерла.              Две пары хлопающих светлых глаз:              — Умерла?       — Да, это называется смерть. Так бывает. Со всеми. И с вами когда-нибудь тоже будет. Желательно очень нескоро.       — И где она теперь?       — С дедушкой. Вот так же наверно сейчас сидят, как на этом фото. Возможно, на облаке.       — Но мы не поцеловали её перед уходом. Мы всегда целуем бабушку, когда она куда-то уходит.       — Хотите попрощаться?              Маленькие головы кивают.              Не трудно было догадаться, в какой комнате находилась их бабушка. Они прошли в глубь комнаты и огляделись. Я тоже. Перед моими глазами был только гроб.              — Бабушка сейчас такая красивая. — Мечтательно пропела младшая.       — Тут так тихо. — Оглядела стоящих вдоль стены родителей старшая.              Они попрощались с бабушкой, и мы вышли из прохладной комнаты.              — Это и есть смерть?              Я кивнул старшей.              — Совсем не страшно, — младшая подошла ко мне и подергала за футболку, улыбнувшись.              Верно. Совсем не страшно. Блядь.              Я вылетаю из помещения и несусь по витиеватой лестнице, ведущей через сад к берегу. Горло схватывает спазм, не дающий дышать. Что-то такое чувствуют все мои клиенты после моих экзекуций? Вероятно. Добравшись до берега, я делаю глубокий вдох. Хочется приложиться к бутылке, нельзя. Я не пропускал прием таблеток, мне станет очень плохо. На плечо падает рука Северуса:              — Не хочешь попрощаться с детишками? — он говорит с явной издевкой.       — Блядь! — Кричу я прямо в его непоколебимое лицо. — Какого черта! Моим же методом, сука! И ты же говорил мне, что он может довести до суицида! Пиздец, Северус, да что я тебе такого плохого сделал?              Я достаю из кармана контейнер с таблетками и швыряю его на волны, он издает издевательский «бульк» и скрывается в пенящейся воде.              — Мне? — Северус разводит руками.       — Да пошел ты к черту! — я иду вдоль берега, ища глазами наверху, где может быть поворот к ближайшей остановке.              Попрощаться с левой бабкой. Понять, что смерть — это не страшно. И без него знаю, что это не страшно. Когда умирает какая-то неизвестная бабулька.              Я останавливаюсь. А чем ее смерть отлична от смерти Гермионы? Очевидно, тем, что она умерла, прожив долгую счастливую жизнь, встретила старость на берегу океана в окружении любимой семьи. Как умерла Гермиона? Я даже не знаю. Ее убили люди Долгопупса или он сам. За то, что она хотела вернуть себе свое.              Почему для малышек смерть бабушки не так страшна, как для меня смерть Гермионы? Потому что они смогли проститься с родственницей, поцеловать ее холодный лоб, осознать случившееся. Потому что перед этим не умер еще кто-то, нанеся по психике двойной удар. А меня ее родители выперли из квартиры, не дав тявкнуть ничего в свое оправдание. Они не виноваты в смерти бабушки. Я виноват. Виноват мой дурацкий блог. Сука!              Я останавливаюсь и смотрю на фигуру Северуса в ста метрах от меня. Он смотрит на волны, зная, что я вернусь. И я делаю это. Виновато подойдя ближе, я задаю тот самый, правильный детский вопрос:              — Я должен с ней попрощаться?              Он поворачивается ко мне:              — Не только. Ты лучше меня знаешь, что должен сняться с якоря.              Я удивленно смотрю на него, а он продолжает:              — Она преследует тебя через предметы, образы, твои рутинные действия.              Он втягивает носом соленый воздух:              — В этом году осень наступит гораздо раньше…       — И какие якоря?       — Книги, яичница с фасолью и пастрами на завтрак, бордовые тапочки…              Я удивленно смотрю в его лицо, а он хлопает меня по плечу:              — Я сначала было подумал, что ты завел себе любовницу, но мистер Джордан разблокировал твой телефон во время одного из сеансов…       — Когда я был с закрытыми глазами…       — И порылся в вашей с ней переписке. Ты уж прости его. Но так я узнал, что тапки тридцать пятого размера и халат c золотой вышивкой S могут быть куплены только для одной женщины. Когда ты будешь готов?       — Мне кажется, что осень — это отличное время.       — Пусть будет осень. Не затягивай, — он хватает меня за рукав и тянет к своей машине.              Я лучше него знаю, что надо как-то разъякориться. И главный якорь — это не тапки и книги. Главный якорь — моя работа. Которая все еще является стартовой точкой нашей с ней истории.              После встряски Снейпа, первое желание — снова открыть чат, что я и делаю. Фаза мании, когда хочется себя наладить, когда неуемно снова хочется жить. Приказываю ей оставить меня в покое. Оставить меня…              И удаляю переписку. И у нее тоже. Ей она больше не нужна. Рука задерживается у фотографии, которую я хочу отправить в мусорное ведро, но нет. Она мне еще будет нужна. Зачем-то кричу на кота, в который раз сообщая ему о том, что ее больше нет. Сажусь на пол, и кот сворачивается клубочком на коленях, будто говоря мне:              — Значит, теперь я — твой кот.       

      

***

             — В ее день рождения? — удивляется Снейп. — Не слишком хорошая затея.       — Тогда первого сентября.       — Мне нравится твоя затея с осенью, Драко, но сейчас это похоже на оттягивание времени. Не все в этой жизни надо делать на холодную голову. Этот момент нужно прожить сейчас, когда ты почувствовал готовность. Или ты хочешь дать себе возможность повернуть назад?              Она стоит за его спиной и смотрит таким же, как его взглядом — ледяным, с вызовом. Рановато я выбросил таблетки. Пожалуй, их все же, следует вернуть.              — Можешь мне дать новый рецепт?       — Обойдешься. Так, когда похороны? Гордись, другим клиентам я бы даже не давал право выбрать. Привел бы на кладбище внезапно.       — Завтра?              

***

             Мы приехали на городское кладбище, где среди скромных буддистских могил расположился Снейп с мужчинами в туниках с барабанами, окружившими гроб. На нем, усыпанная цветами, стояла фотография с моей прикроватной тумбы. Скептически оглядев картину, я спросил:              — Ты издеваешься?              Снейп развел руками:              — Духовой ансамбль с протестантским пастором найти здесь не так просто.       — Ладно, сойдет, — я закатил глаза и присоединился к процессии.              Мужчины певуче растягивали свои молебны, Снейп перечислял качества Гермионы, каким светлым и добрым человеком она была, как много дала его дражайшему другу.              — Слово дается любимому мужчине почившей.              Я перевалил вес с ноги на ногу и раскрыл листок с заготовленной речью. Моя шиза дала о себе знать — полупрозрачная, почти неощутимая фигура Гермионы появилась среди мужчин, вслушиваясь в барабанный ритм, погружающий в транс. Она посмотрела на меня с осуждением, будто говоря:               "Я все понимаю, ситуация — сюр, но говорить слова с листка…"              Она покачала головой, а я убрал бумажку обратно в карман:              — Я знаю тебя разной. Безумной, деловой, не получившей любви и, напротив, безумно любимой мной. И все-равно, мне кажется, что я любил недостаточно. Мог бы чаще говорить тебе об этом, быть с тобой рядом еще больше. Я мог удалить свой блог сразу, как начались наши отношения, и тогда все могло сложиться иначе. Но история не знает сослагательного наклонения. Ты ушла. Умерла. И ты явно не довольна тем, как я распоряжаюсь жизнью, которую мне судьба дала длиннее, чем тебе. Я обещаю научиться жить ее для себя. Но пока что я возьму себя в руки для того, чтобы остаться тем человеком, которого ты выбрала. А выбрала ты крутого психолога, человека, который может помочь людям, который мог помогать тебе. Ты выбрала мужчину, который борется. И не только с чужими демонами. Я обещаю тебе, что за меня не придется краснеть перед Всевышним, если он есть. Прости меня за мою ошибку. И прости за эти два позорных года. Я тебя не подведу, Грейнджер.              Я подошел к скромному гробу и отодвинул цветы, коснувшись губами фотографии. Огляделся, не увидев нигде свою галлюцинацию. Расслабив плечи, я снова судорожно сжался, потому что, разумеется, было странно полагать, что ее образ так быстро меня покинет. Ее лицо с фотографии подмигнуло. Разумеется, мне одному.              Монахи подняли пустой гроб и осторожно водрузили его в подготовленную яму. Барабанный бой стал громче, как и их бормотание. По схожей с нашей традиции, мы с Северусом бросили землю, в последний раз взглянув на единственное ее фото, кроме тех, что остались в блоге. Когда гроб оказался полностью усыпан рыхлой почвой, все звуки стихли. Осталось лишь монотонное мычание.              Откуда-то со спины появился Ли Джордан в недурном классическом костюме с бланком завещания в руках. Он откашлялся и вопросительно посмотрел на Северуса, который, закатив глаза ответил:              — Да заплачу я тебе, Джордан, зачитывай.       — Я здесь, чтобы зачесть последнюю волю покинувшей нас столь рано Гермионы Джин Грейнджер. Кот Живоглот неизвестной породы, рыжего окраса, остается в полное владение любимому покойной — Драко Люциусу Малфою. Другое имущество не известным, порядок наследования определяется законами Шри-Ланки. Вышесказанное заверяю, приказчик почившей, Ли Маркус Джордан. — Парень горделиво вытянулся. — С вас триста баксов.              Северус раздраженно закопошился в кармане и вытянул две сотни:              — Мог бы придумать речь правдоподобнее, Джордан. Проваливай.              Ли, откланявшись, ушел вслед за монахами, свернувшими свои чемоданы. А мне стало весело. Впервые за эти два года я искренне засмеялся поведению этого паренька.              В этот вечер Снейп разрешил мне выпить. Официально. Это были поминки, самые настоящие, хоть и происходили в баре. Я пересказывал, наверное, в двухсотый раз, историю нашего знакомства, рассказывал о самых счастливых моментах. И о несчастливых, связанных с Долгопупсом. Не было боли.              Если только временами, но не боль от ранений, не было той разрывающей глубины. Боль была тупой, как от удара по затылку. И это было первой ступенью. Самой легкой, но самой важной. Я и сам прекрасно знал, что ждало меня самое тяжелое.       

      

***

             Северус дал мне месяц. Месяц на то, чтобы принять утрату. Сеансы с ним помогали верить в реальность похорон, в относительную «свежесть» моей потери. Он вел меня по всем стадиям принятия горя так, как это должно было быть с самого начала. И сегодня, когда он узнал, что я готовлю одну порцию еды, делаю одну чашку кофе, не оглядываюсь за спину и не читаю на ночь книги вслух, он принял решение выполнить следующую часть заданий.              После смерти человека мы избавляемся от его вещей. Сегодня в яркий игривый костер полетели тапки, халат, ее кружка и пара книжек. А вслед за ними изо рта Северуса в мою сторону вылетело предложение взять себе одну его пациентку. Которая пять лет назад убила мужа в процессе драки, отсидела половину срока и, выйдя по условному, рванула на острова в монастырь. Но жизнь отшельницы ее не устроила, поэтому она ищет пути, как начать жизнь заново. На новом месте. Без клейма убийцы.              — Ведь у тебя есть опыт работы с мужеубийцами, верно? — ехидно спросил Снейп.              И в ближайший месяц я снялся с первого якоря. Этот случай помог мне с двумя сразу — с ней больше не ассоциировалась моя работа. И не ассоциировались женщины, которые убили своих мужей.              

***

             — Я покажу тебе одно место, — Северус встал со своего кресла. — В конце ноября англоязычные жители и гости побережья проводят там один занимательный фестиваль. Ты идешь?              Я сидел за столом, который он поставил в своем кабинете, когда я начал работать с ним в паре, погруженный в историю клиента, которого попросил написать сказку о своей жизни.              — Не, сегодня я — пас. Завтра сессия с мистером Шелдонсом. А мне бы его почерк разобрать, не то, чтобы бредни. Кажется, он слишком буквально понял задание со сказкой.       — Отлично, работай с его ассоциациями. Я знаю, для тебя это необычно, но тем лучше.              — Я думаю вернуться в Лондон.              Северус остановился у порога:              — Как скоро?       — Думаю, в январе–феврале. Доведу Шелдонса и Новинского, а потом улечу к маме. Думаю, вот, можно ли оставить тебе кота?       — Это хорошая новость, Драко. Кота пристроим миссис Парсонс. Покажу ей, что можно заботиться не только о тридцатипятилетнем сыне, — он подошел ко мне и взял со стола лист с каракулями клиента. — Пожары — это метафора к его работе, которая воспламеняет его пятую точку, ледяная королева — образ женщины, которая сможет помочь осесть ему в семье, и быть менее вовлеченным в дела компании. Он ждет спокойной мирной жизни, и ему нужен глоток ледяной воды в огне рабочих задач.              Я изумленно посмотрел на своего психолога и ментора в одном лице:              — Как вы научились так легко работать с бредовыми ассоциациями? Не проще ли говорить о проблемах прямо?       — У пациентов часто бывает слабый словарный запас, и им проще рассказать о чувствах в виде образов, чем искать подходящий термин. Вернешься в Лондон — поройся в теме метафорических карт. А сейчас погнали в бар. Уверен, тебе понравится. И прихвати с полки какую-нибудь книгу.              Я осмотрелся в небольшой библиотеке и схватил сонник Фрейда. Самое простое и практически не нужное, потому что Снейп со своим опытом и сам может трактовать образы из подсознания своих клиентов.              Бар представлял собой смесь шумного питейного заведения и библиотеки. На сцене стоял невысокого роста парнишка и с талантливым выражением читал отрывок из книги Клайва Касслера, периодически запивая свои слова Лонг-Айлендом.              Вдоль стен и барных стоек сидели люди, мило беседовавшие друг с другом. Все держали в руках книги. Прислушавшись к одной из бесед, я понял их смысл — они приносили сюда свои любимые издания, рассказывали о них и дарили тем, кого эта книга заинтересовывала. Буккроссинг. Только немного другой.              Ко мне подошла светловолосая молодая женщина, слегка тронула плечо и, заикаясь, кивнула в сторону моей книги:              — Ф-фрейд? — она, не спрашивая, коснулась обложки и потянула ее в свои руки. — Бабушка в детстве трактовала мои сны, пользуясь книгой Миллера. Она считает его гением, потому что все, что написано в его соннике сбывается.       — Просто твоя бабушка слишком хорошо убеждает себя в правдивости трактования и программирует себя на исполнения сценария, — вежливо ответил я, давая ей забрать свою книгу.              Она открыла аннотацию и вдумчиво начала вчитываться:              — Правда, что все трактовки Зигмунда Фрейда связаны с сексом и половыми органами?       — Отнюдь, — я взял с бара один из стаканов с виски, которые разлили заранее, — но секс и выживание — это действительно то, что зачастую управляет всеми нами.       — Говоришь, как психолог.       — А я и есть — психолог. А Фрейд, между прочим, отец многих современных практик.       — И ты ими пользуешься?       — Отчасти. Есть моменты, в которых опираюсь на учения именитых гениев.       — Меняемся на Стивена Хокинга?              Девушка достала из почтальонской сумки «Теорию всего». Одну из книг, которую Гермиона оставила в метро. Я хотел было отказаться, пока девушка не сказала:              — Хочешь прикол? — она открыла книгу. — На самом деле, это «Камасутра». Такая шутка. Мой брат, когда был подростком, промышлял в школе продажей взрослой литературы под видом какой-нибудь научно-популярной ерунды. Смотри, как убедительно сделан переплет.              Я засмеялся:              — И почему ты избавляешься от них?              Девушка пожала плечами:              — Я ищу книги с историей. Твое издание — о твоей профессии. И о зацикленности моей бабули на вещих снах. Было бы странно менять твою книгу на что-то обычное.       — На самом деле, эта книга не моя. Я взял ее из кабинета своего коллеги, у которого правлю свой мозг.       — О-о! — протянула девушка. — Психолог психолога? Расскажешь?              И почему-то, мне было легко говорить ей о том, что мою любимую женщину убили, а отец умер от болезни. Что я рехнулся. Что похоронил ее, а книга незнакомки напомнила мне о той, что оставила моя любимая девушка в метро. Что я вернулся к работе, и взял из кабинета человека, который меня спасает, первую попавшуюся книги, предыстория которой не такая увлекательная, как у ее экземпляра «Хокинга».              — Я надеюсь, что когда-нибудь эта «Теория всего» снова попадет в руки какому-нибудь озабоченному лондонскому подростку. Все-таки, у нее было свое назначение.              Девушка чокнулась со мной бокалом с коктейлем, и мы выпили на брудершафт, чмокнувшись совершенно без подтекста.              — Пообещай мне, что дело моего брата и идея сексуального просвещения будет жить.       — Торжественно клянусь, что его шалость удастся.              Так, и Стивен Хокинг перестал ассоциироваться с Гермионой. И все другие книги вслед за ним. Я отсек очередной якорь. И начал более серьезно думать о том, что в Лондоне есть те, кому я все еще нужен.              

***

             Рождество мы отметили вдвоем с Северусом. Все бары оказались забиты иностранными туристами, некоторые из которых недоумевали, почему нет рождественского антуража в стране, где не верят в Христа. После душевных разговоров о последних клиентах и моем самочувствии, которые сопровождались ленивым потягиванием алкоголя, наши языки развязались окончательно.              — Я думаю, ты готов к тому, чтобы вернуться домой.       — Может быть, все-таки, выпишешь мне таблетки на случай рецидива?       — В твоей ситуации могу предложить только легкое плацебо. Но ты будешь знать, что это самообман, поэтому он может не сработать.       — А, если я очень сильно попрошу?       — Глицин тебе выписать, что ли? — закатил глаза Снейп. — Не будь ребенком, ты и так в хорошем состоянии. Личный контакт с друзьями и мамой будут только на пользу. Увидишь, как твоей маме нравится заниматься с розами, твоя заводная Пэнси и ее родившийся сын не заставят скучать. Уверен, что новая роль Гарри тоже не дает ему расслабиться, и ты в полной мере можешь продолжить выполнять роль его личного психолога.       — Звучит славно.       — Это так и есть, — Северус пригубил ароматный виски.              В кабинете повисла умиротворенная пауза. Я обдумывал слова Снейпа и размышлял о том, как встретит меня родной Лондон. Каким я стал за эти два года? Каким стал город? Что я упустил, отсеяв все новостные ленты своей Родины? Но основную часть моих мыслей занимали слова благодарности Северусу, которые не могли сформироваться в какое-то связанное предложение.              — Я все время хотел спросить, почему ты не послал меня куда подальше? Я не соблюдал рекомендации, бросал таблетки, вел себя, как баран и противился, как мог лечению. А ты не бросал меня ни разу. Не предлагал закончить даже тогда, когда я сам бы себя на твоем месте отшил.       — Я всегда слишком хорошо тебя понимал.              Я удивленно поднял бровь и опустил на стол стакан с выпивкой.              — У меня был личный мотив поставить тебя на прямые рельсы и помочь выбраться. Потому что ты очень сильно напомнил мне меня самого.              Я показал на него пальцем и вопросительно взглянул в его глаза.              — Женщину, которую я очень сильно любил, убили. Нам было по двадцать лет, я заканчивал бакалавриат. Ее муж ввязался в какой-то криминальный бизнес, она часто приходила ко мне, чтобы рассказать о своих переживаниях, потому что мы близко дружили с самого детства. Еще в школе я влюбился в нее, но это нормально — она предпочла строить отношения с парнем, с которым все началось с влюбленности, а не детской дружбы.       — И ты не жалел об этом?       — О, я был слишком увлечен психологией, отвлекся на другую девушку, даже построил с ней отношения, которые, к слову, почти привели нас под венец. Но это было не то. Свою первую любовь я заглушить не мог, хотя и преобразовал это чувство в нечто, схожее с любовью к сестре. Но, сам знаешь, все равно, это — сублимация.       — И кто ее убил? Соперники мужа?       — Да. И я мог этому помешать. Или сделать так, чтобы в опасный момент она была далеко от дома. Я, только выучившись, везде бравировал своими знаниями. Она приходила выговориться, а я учил ее отстаивать личные границы, правильно общаться с мужем. Часто говорил ей бежать от опасности. Она отдалилась от меня. И в один прекрасный день они просто пришли к ним в дом и перестреляли всю семью. И мужа, и ее, и их новорожденного сына. И я не смог ничем ей помочь.       — А твоя невеста?       — А, тут банальная история о женской измене от недостатка внимания. После смерти Лили я ушел в себя, а женщине хотелось эмоций, внимания и любви. Это тоже совершенно нормально. Не каждая смирится с тем, что так и остается для своего будущего мужа второй.              — Ты больше ни разу не женился?              Он вскинул на меня свой взгляд:              — Женился. У меня есть четырнадцатилетний сын. Но мы прожили в браке всего три года. Сейчас он приезжает ко мне на летние каникулы. Правда, в этом году они ездили с отчимом в Перу.       — И ты не ревнуешь сына к новому мужу бывшей?       — Зачем? — сделал глоток Снейп. — Стив — отличный мужик, а с Симусом мы, итак, всегда на связи. Ему повезло, у него в прямом смысле два отца и любящая мать, которая не жалеет о неправильном выборе. Счастливая мать — счастливые дети.              Я уставился взглядом в столешницу:              — Как думаешь, моя мама может снова выйти замуж?       — Только, если это ей действительно нужно.       — Мне кажется, она представляла себе старость с папой. Как они вместе сидят на крыльце поместья и обсуждают новости из газеты, сажают эти несчастные розы и ездят на рыбалку.       — Главное, чтобы она хотела выйти замуж не для того, чтобы какое-то тело заняло место твоего отца, земля ему пухом.       — Значит, в Лондоне у меня, определенно, есть еще дела.              

***

             Новый, две тысячи двадцать пятый год, мы отметили с размахом. В этот раз вовремя смекнув заполненность баров в праздники, мы забронировали столик заранее, пригласив Ли Джордана с девушкой и Джессику с молодым человеком. Это та самая девушка из бара с книгами, которую я случайно встретил на рынке. Проболтавшись, что мы можем остаться в рабочем кабинете в новогоднюю ночь, она сказала, что знает отличное место, в котором нет аншлагов, зато будет очень весело. А я предложил объединить компании, чему и она, и ее спутник искренне обрадовались.              Когда часы пробили полночь, все начали кидать тосты, направленные в мою сторону. А я уже успел отвыкнуть от такого внимания.       — Удачи тебе в Лондоне, Драко, — вскинул бокал с шампанским Северус. — Не забывай упоминать мое имя, если будешь пользоваться подаренными материалами.       — Увлекательного путешествия «Хокинга» в Лондон, — подмигнула Джесс.       Все, что я мог — рассыпаться в благодарностях этим людям, которые были со мной в это время. Пусть и большинство из них, всех, кроме Снейпа, я знал лишь мельком. Каждый помог мне вернуться «в себя», суметь воскреснуть и прийти к решению о том, что есть люди, которые хотели бы видеть меня рядом.              Я был эгоистом. Меня не было рядом с матерью в самое тяжелое время после смерти отца. Меня не было рядом со своим самым близким другом в его самый счастливый момент. Когда родила Пэнси. И я был готов восполнить эти пробелы. Дать им все, что должен был, но ушел в психоделический траур. Я бы хотел поблагодарить и галлюцинацию, которая сопровождала меня, но я не видел ее с тех пор, как прошли похороны. Именно тогда, когда я перестал отождествлять свое сумасшествие с реальной Гермионой, это видение, возможно, обиделось, и решило послать меня к черту.              Завтра мне предстояло купить билет и позвонить Гарри, чтобы сообщить о прилете. А сегодня мне было хорошо. Слишком хорошо…              

***

             Настолько хорошо, что на утро, которое наступило ближе к вечеру, я еле протер глаза и сразу потянулся к телефону. Понял, что голова ничего не соображает, и я явно не в состоянии правильно заполнить поля в приложении и не улететь в Тимбукту. Зато я мог позвонить Поттеру.              Набрав заветный номер, я услышал не менее сонный голос. Поднялся с кровати и прошел на кухню, почесывая свой зад. Проглота, который мотался под ногами, не давая подойти к живительной воде, я оттолкнул икрой, но он продолжал виться вокруг.              — Можешь взять мне билет до Лондона на ближайшую дату? По-братски?       — Здрасьте, — иронично сказал Поттер. — Два месяца не было нас слышно, и тут соизволили. Ничего я тебе брать не буду.              Гарри скинул звонок, и я начал всматриваться в экран телефона, чтобы набрать его заново. Кот не отставал. И только когда рыжее нечто начало почти кидаться на меня в прыжке, я понял, к чему он привлекал мое внимание. В дверь кто-то напористо стучал.              — Да идите к черту, дома никого нет! — крикнул я, подозревая, что это снова попрошайки из близлежащего монастыря.              Стук не прекращался.              — Да еб вашу мать, у нас Новый год! — я залпом выпил полкувшина прямо из носика, и прошаркал к двери, посмотрев в глазок.              Кто-то закрыл его ладонью, продолжая мутузить со все силы бамбуковую перегородку.              — Если ты не откроешь сию же секунду, Драко Малфой, я выломаю ее к чертовой матери!              Блять, я перебрал с алкоголем. Галлюцинация вернулась. Только теперь слуховая. За дверью никого не было. Очевидно, что я придумал то, что кто-то закрыл глазок. Просто случился рецидив. Самый страшный. Галлюцинация начала разговаривать.              — Я сказал тебе оставить меня в покое! Ты умерла! — грозно крикнул я, но получилось, скорее жалобно.       — Да, блядь… — прорычал голос, после чего послышался треск бамбуковых палок.              Я закрыл глаза, осев на ротанговое кресло посреди комнаты. Послышался удар чего-то мягкого об пол, после чего меня обхватили теплые, немного влажные от пота тоненькие, как тростинки, руки, а на лицо упала копна сухих вьющихся волос, которые пахли корицей. Глаза открывать я не собирался, снова ухватившись, как за долгожданную дозу наркотика, за свое видение. Я обхватил явно не существующее в реальности тело руками и загреб в охапку, усадив к себе на колени.              — Ты ведь ушла, тебя так долго не было. Зачем вернулась?              Раз я мог теперь ее слышать, я ждал ответа своего подсознания. Например:              «Ты забыл, что виноват в моей смерти? Я пришла тебе напомнить, дурная твоя голова.»              Но вместо этого голос, который был явно снаружи, не внутри моей головы, который явно слышал не только я, но и кот, забравшийся на ее плечо, сказал:              — Потому что никто не умирал, Драко, — я открыл глаза, когда ее губы начали судорожно касаться каждого сантиметра моего лица. — Я не умерла, все в порядке.              Она была живая. Не полупрозрачная, не неощутимая. Живая. Тощая, совсем слабенькая, но такая юркая и по-прежнему грациозная. Она плакала. Значит, была настоящей. Галлюцинация не плакала никогда. И не говорила. Черт возьми, я не знаю, может быть, Бог все-таки есть? Может быть, он ее воскресил? Нет. Она говорит, что не умирала. И хочется многое спросить, но губы заняты ее губами, а руки не могут остановиться, продолжая изучать ее хрупкое тело.              Оставленный на кухонном столе, звонит телефон. Я подхватываю Гермиону за бедра и, не разрывая поцелуй, несу ее туда, боясь отпустить хотя бы на минуту, боясь, что она может оказаться не настоящей. Наощупь отключаю телефон и продолжаю впиваться губами и пальцами в ее кожу. Она цепляется за мою одежду, срывает ее с меня, и я делаю то же самое с ее белой футболкой-поло и джинсовыми бермудами, которые мешают мне осознавать ее живость, мешают чувствовать, что она теплая, материальная, настоящая.              Хочется много узнать, хочется спросить, говорить. Но я не могу. Не могу прервать эти прикосновения, не могу перестать вдыхать ее запах, не могу отдалиться даже на пару дюймов. Даже, если бы попытался, она прижала бы меня обратно к себе.              Ее рваные, резкие, жадные поцелуи были не проявлением нежности — она доказывала каждым своим действием, что живая. Она понимала мои мысли, она поняла, что со мной происходило. И она доказывала мне обратное. Доказывала мне не только свое существование, но и здравие моего рассудка.              Борьба за разум сменилась нежностью с первым толчком. Моя психика полностью приняла факт того, что подо мной, на старом кухонном столе где-то на берегу океана лежит живая Гермиона. Медленно, нежно, тягуче и томно врываясь в ее жаркое тело, двигающееся на встречу под сладкие глухие стоны, я любовался ее лицом, полузакрытыми от удовольствия веками, подрагивающими в такт моим движениям.              Ее настоящим лицом. Именно сейчас я понял разницу между живой Гермионой и моими видениями. Она неидеальна. В уголках ее глаз есть мелкие морщинки, потому что она щурится, когда смеется. В уголке рта есть ранка, потому что она грызет верхнюю губу. Я еще смеялся, что она похожа в эти моменты на самую милую пиранью в мире. На ее руках есть едва заметные шрамы после ветряной оспы. Она болела в детстве, и ей нравилось ковырять эти прыщики.              — Гермиона, ты… — полушепотом хрипел я, не прекращая нашего единения.       — Потом, Драко, я все расскажу потом…              Я остановился, притянув ее к себе за талию. Коснулся губами ее вспотевший лоб и утонул в этом неожиданном подарке судьбы. Подарке, который сквозь шок воспринимал, как очень злую шутку. Которая на самом деле была самой лучшей.