Шпионаж, живопись и другие изящные искусства

Едва отдышавшись, Лютик рухнул рядом с Геральтом и бросил на стол весело звякнувший кошель. Деревянный стул жалобно запротестовал под обрушившимся на него с силой весом, но Лютик, кажется, этого не заметил — он пытался разместиться так, чтобы лютня не коснулась ни грязного пола, ни липких пятен на столешнице, судя по виду и запаху, от подсохшего варенья, которым лакомился недавний посетитель корчмы, занимавший этот же стол. Движения его были расслабленными, несколько развинченными, гордо выпяченная грудь вздымалась с каждым тяжёлым вдохом. Лютик широко и довольно улыбался. Можно было с лёгкостью представить, что он только что вывалился из чьей-то постели, где с энтузиазмом и редкой мускулёзной силой предавался бурным любовным утехам, но Геральт знал, что светившееся на его лице довольство имеет совсем иную природу. Это было удовлетворение, которое испытывал в меру успешный бард, сумевший разгорячить задорной мелодией и недюжинным талантом в меру скромную толпу в корчме, в меру популярной среди местных, да так, что женщины ещё долго улюлюкали и били в ладоши, мужчины с рёвом поднимали кружки и барабанили по столам, а пара младенцев, один в корчме, а второй, к счастью, где-то за её стенами, начали кричать и пищать, видимо, испытывая нестерпимое желание добавить к общему гомону и свои голоса. Дети редко платили менестрелям чем-то кроме внимания, но их родители были готовы раскошелиться и заплатить вдвойне за принесённое отпрыскам, да и им самим веселье. Геральт терпеливо сносил шум, сидя в самом дальнем углу общей залы, старался не привлекать к себе внимания и размышлял, что из остатков ужина лучше всего могло послужить затычками для ушей. — Ах, — Лютик величественно вздохнул и сплёл за головой пальцы, — ничто, ничто в целом мире не в силах с этим сравниться, разве не так, Геральт? Он сиял, как до блеска начищенный сапог, радуясь успеху и слепя улыбкой тех посетителей корчмы, кто сегодня особенно расщедрился. Не вызывало сомнений, что многие из захмелевших, бормочущих обрывки куплетов и выкрикивающих названия любимых песен людей не прочь были и дальше внимать голосу прославленного поэта. Но ещё меньше сомнений вызывало то, что любой из этих людей, будь то мужчина или женщина, пьяный или трезвый, не осмелился бы подойти к Лютику, разглядев, в чьей компании тот находился. Одиночество и покой, чем бы те ни были вызваны, Геральта вполне устраивали, но он готов был поспорить на любые деньги, что Лютик на отсутствие выстроившихся в очередь обожателей не жаловался лишь потому, что хотел разделить свой блистательный триумф с Геральтом, а того эти обожатели радовали редко. В конце концов, сегодня была их первая встреча с самой весны, и именно Лютик, случайно отыскав его в городе, настоял на том, чтобы они отобедали вместе и наверстали потерянное за месяцы, проведённые врозь; это потом уже в его руках появилась лютня, и беседу пришлось отложить. — Не в силах сравниться с тугим кошелём? — Не в силах сравниться с властью, которую имеешь над толпой, — наклонившись вперёд и вытянув руку над липкими пятнами, Лютик ловко подхватил кошель с монетами. — Здесь хватит на комнату и пару порций горячей еды в месте поприличнее, чем это. И на большую бадью с горячей водой. И даже на прачку. И… — он вздёрнул подбородок и подозрительно прищурился на стоявшего за стойкой на противоположном конце залы мужчину средних лет. — Внутрь я, конечно, не заглядывал, но если местный люд расщедрился не на желудёвую крупу, а на кроны, — он понизил голос, — то в ближайшем будущем нас с тобой ждёт ещё парочка излишеств и роскошеств. А если там крупа, то обойдёмся малым и сварим кашу. Ты всегда можешь поохотиться на рыночной площади, поймать нам какой-нибудь дикий каравай хлеба. Ой, не корчи рожи, Геральт, я правда рад тебя видеть. Такое чувство, что целая вечность прошла, скажи? Он сверкнул дьявольской улыбкой, в этот миг смахивая на нажравшегося сметаны кота, сунул кошель в спрятанный под оборками рубахи карман и стащил с тарелки Геральта недоеденный кусочек хлеба. Ни на мгновение при этом его глаза не отрывались от толпы. Разумеется, от внимания Геральта это не ускользнуло, но легко было предположить, что Лютик, по обыкновению своему, купался в лучах обожания и народной любви. Иногда в такие моменты, если свет падал на него под определённым углом, начинало казаться, что он светится. Сегодня такое свечение можно было списать на тонкую плёнку пота. Сидеть разгорячённым в рубахе с длинными рукавами — такому не позавидуешь. — А чего ты здесь-то устроился? — спросил Геральт и сдвинул тарелку чуть в сторону. — Разве почитатели твоего таланта не ждут возможности состроить тебе глазки и подлить чего покрепче, чтобы ты, опьянев, не заметил, как после следующей песни они не подбросили монет? — Ха, уже спешишь от меня избавиться? Я только сел, у нас впереди целая ночь, ещё успеешь придумать отговорку и сбежать от меня, — Лютик обмакнул кусочек хлеба в подливу, придирчиво на него взглянул и макнул ещё раз. — Но если тебя, друг мой, где-то ждут, то не смею задерживать. Есть в моих пышных рукавах парочка трюков и отвлекающих манёвров, способных убить время. Уверен, ты найдёшь, чем заняться в Горс Велене, особенно, если решишь остаться здесь на ночь. А я полагаю, что так оно и есть. Скорее всего, так оно и будет: неохотно, но Геральт останется в городе на ночь, хоть и предпочтёт для этого не такое шумное место. Его не тревожило, что Лютик привлёк к нему больше внимания, чем обычно привлекали к себе ведьмаки, а если и тревожило, то не настолько, чтобы уйти, и он давно перестал жаловаться, что Лютик всякий раз подсаживался к нему рядком, словно Геральт собирался обсудить за трапезой последние сплетни, как досужие деревенские кумушки (хотя, возможно, он больше боялся, что кто-нибудь захочет всадить ему нож промеж лопаток). Его не тревожило уже и то, что они, не сговариваясь, взяли привычку делить на двоих одну тарелку, хотя бы потому, что он знал: всё отщипнутое и откушенное придирчивым поэтом от его порции будет щедро возвращено, когда перед ним появится его собственная. Однако Геральту показалось странным, что внимание Лютика было по-прежнему приковано к толпе горожан, путешественников и купцов. Несколько мгновений тот ритмично подёргивал ногой, потом резко замер, словно огромным сознательным усилием подавив беспокойное движение. — Возможно, — сказал Геральт. Он откинулся назад, скрестил на груди руки и скользнул взглядом по толпе, лишь на мгновение останавливаясь на людях, успевших привлечь его внимание за то недолгое время, что он пробыл в корчме: у плотно залепленного грязью окна мужчина в тёмном шерстяном дорожном плаще, застёгнутом серебряной брошью, нервно барабанил пальцами по столу; женщина с масляно блестевшими чёрными волосами, собранными на макушке в тугой пучок, и губами такого алого оттенка, что не оставалось сомнений — они были намазаны краской, последние несколько минут что-то торопливо писала угольком на куске пергамена; краснолюд с заплетённой в косички бородой и срезанным до первого сустава мизинцем на левой руке вполне успешно пытался скрыть, что украдкой бросает в их угол вороватые взгляды. Друзей в Горс Велене у Геральта было мало, врагов — ещё меньше. — Твои приятели, Лютик? Смахнув со стола крошки, Лютик сделал вид, что весь его голодный интерес прикован к остаткам заказанной Геральтом толчёной картошки, и под сурдинку осмотрелся. — Не припомню, чтобы встречал этого краснолюда в моих многочисленных странствиях, выглядит он, к слову, так, словно знавал лучшие дни… мужчина в плаще вызывает некоторые подозрения, но их вызывает каждый, кто потрудился найти подходящее для долгой дороги платье. А ведь и правда, его-то я уже видел, глянь, у него на штанах полоски есть? Да не пялься ты так открыто, Геральт, он собирается уходить… он мимо нас пройдёт?.. Так, говори потише. Я помню, как он зашёл в корчму. У него был такой, м-м, странный акцент, когда он заказывал выпить, и не чисто северный, но и не из известных мне южных. Ах, как же приятно слышать от тебя такие речи, Геральт, если бы только… ох! Прошу меня великодушно простить, я вас не заметил. Он вздрогнул, будто и впрямь только сейчас увидел подошедшую к их столу черноволосую женщину с яркими алыми губами. Его улыбка ничем не выдала их приглушённого разговора и фальшивой или неуместной со стороны не выглядела. Геральт, мысленно потешаясь над тем, как быстро Лютик сменил тон и манеры, пытался сохранить нейтральное выражение лица, зная, что его улыбка только напугает незнакомку. — Простите, что прерываю вашу беседу, мэтр Лютик, но я не могу не сказать, что ваше выступление сегодня было на редкость пленительным и будоражащим, — промурлыкала она. Лютик всем своим существом так резко обратился во внимание, что Геральт испугался, как бы тот не начал позже жаловаться на потянутую мышцу. Женщина — пожалуй, молодая девушка, отметил он, не старше двадцати годов, — протянула ухоженную, пахнущую эвернией руку, и Лютик стиснул её в ладонях. — Ха, даже будоражащим, это… благодарю, любезная моя милсдарыня, какой чудный комплимент, право, быть может, вы хотите… ох, Геральт, тебе не обязательно уходить… — А вы, должно быть, и есть… знаменитый ведьмак, о котором я столько слышала, — сказала женщина. Её голос удивительным образом сочетался с дымчатым оттенком теней, которыми были намазаны её веки, аккуратно, но не менее щедро, чем губы — алой краской. Румянец на её щеках было не отличить от настоящего, вызванного смущением (по размышлении, он, наверное, и был настоящим). — Белый Волк, именно так вас зовёт мэтр Лютик? — Боюсь, вы меня с кем-то перепутали, — ответил Геральт беззлобно. — Но я с радостью уступлю вам своё место. — Умоляю меня простить, господин, я не хотела мешать. Я лишь хотела засвидетельствовать почтение вашему спутнику, чьим исключительным талантом я имела удовольствие насладиться несколько недель назад. Геральт уже поднялся со стула и обошёл стол, но от его взгляда не укрылось, как Лютик быстро спрятал руку под столешницу. Он разобрал тихое шуршание пергамена, почувствовал его запах, который не смогли заглушить даже ароматы эвернии, густой подливы и варенья. — Не хочу мешать, как говорится, ни платежу, ни кутежу. Лютик, — сказал он на прощание и быстро направился к двери, оставив одного дорогого друга в корчме и воссоединившись с другим, о четырёх ногах, ожидавшим на улице.

***

По словам любого из жителей Горс Велена, которому хоть раз в жизни приходила в голову мысль искупаться не только в солёных водах, разбивавшихся о скалистый берег, гостиница «Серебряная цапля» могла похвастаться тем, что в её подвальных помещениях разместилась одна из лучших бань портового города. Если подумать, для Лютика это было идиллическое место, и, сомнений не было, первым делом он потащил бы Геральта именно туда. В парных «Цапли» грациозно потели молодые богатые женщины, кто-то нежился в бассейнах с пахнущей розмарином водой, а кто-то отдыхал у них; мягкие полотенца, в которые можно было завернуться, позволяли всем желающим продемонстрировать скромность или же её отсутствие. Здесь можно было провести роскошный день, наслаждаясь разнообразием фруктов и местных деликатесов, попивая терпкое красное и лёгкое золотое вино, лившееся из изящных графинов в искрящиеся на свету бокалы. Подобные изыски Геральта не интересовали — его выбор пал на небольшой, тихий и не очень приметный постоялый двор вдали от шумного центра города. Его вкусы не были утончёнными и угодить им было несложно: он заплатил за простую узкую кровать, бадью с водой, над которой поднимался самый обычный пар, без ароматических солей и масел, и полотенца, застиранные и жёсткие, как кожа. От местного деликатеса — жидкой каши — он решил отказаться. Пиво — благосклонно принял. Оставшись наконец в одиночестве и живо представив, какой ужас отразится на лице Лютика, если тот узнает, как низко Геральт мог пасть, несмотря на то, что стеснения в средствах не испытывал, он погрузился в воду и откинул голову на край бадьи. Он закрыл глаза и прислушался к шуму города, отсеивая гул голосов сидевших в общей зале посетителей и бодрую мелодию, которую наигрывал на скрипочке менестрель — низушек, одетый так, словно его пригласили выступить на королевском пиру; по пути сюда Геральт прошёл мимо него и его призывно лежавшей в пыли шляпы. Без ведьмачьих эликсиров и за визгом скрипки, таким противным и громким, какой бывает разве что у скрипок, Геральт с трудом мог сосредоточиться на утробном кошачьем вое, доносившемся с соседних крыш, не говоря уже о том, чтобы различить знакомое бряцанье струн лютни, звеневших в паре кварталов отсюда. Геральт напомнил себе, что вовсе не Лютика он искал среди звуков города, а тех, кто проявил к его спутнику редкий интерес — на случай, если в действительности он бы направлен на Геральта, но умело скрыт. Однако текли минуты, а Геральт не услышал ни женщины, подошедшей к Лютику в корчме, ни тяжёлых шагов краснолюда, ни шороха шерстяного плаща, выдавшего бы тихо крадущегося путника. Он вообще ничего не услышал. Нагревшийся от воды и пара ведьмачий медальон лежал на обнажённой груди, к счастью, тихо и неподвижно. В эту минуту Геральт был один. И всё равно он снова и снова прислушивался, не заиграет ли в отдалении лютня.

***

Когда из-за двери комнаты донёсся шум, Геральт вздрогнул, гадая, не успел ли он заснуть; помывшись, он устроил голову на краю бадьи и погрузился в воспоминания, пытаясь в меру своих возможностей не вслушиваться в пронзительные звуки скрипки. Судя по остывшей воде, так он провёл довольно долго. Вырванный из дремотного состояния, он быстро прикинул, сколько времени ему потребуется, чтобы выскочить из бадьи, добраться до одежды — и меча — но потом узнал скрип сапог по деревянному полу и даже уловил характерный звон, который издавала лютня в закинутом за спину футляре. Когда в комнату шагнул Лютик, Геральт не удивился. Скорее, он испытал облегчение. За то время, что он отмокал в бадье, Лютик, то ли из навязчивых опасений, то ли по совершенно иной причине, переменил одежду. Теперь он сам выглядел подозрительно, как любой, кто потрудился найти платье, подходящее для долгой дороги или для того, чтобы прокрасться по городским переулкам и не только не привлечь к себе излишнее внимание, но и никому не запомниться. Геральт отчётливо помнил, что тёмный плащ, который Лютик сбросил с плеч, он сам лично оставлял с Плотвой, но остальная его одежда была простой, невзрачной, без дорогих аксессуаров и непрактичной пышности. Судя по строчке на рубахе, она могла быть куплена только в одном из крупных городов севера. В Новиграде, предположил бы Геральт, если бы его кто-то спросил. А вот запылённые до щиколоток штаны могли быть пошиты где угодно. В таком наряде Лютик вполне сошёл бы за случайного бродягу, если бы не лютня за спиной. Геральт ощутил прилив гордости. Кажется, за недавнее время Лютик неплохо научился скрываться от преследователей, но всё равно приятно было думать, что эту привычку он перенял у Геральта. — О, ты всё ещё здесь, отлично, — сказал Лютик, как будто не искал Геральта по местным дешёвым баням, словно иголку в стоге сена. Одним полуоткрытым глазом Геральт наблюдал, как Лютик складывает на стол, где медленно таяли свечи, свои вещи. Среди них был и уже знакомый ему кошель, судя по звуку, уменьшившийся в объёмах, но платил Лютик старые долги или всего лишь расплачивался по свежим счетам, можно было только гадать. — Да я с места не двигался. Ты как меня нашёл? Лютик бодро пожал плечами. Вытащив из-за пазухи переплетённую кожей тетрадь — вечную спутницу во всех его странствиях, он положил её на стол с той же осторожностью, с какой мать уложила бы в колыбель новорождённое дитя. — Сначала я решил, что ты, устав от меня, отправился восвояси, но оказалось, что ни сборщик податей, ни конюх тебя не видели. Тогда я спросил себя, куда бы я пошёл, пожелай я помыться, и отправился в противоположном направлении, по дороге расспрашивая торговцев в лавках и оборванцев с проблеском понимания в глазах. Геральт закрыл глаза и хмыкнул. В таком городе, как этот, без проницательности было не обойтись. — Но это всё неважно, я рад, что успел тебя застать до отъезда. Я уже говорил, что меньше всего ожидал встретить тебя в Горс Велене, но рад видеть, что ты в добром здравии… прекрасном расположении духа… и при деньгах, заработанных в каком-нибудь славном приключении, я надеюсь… что до меня, то я был так занят… Геральт снова приоткрыл один глаз, но снимавший сапоги Лютик, кажется, слишком увлёкся перечислением бессчётного количества забот, потребовавших в минувшие месяцы его внимания, чтобы заметить, что на него смотрят. — И почему же ты здесь? — Здесь? Ты об этом крошечном постоялом дворе, где я пытаюсь наконец наверстать потерянное за время нашей разлуки после того, как несколько вёрст играл с тобой не то в прятки, не то в догонялки, или ты о… — О Горс Велене. Где всё провоняло рыбой и озоном. Что ты здесь забыл? — Судя по всему, тебя. И вдоль побережья всё провоняло рыбой и чародеями, — Лютик стянул чулки, а Геральт всё так и смотрел на него, не отводя глаз, потому что никак не мог поверить, что очутившись в этом городе-порте, каким-то чудесным образом и, конечно же, совершенно случайно попался на глаза человеку, которого в последний раз видел в четырёх сотнях вёрст к северу отсюда. — Если же ты намекаешь, что я не похож на человека, который коротает время в подобных местах, то я тебе скажу… м-м, нет, ты прав, я бы предпочёл «Серебряную цаплю»… ах, этот пар, Геральт, ты даже представить себе не можешь, что теряешь… но боюсь, что в кошель мне всё-таки насыпали крупы, вот ведь жадное шелудивое отродье. А ведь мне не помешали бы… но давай не будем обсуждать мои доходы и их источники хотя бы до утра. Вода ещё тёплая? — Едва. — Не страшно, подвинься, потому что я… нет-нет, не вылезай, я просто… ладно, хорошо, как знаешь, — когда Геральт поднялся и вылез из бадьи, Лютик чуть нахмурил брови. Он протянул Геральту полотенце, но тот закинул его на плечо и, влажно шлёпая по полу, подошёл к столу у двери. — Это что-то новое, я правильно понимаю? Лютик скорчил гримаску и потрогал деревянную бадью пальцами ноги. — Мне кажется, дерево недавно обрабатывали, я, правда, не знаток, но не думаю, что она новая. Плесенью не покрыта, и на том… — Шпионаж, а не чёртова бадья. Кажется, нападка застала Лютика врасплох, он повернулся и впился в Геральта острым взглядом, чем, в свою очередь, сбил того с толку. Геральту доводилось видеть на лице Лютика немало диковинных выражений — тому была свойственна богатая мимика в ситуациях щекотливых, будь те вызваны наличием опасности или отсутствием одежды, но тут он имел дело с чем-то новеньким и внезапно сам почувствовал себя обвиняемым. — Шпионаж? Понятия не имею, о чём ты. Дикость какая-то… Необычная атмосфера рассеялась, Лютик со вздохом опустился в воду, и на его лице появилось выражение блаженства, которое мог испытать лишь человек, вынужденный ополаскиваться в ручьях по меньшей мере неделю. Бесстыдно он скользнул ниже, пока голова не скрылась под водой почти полностью, а коленки не показались над поверхностью. На первый взгляд Лютик обманчиво казался меньше, чем был на самом деле; в деревянной бадье он занимал столько же места, сколько и Геральт, а выглядел отчего-то так, словно удовольствия, несмотря на остывшую воду, получал вдвое больше. Геральт хмыкнул и искоса посмотрел на одежду, которую Лютик бросил на столе. Ткань по-прежнему источала слабый запах эвернии, хоть Лютик и потрудился переодеться, прежде чем покинул своё уютное гнёздышко в «Серебряной цапле» или где он там в Горс Велене остановился. — Та женщина. — Женщина? А, та милсдарыня, с которой ты меня оставил? Красавица, согласись? Да, всегда приятно встретить поклонницу… — Что, позволил ей расточать комплименты, пока штаны не застегнул, или лишил этого удовольствия? — Я, э-э. Прости, вода в уши попала. Что? Лютик сглотнул, и его глаза ярко заблестели в свете свечей. Геральт выжидающе на него смотрел. — Ох ты ж… ох, я понял. Нет, мы не… пф-ф, ты серьёзно? Ты поэтому ушёл? Приревновал? Ой, я надеюсь, ты не слушал сплетни, которые обо мне ходят. Ты же знаешь, как люди любят говорить обо всём и ни о чём, особенно когда не хотят говорить о себе. Нагнувшись над столом, Геральт подцепил рубаху Лютика, поднёс её к носу, но по запаху понял, что ему нужна не эта деталь платья. Ему были нужны штаны. — Неважно, она всего лишь хотела сказать… не уверен, что они на тебя налезут, хоть они и удивительно хорошо тянутся в поясе, — раздался позади голос Лютика. Геральт чувствовал, как он прожигает взглядом дыру у него в спине. — Зачем ты, а-а… погоди, Геральт… На то, чтобы найти в подкладке потайной кармашек, Геральту потребовалось время, но хруст пергамена под пальцами ни с чем нельзя было спутать. Написанное углём послание было аккуратно сложено и спрятано так хорошо, что не обнаружишь взглядом. Аккуратно развернув его, Геральт сделал пару мысленных комплиментов автору, почерк у которого был таким же аккуратным и разборчивым, как у Лютика. — Письмо от почитателя искусств? — Пожалуйста, не читай. Я сам скажу, что там написано, э-это деловое предложение, она сунула его мне в руку, когда ты уходил, но это всего лишь просьба о… о… Геральт внимательно изучал пергамен. За короткой, но при том слащавой одой композиции, которую незнакомка с алыми губами — если, конечно, предположить, что она была автором письма, а не гонцом — слышала в Ковире, где Лютик пел при дворе несколько недель назад, следовало плохо завуалированное и явно зашифрованное сообщение, в котором указывалось время, место и имя и которое в конечном счёте окажется для Геральта пустячным, когда чуть позже вечером Лютик его расшифрует. — Ты собираешься его принять? — Кого принять? — Предложение. — Нет, я зарёкся, э-э, принимать предложения, как и делать их, — сказал Лютик, когда Геральт наклонился ближе к низкому пламени догорающей свечи. Вода плескалась мягко, но тревожно и, кажется, готова была перелиться через край, едва Лютик решит, что какие-то из его секретов должны оставаться секретами и дальше. — Геральт, я понимаю, что существующие между нами границы не раз нарушались, а некоторые и вовсе стёрты, но существуют в этом мире вещи, которые должны оставаться только между мужчиной и… Геральт поднял руку, сложил пальцы в знак, и пламя свечи запылало высоко и ярко. Он повертел пергамен в руках, внимательно изучая странную неровную текстуру оборотной стороны. — Ты не будешь против, если я его сожгу? — Буду. Буду! Я буду против, если ты начнёшь жечь мои личные вещи, — рассерженно произнёс Лютик. Он выпрямился и опустил руки на край бадьи, словно в любое мгновение готов был вскочить и вырвать пергамен у Геральта из рук. — Пожалуйста, положи письмо. Спасибо. Во избежание недоговорок, недоразумений и недопонимания скажу, что на самом деле это послание для меня очень важно, я даже не знаю, с чего начать, чтобы объяснить, насколько… и я буду поражён в самое сердце, если с ним что-то… слу… случится… Когда Геральт поднял со стола его тетрадь, Лютик вздрогнул всем телом, а потом резко побледнел. — Что ты там говорил о своих доходах и их источниках? — Геральт. Геральт прищурился: на память пришли и перья, которые Лютик часто носил с собой, и дорожная чернильница, и заметки, которые он торопливо вносил на страницы, и то, с каким торжеством он закрывал тетрадь. Он всегда думал, что Лютик царапал в ней свои вирши, но больше не был в этом так уверен. — Если я сожгу эту тетрадь, сколько государственных секретов сгорит вместе с ней? — Мне дела нет до государственных секретов, а вот до песен и… пожалуйста, Геральт… до моей личной жизни — есть, так что будь любезен… Он протянул руку, но Геральт уже открыл тетрадь и медленно листал изящно исписанные листы — здесь были черновики, отредактированные и окончательные варианты текстов песен и стихов; всё, в чём Лютик черпал вдохновение и на что его расточал, оказывалось на страницах таких тетрадей. Геральт знал об этом лишь потому, что каждые несколько недель у Лютика в руках появлялась новая. Он пропускал знакомые строки о бархатной коже, покрытой нежным, как у персика, пушком, и высеченных из мрамора чреслах, стансы, описывавшие блестящие от пота острые пики и мягкие долины человеческого тела. К своему удивлению, Геральт пролистал несколько страниц довольно-таки искусно сделанных эскизов: люди, в основном безликие, ничем не отличимые друг от друга музы, застывшие в позах, в которых студенты Оксенфуртской академии привыкли наблюдать свои обнажённые модели… но несколько набросков выделялись среди остальных, и неважно, были ли они нарисованы грубо или тонкими, изящными линиями — в них чётко угадывались яркие отличительные черты. Кое-кого из моделей Геральт даже узнал. Один портрет привлёк особое внимание — грязный, смазанный набросок игры света и тени на крепком обнажённом торсе, нечёткий круглый медальон, элегантно болтающийся на цепочке. Геральт долго, нахмурившись, на него смотрел. — Шпион и художник, — прошептал он. Если бы его не переполнял гнев, он бы, пожалуй, мог немало впечатлиться. — Опять это слово, шпион. Я могу слово дать, что ни за кем не шпионю, уж точно не за тобой, если именно это тебя и тревожит… — Меня тревожит, — прервал его Геральт, захлопнув тетрадь, когда убедился, что в ней нет ничего важного, — что ты обладаешь и обмениваешься некоторыми приватными сведениями… — Они не приватные, а всего лишь не общедоступные. Есть разница. И даже если я знаю, кого и где слушать, а также к чему и когда прислушиваться, это ещё не значит, что я работаю на королей или секретные службы. Геральт уставился на него сверху вниз. Лютик скрестил руки на краю бадьи и опустил на них подбородок — абсолютное воплощение невинности; в выражении его лица читался вызов: ну давай, усомнись во мне, если посмеешь. И он легко заставил бы поколебаться даже самого уверенного в своей правоте человека. Для него всё это было шуткой, чтоб его черти драли. И это было хуже всего. — А этими сведениями нужно обмениваться непременно тайно, используя шифр, точечный шрифт, риски и засечки? На Старшей речи? За какую грань, лежащую между приватным и не общедоступным, тебе больше платят? Кто из королей дольше всех промедлит, прежде чем бросить тебя в яму за сбор сведений на посольских ассамблеях или… где ты их там собираешь? — Не мог бы ты, пожалуйста, сменить тему и подойти сюда? Желательно, не обвиняя меня при этом в подобной пакости. Мне нужно, чтобы ты ещё раз проделал пальцами этот милый славный трюк и нагрел воду… — Я думаю, мне пора, — сказал Геральт. Он бросил последний испепеляющий взгляд на тетрадь в кожаном переплёте, не обращая внимания на возмущённые, протестующие возгласы Лютика, вырвал из неё оскорбительную страницу, проделал пальцами милый славный трюк и оставил рисунок чернеть и крошиться пеплом на столе. — Геральт… подожди, я знаю, что ты сейчас не в состоянии мыслить рационально, но не мог бы ты, пожалуйста, остановиться хотя бы на мгновение и выслушать меня? Наполовину выбравшийся из бадьи Лютик был опасно близок к тому, чтобы поскользнуться на голом полу, но удача сегодня оказалась на его стороне. Геральт не мог выскочить за дверь нагишом, и Лютик перехватил его у сложенных в кучу доспехов и одежды, выпрямился в полный рост, но каким-то чудом не утратил при этом умиротворяющего образа опытного наездника, пытающегося успокоить норовистого жеребца. — Хорошо, позволь я буду честен и до конца откровенен. Ты абсолютно прав, это не самое прибыльное и явно не самое этичное дело, но уверяю тебя… уверяю тебя, и ты можешь положиться на моё слово, Геральт, что это послание, которое ты так любезно пригрозил испепелить, не развяжет войн, не отправит в яму ни человека, ни эльфа, ни краснолюда, ни низушка, ни гнома, не принудит против воли к чему бы то ни было ничьей жены и ничьего мужа, будь они королями или королевами… да, в этом послании скрыты сведения частного характера, но ко мне оно попало по моей личной просьбе и касается моего личного дела, в подробности которого я предпочёл бы не углубляться… Лютик коснулся груди Геральта мокрой от воды рукой, заскользил по его лицу быстрым взглядом, оценивая сменяющиеся выражения с молниеносной быстротой человека, который большую часть своей жизни провёл, ловко маневрируя в потоке опасностей, когда шансы на спасение были ужасно малы. — А ты всё-таки углубись, — сказал Геральт, понизив голос. — Только быстро. Лютик сделал медленный вдох. — Я обеспечиваю… ох, как бы лучше выразиться… некоторых людей с нехваткой определённого… опыта… или людей с определёнными вкусами… портретами определённых… м-м… Его взгляд больше не метался по лицу Геральта, а был устремлён вниз, туда, где он осторожно скользил пальцами по его животу, плавно опускаясь всё ниже. Дурак ты, Лютик, — решил Геральт. — Настоящий непроходимый дурак. — Я бы очень хотел принести извинения за то, что предстало твоим глазам, но ты знаешь меня как человека изысканного вкуса не только в поэзии, но и в искусстве, и правда заключается в том, Геральт… что мои дела всегда обстоят лучше, когда в них замешан ты. Слова лились и лились, Геральт почувствовал, как пальцы, прохладные и влажные от воды, сомкнулись на его члене, и возблагодарил всё сущее, что свечи в комнате почти погасли. В какой-то момент эта нелепая попытка то ли соблазнить, то ли отвлечь (то ли сделать и то, и другое) добавила взгляду Лютика огня, и когда тот снова поднял на Геральта глаза, это сделалось заметно. Если бы мутация кровеносных сосудов не лишила Геральта возможности покраснеть, его лицо от мысли, что он будет увековечен чернилами на пергамене и бумаге, сейчас пылало бы так ярко, что жара и света хватило бы на весь постоялый двор. — Скажи мне, что ты не ведёшь незаконное предпринимательство, основанное на порнографических картинках. — Разумеется, нет. Я веду незаконное предпринимательство, основанное на тебе. И ты, между прочим, об этом знал. Ты просто не понимал, что это прибыльно, в отличие от охоты на чудовищ, которая… э-э… — Так же прибыльна, как петь шелудивому отродью, у которого за душой ни гроша. Ты не можешь… м-м… найти модель получше? — Пожалуйста, не пытайся удержать меня от выгодных торговых операций, когда я твои яйца в руке держу. Я не собираюсь извиняться за то, что щедро делюсь своими талантами, и ты знаешь, что я всегда находил тебя невероятно и неописуемо привлекательным, ты словно… хм-м-м… Неожиданно Геральта прижали спиной к стене. Хотя Лютик был с ним не грубее котёнка, учившегося дёргать привязанный к верёвочке бантик, Геральт всё равно почувствовал, как перехватило дыхание. Вместе с судорожным выдохом исчез из него гнев, взыгравший при мысли о том, что за ним наблюдают, что о нём докладывают, сопровождая из деревни в деревню, из королевства в королевство по причине, не имевшей ничего общего ни с дружбой, ни с приятельством, а связанной с политическими интригами, тайными стратегиями, шпионажем и в целом с тем, что единственный человек, который, казалось, искренне наслаждался обществом Геральта, безбожно ему врал. Сейчас этот самый человек наслаждался не только его обществом — бесстыдно и двумя ловкими руками. Сердиться на Лютика, который даже деловые предприятия придумывал не той головой, Геральт был не в силах. Со вздохом Лютик уткнулся ему под челюсть. Его губы обжигали кожу как клеймо, были жарче воды, в которой Геральт плескался, а от мозолей на кончиках пальцев вдоль позвоночника пробегала дрожь. — Ах, если бы я только мог нарисовать это выражение лица, увековечить его в… великолепной раме из… красного дерева… ореха… или других твёрдых сортов… — Можешь попробовать, но я тебе пальцы сломаю, если ты это сделаешь, — пообещал Геральт, качнув бёдрами, и Лютик усмехнулся, касаясь его губ своими и без слов говоря, что, конечно же, ему верит.

***

Во второй раз за вечер Лютик, разгорячённый и раскрасневшийся, рухнул рядом с Геральтом и с выражением полнейшего, абсолютнейшего удовлетворения прикрыл глаза. Природа его довольства крылась в том, что на этот раз он с энтузиазмом и редкой мускулёзной силой и впрямь предавался бурным любовным утехам. Геральт и сам тяжело дышал. Он опустил ладонь Лютику на ягодицы, и тот, двигаясь расслабленно и несколько развинченно, прижался теснее и преувеличенно, наигранно зевнул. — Ах, — вздохнул он, закинув руку Геральту на грудь, — ничто, ничто в целом мире так не разминает суставы. Знаешь, меня каждый раз восхищает… — Знаю, — буркнул Геральт. — Тогда ты знаешь и то, что кроме тебя винить в этом некого. Каждый раз, стоит мне подумать, что пора нам перестать встречаться при таких обстоятельствах, как ты заставляешь меня вспоминать, каким… м-м, славным бывает наше воссоединение. Геральт хотел спросить, что же Лютик собирался сказать, прежде чем остановился на «славном», но не придумал, как изящно сформулировать вопрос. Думать о чём-то, кроме жара между ног и охватившего его глубочайшего удовлетворения, было затруднительно. К тому же существовали ещё на свете вещи, о которых он предпочитал не знать. — Раз уж я для тебя такой источник вдохновения, значит ли это, что я могу претендовать на долю твоих будущих доходов? — Ха. Ты что же, думаешь, что я должен с тобой поделиться… как уж там говорят? Пожалеешь монету — испортишь ведьмака? — Я думаю, это будет справедливо, — сказал Геральт, не подавая вида, что высказывание показалось ему немного необычным. — Раз уж я приношу тебе достаточно прибыли, чтобы сделать твой извилистый жизненный путь сытым и уютным. Лютик отнял подбородок от плеча Геральта, и по его лицу скользнула улыбка; с взъерошенными, влажно спадающими на лоб волосами он казался на десять лет моложе, но в его глазах светилось то же озорство, что и в их первое совместное путешествие (и почти каждое их совместное путешествие). — Значит, ты решил вступить в долю? Будешь официально одобрять, утверждать и всячески поддерживать? — Нет. Тебе повезло, что я не требую причитающийся мне процент с уже полученной тобой прибыли. — Притворишься, что и знать не знаешь о продаже профессиональных изображений твоей задницы? — Если наткнусь на ещё одно, будь оно у тебя или у кого другого, я позабочусь о том, чтобы эти твои профессиональные изображения не менее профессионально обратились в пепел. Лютик неодобрительно прищёлкнул языком. — Уф, ладно. Но теперь-то ты хоть перестанешь обвинять меня в том, что я чей-то тайный осведомитель, зная, что во всех моих тайных посланиях идёт речь лишь о времени и месте, куда доставить пламенные портреты? К счастью для тебя, ты умён, хитёр и ловок, но именно это рано или поздно доведёт тебя до беды, — хотел сказать Геральт. В его памяти ещё слишком живы были воспоминания о том, как энергично кружил Лютик по корчме и как легко он вспомнил подмеченные им детали облика и поведения его слушателей (а ведь другие барды были бы полностью поглощены выступлением). И о том, как он продолжал наблюдать за ними, охваченный нервным беспокойством, даже когда адреналин схлынул, а тяжёлым трудом заработанная награда была надёжно спрятана под рубаху. Слишком ты, зараза, умён, слишком ты, зараза, проницателен и слишком ты наловчился проникать туда, куда тебе лезть не следует. Многие знания и бахвальство о том, что ты ими обладаешь, как правило, превращали человека в мишень; многие знания и притворство, что ты ими не обладаешь, по опыту Геральта, были не лучше. Но если и был на этом свете человек, который гипотетически знал обо всём, а говорил при этом ни о чём… — Только в беду не попади, — сказал Геральт после долгого молчания. Где-то за стенами их комнаты скрипка низушка-менестреля вдруг замолчала, а потом заиграла снова, но уже совсем в другом темпе. Медленно и звонкоголосо мелодия вспорола воздух, и уголок губ у Лютика пополз вверх. — Тебе не нужно обо мне беспокоиться… Но я серьёзно, не называй меня шпионом. Это чертовски невежливо, особенно по отношению к тому, кто поёт тебе сладчайшие дифирамбы, тебе не кажется? Если только ты не хочешь, чтобы я шпионил за тобой, чему я только рад буду?.. У Геральта не заняло много времени, чтобы решить, что целовать Лютика ему нравилось больше, чем отвечать на его бесконечные вопросы. Закрыв глаза, он почувствовал на языке едва заметный привкус густой подливы и свежий вкус того, что в корчмах точно никогда не подавали. Лютик вздохнул и прижался к нему, так мягко и сладко двигаясь под музыку, что очень скоро Геральт забыл и о вопросах, и о портретах, и о шпионаже — обо всём, кроме прикосновения пальцев, которые играли на линиях его ладони, как на скрипичных струнах.