Я (не) в порядке

Солнце в этот день было особенно щедрым. Оно не просто светило — оно согревало, касалось кожи мягко, ненавязчиво, будто извиняясь за вчерашнюю серость. Воздух был комфортным, наполненным запахом нагретого асфальта, кофе из открытых веранд и чем-то ещё неуловимо тёплым. Люди вокруг шли медленно, не спеша, позволяя себе задерживаться под этим светом чуть дольше обычного. Антону нравилась такая погода. Не жаркая — уютная. Та, в которой тело наконец расслабляется, а мысли перестают цепляться друг за друга. Солнечные лучи ложились на плечи, скользили по лицу, пробирались сквозь ресницы, заставляя щуриться и невольно улыбаться. В такие моменты мир казался проще и добрее, словно обещал, что сегодня всё будет хотя бы чуть легче. Даже шум улицы звучал иначе — мягче, спокойнее. Смех прохожих не резал слух, шаги не раздражали, а тени от домов тянулись по асфальту длинными, ленивыми полосами. Город дышал размеренно, позволяя себе короткую передышку. Антон поймал себя на том, что идёт медленнее обычного — не потому что устал, а потому что не хотелось торопиться. Хотелось просто быть здесь, в тепле, под солнцем, которое не требовало ничего взамен. Тепло приятно ложилось на кожу, прогревало плечи и спину, будто возвращая ощущение безопасности. Он всегда любил солнце и быть в тепле. Холод ассоциировался у него не просто с погодой — с чем-то более глубоким, давящим, оставшимся ещё с детства. Перспектива снова мерзнуть, снова чувствовать это сковывающее ощущение вызывала глухое внутреннее сопротивление. На мгновение Антон будто зацепился за неприятное воспоминание. Его передёрнуло — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы это не ускользнуло от внимательного взгляда Серёжи. — Всё в порядке? — спросил он без нажима, ровно, будто между делом. Это он умел делать лучше всего: быть прямолинейным, честным и абсолютно располагающим к себе. Антон выдохнул и, не глядя на него, вдруг спросил: — Почему вы взяли меня с собой? — Вопрос вырвался резко — прямо с места в карьер. Шастун был уверен, что ответа либо не последует вовсе, либо он будет размытым, уклончивым. Но Серёжа, казалось, был полностью расслаблен. Он шёл легко, руки в карманах, и на лице его появилась простая, почти тёплая улыбка. — Хочу увидеть то, что видит Арс, — ответил он без колебаний. — Что он в тебе нашёл. Слова повисли в воздухе между ними, смешавшись с уличным шумом. Антон на мгновение замедлил шаг и на секунду растерялся. Он не был уверен, должен ли вообще отвечать на это утверждение. Да и что можно сказать, если сам до конца этого не понимал? Пауза затянулась, и Серёжа, будто чувствуя это, сменил тему, но взгляд стал внимательнее. — Как ты нашёл Арса в той квартире? — спросил он. — Что ты ещё нам не рассказал? — Антон едва заметно закатил глаза. Настолько прямо его ещё никто не обвинял в преступлении — почти в лоб, без обходных формулировок. Но он понимал, откуда растут эти сомнения, поэтому лишь спокойно, без раздражения, ответил, пожав плечами: — Марина мне сказала, — он поймал всё ещё недоумённый взгляд тёплых карих глаз и добавил, — сестра первой жертвы. Я с ней периодически общаюсь. Видимо, вам она так же, как и мне, рассказала про эту квартиру, только Арсений среагировал куда быстрее, чем я. Марина сказала, что там может находиться возможный парень Юлии. Но теперь, видимо, его днём с огнём не сыщешь, — Антон на мгновение замолчал, а потом продолжил уже тише: — Я не знал, что найду там Арса… без сознания, — он слегка нахмурил брови, явно вспоминая ту картину — неподвижное тело, чужую беспомощность и холодное чувство, которое тогда сжало грудь. Серёжа несколько секунд шёл молча, переваривая услышанное. Затем он повернулся к Антону и коротко, но искренне сказал: — Спасибо, что позвонил Диме. И что помогаешь Арсу, — Шаст на это лишь коротко кивнул, не до конца понимая, чем именно помогает детективу, кроме того, что мешается ему под ногами и засовывает везде свои любопытные пальцы. — Наверное, ты уже успел заметить, что он бывает слегка… — Серёжа на мгновение замялся, потер переносицу и тихо усмехнулся, — агрессивным. Антон коротко хмыкнул. Да уж, такое сложно не заметить. — Поверь, — продолжил Матвиенко, — я общаюсь с ним довольно давно и знаю, что на самом деле он чуткий и очень ранимый. Каким бы холодным он ни пытался казаться со стороны. Не стоит его лишний раз обижать. Когда он в хорошем настроении, он лапочка, — Серёжа бросил взгляд на Антона и чуть тише продолжил, — Но когда он превращается в Арсения-я-выкину-тебя-сейчас-с-окна-Сергеевича, лучше его не трогать. Может и в тебя случайно прилететь ножом, даже если изначально ты ни в чём не виновен. Последняя фраза прозвучала скорее как шутка, но в голосе всё равно сквозило предостережение. Не угроза, а личный опыт. Серёжа пожал плечами. — Он так и не смог исправить это качество. Со временем — да, научился сдерживаться. Но полностью… — он покачал головой. — Нет. Это прозвучало почти как предупреждение. Антон поёжился, но не от слов об агрессии Арса — с этим он уже успел столкнуться лично, его задел тон Матвиенко. Будто речь шла не о человеке, а о диком звере, от которого все периодически закрываются, когда он становится слишком неудобным для окружающих. Антон немного помолчал, обдумывая услышанное, а затем спокойно сказал: — Я не считаю, что его нужно исправлять, — Сергей недоуменно посмотрел на него. — Просто нужно научиться выпускать агрессию по-другому, — продолжил Антон, слегка хмуря брови, сильно жестикулируя, словно пытаясь озвучить быстро убегающую от него мысль. — Меня не пугает эта его сторона. Так вышло, что безэмоциональные люди иногда пугают куда сильнее, — он сказал это негромко, словно мимоходом, но в словах чувствовался личный опыт. Серёжа ничего не ответил сразу. Его взгляд стал задумчивым, будто он впервые посмотрел на ситуацию под другим углом. После короткой паузы Матвиенко осторожно спросил: — Ты ведь знаешь, что с ним произошло, верно? — намеки были излишни. Антон понял сразу. — Слышал, — пожал он плечами. — Но не углублялся, — он солгал легко, почти привычно. На самом деле углублялся. Читал, собирал обрывки информации, сочувствовал — молча, издалека. Но делиться этим с Серёжей не стал. Матвиенко вздохнул. Его плечи будто опустились, а шаг стал тяжелее. — Именно после тех событий он стал таким, — сказал он. — Резким. Холодным. Более отстранённым. Будто вычеркнул из себя половину эмоций, чтобы просто выжить, но в душе он всё тот же. И именно поэтому я всё ещё с ним общаюсь. Я уважаю его за то решение. Он сглотнул. — Даже учитывая, что это дело разрушило его полностью… — Серёжа на мгновение прикрыл глаза. — Оно того стоило. По крайней мере, я так считаю. Воспоминания накрыли его с головой. На несколько секунд Матвиенко будто выпал из реальности, и улица снова стала лишь шумным фоном. Он дышал глубже, чем нужно, словно каждое воспоминание отнимало воздух. Антон шёл рядом молча, не перебивая. Иногда самое правильное — просто идти рядом и позволить человеку вспомнить. Шум улицы глохнет, солнечный свет тускнеет, и реальность словно отступает на шаг назад. Серёжа даже не сразу понимает, что это снова происходит. Просто в груди становится тяжело, дыхание сбивается, а перед глазами — не асфальт и прохожие, а кирпичная стена. Амбар встречает его холодом. Не тем, что от погоды, а другим — сыростью старого кирпича, въевшейся в стены годами. Кирпичная кладка неровная, местами потрескавшаяся, будто сама пыталась рассыпаться, лишь бы не быть свидетелем. Свет пробивается сквозь узкие щели под крышей тонкими полосами, пыль в них висит неподвижно, как застывший воздух. Запах — спертый, чужой, липкий — ударил в нос сразу, заставив сердце болезненно дёрнуться. Серёжа идёт вперёд. Медленно, словно намерено оттягивая этот момент. Ведь уже тогда, он понимал, что уже знает, что увидит. Она прикована к кирпичной стене. Его невинная сестра. Аня, а точнее то, что от неё осталось. Руки у девушки подняты, запястья обхвачены холодным металлом, цепи натянуты так, что плечи неестественно вывернуты. Кожа вокруг следов от оков покрасневшая, местами содранная, голова склонена набок. Она жива — он видит это по дыханию, по едва заметному движению груди. Но это знание не приносит облегчения. Сергей подходит ближе, и в этот момент внутри что-то окончательно оседает. Не обрывается, не ломается — именно оседает, как пыль в лучах света. Она поднимает на него глаза. В них нет просьбы, нет страха. Девушка лишь моргает и дышит, не показывая не единой эмоции. Он говорит её имя, говорит что-то ещё — слова звучат правильно, но не достигают цели. Они не находят, за что зацепиться. Аня смотрит сквозь него, как будто он — просто ещё одна тень в этом помещении. Сергей снимает цепи, чувствует, как дрожат собственные руки, как металл звякает слишком громко в этой тишине. Когда оковы падают, девушка не делает шага навстречу. Просто медленно сползает вниз, и он ловит её, прижимает к себе. Она слишком лёгкая. Слишком тихая. И именно тогда он понимает — не разумом, не логикой, а чем-то глубже: её уже отняли. Не сейчас, не минуту назад. Гораздо раньше. Преступник забрал не тело — забрал то, что делает человека живым. Оставил оболочку, которая дышит, смотрит, существует. Раньше Аня любила простые вещи. Ходить с Серёжей к пруду и долго смеяться, пока утки толкались у берега, вырывая друг у друга крошки хлеба. Она всегда выбирала фисташковое мороженое — упрямо, из раза в раз, будто других вкусов не существовало. Девушка могла поддразнивать его за старую причёску, за серьёзный вид, за привычку всё контролировать. И, что самое главное, она хотела жить — не абстрактно, не «когда-нибудь», а здесь и сейчас. Преступник забрал не просто волю. Он вырвал из неё саму способность радоваться. Аня вернулась домой живой — по документам, по медицинским справкам, по словам врачей. Но это была уже не та Аня. Не та сестра, с которой делили детство и смех. Она больше не выходила на улицу. Не открывала окна. Не разговаривала с людьми. Четыре стены стали для неё единственным возможным пространством, и даже там она не чувствовала себя в безопасности. Девушка сидела тихо, напряжённо, будто всё время прислушивалась. Будто каждую секунду ожидала, что дверь снова откроется не так, что за ней снова придут. Паранойя вплелась в её дыхание, в её взгляд, в её жесты. Мир за порогом квартиры перестал быть миром — стал угрозой. Серёжа видел, как она исчезает медленно. Без крика. Без истерик. Даже до того как она покончила с собой после решения суда, можно было увидеть «знаки» такого конца. Но жизнь несправедлива, никто никогда не видит «знаки». Просто с каждым днём её становилось меньше. Единственное, куда её удавалось вывести, — суды. И даже это давалось через боль. Через слёзы, дрожь в руках, через бесконечные паузы перед дверью. Каждое заседание добивало её по-своему — сухими формулировками, чужими взглядами, равнодушным тоном людей, для которых её жизнь была делом под номером. Когда всё закончилось, она не стала свободнее. Она стала пустой. Серёжа знал: сестру у него забрали не в тот день, когда её нашли. Её отняли раньше. А суд лишь поставил точку — окончательную, бесповоротную. Физически её тоже не осталась. Но той Ани, что кормила уток и смеялась с мороженым в руке, больше не существовало. И с этим знанием он живёт каждый день. Серёжа делает вдох. Потом ещё один. Солнце возвращается медленно, неохотно. Он прекрасно осознаёт: этот призрак останется с ним навсегда. Девушка будет возвращаться в воспоминаниях без предупреждения — в запахах, в чужих голосах, в случайных взглядах. А чувство вины не ослабнет со временем, не притупится, не исчезнет. Оно будет душить так же медленно и неотвратимо, как всегда. Но сейчас не время тонуть в этом. Сейчас нужно просто дышать. Вдох — неровный, короткий. Выдох — чуть длиннее, будто он вытаскивает его из себя усилием. Нужно идти. Серёжа заставляет ноги двигаться, пытается поспевать за длинным шагом парня, который идёт рядом, явно погрузившись куда-то в свои воспоминания. Сделав ещё пару шагов, Антон вдруг резко свернул в сторону, почти не притормозив, и исчез в узком переулке между домами. Серёжа не сразу понял, что произошло, и только через секунду окликнул его, ускоряя шаг. — Антон, стой… ты куда? — ответ прилетел спокойно, даже лениво, будто он свернул не в тёмный проход, а просто сменил полосу на дороге: — Этот путь короче. Серёжа замялся на входе в переулок. Здесь было тесно: облупленные стены, мусорные баки, влажный асфальт, пахнущий сыростью и чем-то металлическим. Свет с улицы сюда почти не доходил, и всё вокруг казалось подозрительно неправильным. — Эмм… ты уверен? — он всё-таки пошёл следом, но голос звучал настороженно. — Я впервые вижу, чтобы кто-то так ходил. Антон лишь пожал плечами, не оборачиваясь. — Я хорошо знаю город. И это была не бравада. Эта привычка осталась с ним ещё с родного города, выжженная чем-то куда более серьёзным, чем просто любопытство. Приезжаешь в новое место — будь добр, выучи все пути отхода. Все дворы, подворотни, глухие улицы, переходы, тупики и короткие срезы. Нужно знать не только, куда идти, но и куда бежать, если всё пойдёт не так. Антон делал это автоматически. Запоминал не улицы, а маршруты. Город для него никогда не был просто фоном, он всегда был системой угроз и возможностей. И Питер не стал исключением. — Разве у тебя не плохая память? — осторожно спросил Серёжа, пытаясь звучать невзначай. Антон резко обернулся и на секунду замер, будто вопрос его по-настоящему задел. Он округлил глаза, затем коротко хмыкнул. Все полицейские — сплетники. Похуже бабушек у подъезда. Он говорил об этом только Арсу, но, похоже, эта информация уже давно разошлась по отделу. — Да, — спокойно подтвердил он. — Но это другое, — он сделал пару шагов вперёд и добавил, чуть тише, — Это про безопасность. Слова прозвучали так, словно за ними стояло больше, чем он собирался объяснять. В тот же момент переулок вывел их к нужному частному зданию. Свет снова стал ярче, пространство — шире, а напряжение чуть ослабло. Антон бросил быстрый взгляд на часы, затем на фасад. — Видишь? — Серёжа невольно выдохнул и кивнул. И правда — быстрее. Он посмотрел на Антона иначе: собранного, внимательного, будто город для него — не просто место, а постоянная шахматная партия, где промедление стоит слишком дорого. Огромный особняк встречает их тишиной и холодом. Дом, высокие стены которого, казалось, тянулись до неба, сдержанно сияет в лучах дневного солнца. Калитка блестит свежей краской, домофон сверкает металлом, а идеально подстриженные кусты и ровные дорожки вокруг создают впечатление музея роскоши, а не дома, где живут люди. Антон стоит немного в стороне, сжимая руки в карманах. Он ощущает каждый метр этого пространства — каждый камень, каждый ровный шов кирпича. Ему противно и тяжело. Это богатство, которое почти кричит о своей власти и вседозволенности, раздражает его до глубины костей. Такие «папины сыночки-корзиночки», которых всю жизнь покрывали деньги и связи, всегда вызывали у него внутренний протест. После Березина он научился моментально чувствовать подобную фальшь. Серёжа нажимает кнопку домофона. Антон слышит металлический щелчок, затем ровный, спокойный голос: — Алло? — Полицейские, — отвечает Серёжа. — Мы пришли по поводу вашего сына, — расплывчато поясняет Сергей, стараясь не шокировать людей раньше времени. Щелчок калитки, медленно открывающейся, отдает в груди глухим звуком. Серёжа шагнул вперёд, уверенно, собранно. Антон последовал за ним, стараясь не показывать, насколько неприятно ему это место. Каждый шаг по идеально вымощенному дорожкам отдавался эхом — дорого, холодно, чуждо. Он думает о Лисицине. О наркомане со стажем, который всю жизнь прятался за деньгами отца-банкира. И теперь его нет. Он мёртв, спасли ли его деньги от этой участи? — Ты слишком громко думаешь, — со смешком тихо произносит Матвиенко, явно намекая Шасту, что у него на лице всё написано. Антон медленно делает шаг за шагом, стараясь сосредоточиться. Он видит, как Серёжа идёт к входной двери, готовый сделать то, ради чего они пришли. Это тяжёлый момент, и Антон знает, что теперь всё зависит от слов, которые прозвучат, и от того, как они будут восприняты. Он наблюдает за домом, за всеми идеально выстроенными линиями, здесь нет привычной ему жизни, только пустота и формальность. И Антон чувствует, как внутри растёт ощущение чуждости и раздражения, которое он носит с собой каждый раз, когда сталкивается с миром, где деньги закрывают глаза на всё. Дверь им открыла женщина. На первый взгляд она была вполне обычной — аккуратно одетая, волосы убраны, словно она только что пришла с работы или только собиралась уходить. Её одежда была безупречной, как будто с иголочки, каждая складка на месте, всё чисто и аккуратно. Но взгляд… Взгляд выдавал гораздо больше, чем аккуратная внешность. Глаза женщины излучали странный свет — не радость, а что-то тревожное и напряжённое одновременно. Они словно светились изнутри, и этот внутренний свет создавал резкий контраст с её идеально выстроенным обликом. Антон заметил это сразу. Его привычка считывать людей включилась мгновенно. В глазах женщины было что-то скрытое, что-то, что он не мог понять сразу, но что давило на него почти физически. Каждое движение её рук, каждый кивок головой, каждый вздох — всё это сочеталось с холодной аккуратностью, создавая ощущение странного напряжения. Он почувствовал, как внутри что-то напряглось. Ему всегда было тяжело переносить такие контрасты — внешняя аккуратность, холодное спокойствие и в то же время нечто внутренне светящееся, тревожное и почти болезненно живое. — Здравствуйте ещё раз, — произнёс Серёжа, сохраняя ровный тон. Женщина лишь молча кивнула, делая шаг в сторону, чтобы пропустить их внутрь. Её взгляд не отпускал Антона ни на секунду. Казалось, она видела всё, что он думал, даже больше — ту тяжесть, которую он нес вместе с собой, войдя сюда. Внутри особняка царит та же холодная выверенность: полированный паркет, мраморные лестницы, картины на стенах и дорогие предметы, аккуратно расставленные для демонстрации статуса. Всё это кажется пустым и чужим, как декорации. Мать провела Матвиенко с Шастуном в гостиную и осталась стоять у окна, её взгляд вдруг заскользил по комнате, будто пытаясь понять, что ещё может разрушить её мир. Она была красивой женщиной, холодной и отчётливо выверенной, как интерьер вокруг, но в глазах промелькнула испуганная тень — та самая, которую деньги и власть никогда не могли спрятать. Отец, высокий и прямой, сдержанно облокотился на спинку дивана локтями. Казалось, что он был абсолютно непоколебим, но Антон чувствовал, как внутри что-то дрожит — напряжение, которое невозможно скрыть, когда приходит полиция с новостью, о печали которой они ещё не знают. Серёжа сделал шаг вперёд, ровно, спокойно. Его голос прозвучал безэмоционально, но вес его слов давил на каждого в комнате: — Мы пришли сообщить вам, что ваш сын, Олег Лисицин, найден мёртвым. Нам очень жаль. Антон стоял немного в стороне, наблюдая за реакцией. Он видел, как мать закашлялась, сжимая кулак возле губ, что пальцы побелели, как её плечи подрагивают, будто она пытается удержать себя. Отец напрягся, подбородок чуть подался вперёд, взгляд стал холодным, но глаза блестели, почти страх, но замаскированный годами контроля. Шастун видел, как Матвиенко осторожно приближается к родителям Лисицина. Он шел с выверенной мягкостью, сдержанно, но в его движениях была та искусственная уверенность, которую Антон заметил ещё когда впервые увидел Сергея. Матвиенко говорил тихо, ровно, почти шепотом, подбирая слова, как будто разговаривает с хрупким стеклом, а не с людьми, переживавшими ужасную утрату. Он говорил о том, что нужно быть сильными, что нужна информация, без которой расследование не продвинется, что только совместными усилиями можно справиться с трагедией. Антон слышал эти фразы и не мог не вспомнить: они были почти дословно такими же, как Арсений говорил ему в первый день их встречи. Пустые слова, тщательно выверенные, чтобы вызвать доверие и заставить человека раскрыться. Матвиенко аккуратно наклонялся к матери Лисицина, его голос был мягким, успокаивающим, каждое слово обрамлено заботой, но при этом в нем угадывалась скрытая цель: извлечь информацию, не вызывая сопротивления. Он говорил так, будто это естественно — быть сильным, слушать его и доверять. Антон замечал всё: жесты, паузы, тон, равномерное дыхание Серёжи. Он видел, как родители Лисицина с трудом держатся, как их глаза наполняются слезами, как плечи матери слегка подрагивают. И хотя слова звучали мягко, Антон понимал: это не только утешение. Это инструмент, проверенный и выверенный, чтобы извлечь информацию даже у самых сокрушенных людей. Серёжа почувствовал внутренний холод, едва заметное напряжение, которое ползло по коже. Ему было тяжело — не от горя родителей, а от осознания, что даже самые человеческие моменты превращаются в тактику, что страдание здесь — почти ресурс, а аккуратные фразы Матвиенко — средство управления этим ресурсом. — Мы… мы не понимаем, — тихо произнесла мать, слова срывались, как тонкая бумага. — Как.. это возможно? Серёжа лишь поджал губы и сочувствующе кивнул, сохраняя успокаивающий тон, не позволяя своим эмоциям взять верх. Он знал, что здесь важно сообщить факт, дать пространство для реакции, не позволяя ситуации выйти из-под контроля. Антон же просто продолжал стоять, пока Серёжа выясняет нужную расследованию информацию, почти не дыша и фиксируя детали: мерцание люстры, тяжесть ковра под ногами, ровные линии мебели. Его мысли блуждали между тем, что было бы, если бы деньги могли вернуть Олега, и тем, что осталось — пустота, горечь и безнадежная тишина. Он сделал вдох, ещё один, и просто стоял рядом, наблюдая, как горечь и холод роскоши смешиваются в одном — невозможность исправить то, что уже сделано, и осознание того, что иногда даже самые мощные средства бессильны перед смертью. *** Арсений сидел на жёстком больничном стуле в длинном, безликом коридоре после осмотра головы. Больница не вызывала у него ничего, кроме глухого раздражения: запах антисептика, холодный свет ламп, шуршание бахил — всё это давило, будто пыталось выжать из него последние силы. Пока Дима носился между врачами и снимками МРТ, суетливый, напоминая мамочку-наседку, Арс думал только об одном — как бы убраться отсюда как можно быстрее. Подогнув одну ногу под себя, он поставил подбородок на колено и безвольно, почти пустым взглядом смотрел на Позова, мысленно умоляя его наконец закончить эту медицинскую эпопею. Время тянулось вязко. Наконец Дима подошёл к нему, его лицо было серьёзным, даже слишком — таким, каким говорят не просто слова, а приговоры. — Тебе повезло, — начал он ровным голосом. — Ничего серьёзного не нашли. Скорее всего, пару дней будут мучить мигрени, головные боли… — Отлично, — тут же подхватил Арсений, в голосе прозвучала надежда. — Значит, мы можем идти? — детектив поймал на себе тяжёлый, нечитаемый взгляд. — Арс, это не повод ерничать. Это вообще-то серьёзно, — Дима нахмурился. — Как вообще получилось, что тебя вырубили? Арс отвёл взгляд, уставившись в носок собственного ботинка. Пальцы сами собой зацепились за шнурки, начиная нервно перебирать их. — Поспешил с выводами, — тихо сказал он. — Осмотрел только центральную комнату. Остальные помещения проверять не стал, думал, что это обычный притон, — Арс хмыкнул, словно только что произнёс, что-то очень забавное, понимая абсурдность своих действий в тот момент. А всё из-за того, что в его мыслях поселилось длинное зеленоглазое чудо и затмило собой весомую часть логического мышления. — Не проверил, не увидел, не подумал… — Позов тяжело выдохнул. — Арс, тебе нужно быть внимательнее. Ты сам знаешь, в каком ты сейчас положении в полиции. Паше и так приходится нехило тебя прикрывать перед прессой. Он не сможет прикрывать твой зад вечно. — Ничего критичного не случилось, — упрямо ответил Арсений. — Моя голова — не угроза общественного масштаба. — Ну да, — резко отозвался Дима. — Сначала ты вредишь себе из-за собственной невнимательности, а потом что? Начнёшь вредить другим? Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Будто ледяная стрела вонзилась прямо в грудь Арса, замораживая сердце и лёгкие. Воздух вдруг стал тяжёлым, липким, дышать оказалось трудно. На секунду в коридоре стало слишком тихо — будто даже лампы перестали гудеть. Арсений не ответил сразу, он просто застыл, словно его ударили пару часами ранее, не по голове, а прямо в грудь. Эти слова не звучали как вопрос — они были приговором. Предсказанием. Ожиданием. Ты повторишь его судьбу. Ты уже на этом пути. Пальцы дрогнули и бессильно разжались — шнурки соскользнули на пол. Взгляд Арса опустел, стал стеклянным, внутри что-то болезненно треснуло. В этот момент он уже не слышал коридор, шаги медсестёр, приглушённые голоса за стенами. Было только прошлое, навязчивое и липкое, которое снова тянуло к себе. Он слишком хорошо знал этот взгляд, знал это недоверие, знал, чем обычно заканчиваются такие разговоры. Медленно, будто каждое движение давалось через боль, Арс поднял глаза. Судмедэксперт уже понял, что сказал лишнее, и мысленно проклинал себя за вылетевшие слова. — Я не он, — медленно, выделяя каждое слово, почти угрожающе выплюнул Попов. Он прекрасно понимал, к чему были эти слова. Понимал даже, почему Дима их сказал. Но он не Слава. Арс резко встал. Голова тут же отозвалась тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, что жгло внутри. Арсений понимал сейчас только одно — ему срочно нужен воздух. Нужно снова начать дышать. Эти сравнения душили сильнее любой боли в голове. Он словно превратился в тень старшего брата, и теперь все — знакомые и незнакомые — ждали от него того же исхода. Того же падения. Но он не такой. Он не хочет этого. Не хочет жить под этими взглядами, под этими ожиданиями. Он просто хочет, чтобы его воспринимали как отдельную личность и не связывались с этой проклятой фамилией. *** — Они сказали, что их сын не мог перевозить наркотики у себя в желудке, ведь давно завязал, — бурно произносит Матвиенко, открывая дверь Шасту в отдел. Антон, идущий рядом, качнул головой, пытаясь уловить ход мыслей Сергея. Они только что вернулись, и пока коридор служил им как временное пространство, где они решили устроить мозговой штурм, обсуждая версии прямо на ходу, не дожидаясь других. — Всем родителям хочется верить, что их чадо выкарабкалось, даже если это не так, — спокойно, но с оттенком иронии заметил Антон. — Ты думаешь, что они жертвы самообмана? — скептически переспросил Матвиенко, разводя руки в стороны. — Я думаю, что их словам вообще не стоит верить, — спокойно ответил Антон. — Они ведь несколько раз подчищали приводы их сына за наркоту. В этот момент его взгляд ловит чьё-то движение в конце коридора. По полу вальяжно идёт причина его раздражения в последние дни — Березин. Антон замирает, чувствуя, как сердце слегка ускоряет ритм. Он останавливается, закатывает глаза, собираясь развернуться и уйти в сторону, но вдруг слышит короткий, уверенный, как и обычно, оклик: — Шастун, стой! Антон останавливается, теперь спиной к источнику его проблем. Серёжа, наблюдая за происходящим с лёгким удивлением, тихо присвистнул и быстро пробормотал: — Я писать отчёт. Крепись, шпала, — бросает он многозначительно, и его фигура медленно исчезает в кабинете неподалёку. Антон медленно моргает, удивлённый новой кличкой, но мысль быстро улетучивается — стоило Березину дойти до него. Натянув на себя самую яркую и ядовитую улыбку он поворачивается обратно лицом к Юре. — Я слышал, что это ты нашёл детектива Попова.. Там на квартире, — издалека начал проговаривать Березин, медленно растягивая слова и поправляя круглые очки. — Было дело, — лишь отвечает Антон, а в голове лишь крутится один вопрос «ты нахуя вообще подходил?». — Откуда ты знал, где его искать? — сложив руки на груди и сощурив глаза, произнёс Юра, не сводя взгляд с яркой улыбки Шаста. — Ты подозреваешь, что я заранее знал, что это произойдёт и специально всё подстроил? — задал вопрос в пустоту Антон и, не дождавшись ответа, закатил глаза и тихонько рассмеялся, — Ты что совсем идиот? — Отвечай на вопрос, — холодно продолжил Березин, начиная заметно нервничать, судя по нервно бегающим по коридору глазам. — Пф, ну хорошо, гений, тогда слушай и внимай. Мне рассказала Марина. Слышишь? Сестра первой жертвы. Потому что в отличии от тебя, мои коммуникативные навыки не на нуле и я могу находить общий язык с другими людьми, — презрительно тыкнув Березина указательным пальцем в плечо, прошипел парень, сдерживая себя, чтоб вновь не проехаться кулаком по смазливому личику, — Я был там не потому, что искал Арсения, а потому что искал зацепки, — в конце подытоживает Антон, самодовольно улыбаясь. — Хочешь, чтобы я тебе поверил, что это было просто совпадение? — показывая на последнем слове кавычки, с презрением выплевывает Юра, — Не в твоём случае. Сам подумай, вдруг из ниоткуда, появляется парень с мутным прошлым и подлизывается к эмоционально нестабильному детективу прямо в разгар нового серийника. Разве это не подозрительно? — Я не обязан тебе ничего доказывать, — тон Антона в один миг стал холоднее. Не столько из-за самих обвинений, сколько из-за того, как в них мелькнуло имя Арсения. И если быть честным с самим собой, то как Юра высказался про детектива, задело куда сильнее. Антон даже не заметил, как сзади к нему совершенно тихо подошёл Арс. Он заметно дёрнулся, вздрогнув от низкого баритона у самого уха. — Как показывает практика, оставлять вас двоих наедине — ошибка, способная повлиять на всё человечество, — произнёс он. Голос был мягкий, почти убаюкивающий, и именно это заставило Антона немного расслабиться и обернуться. Голубые глаза Попова тускло сверкнули — в них читалась усталость, но ни капли злости. — Березин, иди к Лазареву, пожалуйста. — Но… — начал Березин, однако Арсений не дал ему договорить. — Пожалуйста, — повторил он уже чуть настойчивее, явно теряя терпение. Арсений по-прежнему не поднимал взгляда на Антона, не смотрел на него ровно до того момента, пока Юра не развернулся и не ушёл по коридору в дальний кабинет. Арс сначала просто молчит. Его взгляд задерживается на лице напротив дольше, чем требуется для обычного разговора, и в этом взгляде нет упрёка — лишь усталое принятие. — И всё-таки ты делаешь по-своему, — наконец произносит он, — и продолжаешь цепляться к Березину? — Антон усмехается краем губ, почти автоматически, будто защищаясь. — Знаешь, у Юры есть удивительная способность выводить людей из себя, — отвечает он язвительно, но без настоящей злости. Арсений слегка наклоняет голову вправо. Этот жест у него появляется всегда, когда ему действительно интересно — не по долгу службы, а по-человечески. — Прости, — говорит он после короткой паузы. — Я не хотел задеть тебя вчера, — он произносит это спокойно, без оправданий, чуть поджимая губы, словно заранее принимая любой ответ. Антон смотрит на него несколько секунд, затем качает головой. — Ты не должен был лезть в наши с Юрой разборки, — говорит он, но улыбка смягчает слова, делает их почти безобидными. — Я знаю, — Арсений кивает. — Прости. Мне хотелось помочь. Я правда не знал, что вы настолько близко знакомы, — в его голосе нет давления — только честность. Он говорит открыто, почти уязвимо, и Антон это чувствует. Арс не умеет беречь дистанцию, когда уже шагнул ближе. — Да, было дело, — Антон пожимает плечами. — Он мне когда-то очень сильно помог. А расплатиться за эту помощь я не смог. Вот он и дуется до сих пор. Он договаривает — и вдруг смеётся, коротко, неожиданно даже для самого себя. Ситуация кажется абсурдной. Даже для Березина обвинения в спланированном убийстве — это уже слишком. — Без него я бы не поступил в университет, — добавляет Антон чуть тише. — Но, к сожалению, партнёр из него так себе. Не советую, — почти шёпотом, с заговорщической интонацией. Арсений улыбается — сдержанно, тепло, будто позволяет себе эту слабость всего на секунду. — Мир, дружба, жвачка? — Мне тяжело долго обижаться на людей, — честно отвечает Антон и кивает. Арс на мгновение задумывается, будто взвешивает, стоит ли говорить дальше, а потом бросает почти невзначай: — Сегодня мне нужно съездить в крематорий, туда, где кремировали Смирнова. Он за городом, поедешь со мной? — он спрашивает спокойно, но Антон чувствует — это не просто вопрос. Это приглашение быть рядом. Шастун слегка хмурится, фамилия, которое произнёс Попов, не сразу находит отклик в его голове. — Смирнов — это..? Память снова подводит. Скорее всего, всё записано в блокноте, который он таскает с собой повсюду, но сейчас доставать его некогда, да и не хочется. — Пальчики, которые мы нашли на стене уборной в твоём университете, — спокойно напоминает Арсений. Антон кивает, неловко, будто извиняясь за забывчивость. Осознание догоняет его уже в движении. Он разворачивается и идёт вместе с Поповым к выходу из здания. Двери распахиваются, но жара с улицы так и не успевает толком проникнуть внутрь — словно день не имеет права быть обычным, пока они едут туда, где заканчиваются истории и остаётся только пепел. Когда Антон вышел на улицу, солнечный свет ударил в глаза слишком резко. После коридорной полутьмы мир показался неестественно ярким. Он машинально зажмурился, задержал дыхание на секунду, будто от этого зависело, сможет ли он собраться. Проморгавшись, он сразу увидел Дэна. Красницкий стоял у подножия лестницы, облокотившись на металлические перила. Одна нога чуть согнута, плечи расслаблены, сигарета между пальцев тлела. Дым лениво поднимался вверх, растворяясь в жарком воздухе. В последнее время Красницкий стал курить чаще — Антон это замечал. Хотя сам Шастун прекрасно понимал: он не в том положении, чтобы читать лекции о вредных привычках. Он махнул ему рукой, и они с Поповым быстро спустились вниз. Красницкий скептически оглядел внимательным, оценивающим взглядом Арсения с ног до головы — медленно, без спешки и стеснения, от ботинок до воротника рубашки. В этом взгляде было что-то испытующее, почти вызывающее. Арс в ответ едва заметно закатил глаза, почти профессионально, будто подобные взгляды видел не впервые. — Тош, всё хорошо? — спросил Дэн, будто Попова рядом не существовало. — Да, — спокойно ответил Антон, он не видит проблемы в том, что Арсений может услышать то, о чём пойдёт речь, но резко переобувается в воздухе, как только слышит следующую фразу Красницкого: — Я еду домой, — бросил Красницкий, стряхивая пепел. Антон замер. Секунда — и внутри что-то неприятно сжалось. — Домой… в смысле домой? — он сделал акцент на последнем слове и чуть растерянно посмотрел на друга. Рука по привычке потянулась к шее. Пальцы почти коснулись толстых линий шрамов, спрятанных под тканью. Старый способ заземлиться. Старый способ напомнить себе, что он здесь и всё ещё жив. Но он резко остановил сам себя. Ладонь зависла в воздухе, а потом опустилась. Это движение не укрылось от настороженных голубых глаз Арсения. Его взгляд стал острее, губы чуть поджались. Дэн ничего лишнего не сказал. Просто кивнул и затушил сигарету о край парапета. Они поняли друг друга без уточнений. Антон резко развернулся — и почти сразу уткнулся во взгляд Попова. Голубые глаза. Внимательные... слишком внимательные. — Подождёшь меня у машины, пожалуйста? Я быстро, — протараторил он, глядя на Арса почти умоляюще. Попов сощурился, переводя взгляд с Дэна на Антона и обратно. В его лице мелькнуло что-то настороженное, но он ничего не сказал. Только коротко кивнул и отошёл, давая пространство. Как только Арсений удалился на достаточное расстояние, Антон медленно повернулся к Красницкому. — Ты едешь в Воронеж? Надолго? — На пару дней, — быстро ответил Красницкий. — Появились дела. Ты же знаешь, на заброшке до сих пор есть люди, которым я должен помогать, — он помолчал секунду, а потом добавил уже с оттенком скепсиса. — Ты теперь везде с этим детективом ходить будешь? Разве ты не любишь всё решать сам? Антон пропустил вопрос мимо ушей. Сил спорить не было. Он переминался с ноги на ногу, взгляд скользил по асфальту. — Ты можешь зайти к Веронике? По возможности.. пожалуйста, — тихо сказал он. — Не хочу, чтобы она сильно переживала. Ты же умеешь успокаивать людей, — Дэн на это заявление лишь хмыкнул. — Хорошо. Но лучше бы сам к ней поехал. Она же не виновата в том, что твой отец делал. После слова «хорошо» Антон уже почти не слушал. Остальное прошло фоном. Он только быстро, сбивчиво поблагодарил друга — несколько раз подряд — и почти поспешно направился к Арсению. Красницкий тихо выругался себе под нос, наблюдая, как тот уходит. А Антон, приближаясь к Арсению, уже на ходу собирал лицо в привычное спокойствие. Плечи выпрямились, дыхание выровнялось. Только вот слово «домой» всё ещё неприятно отдавалось внутри — слишком глубоко, чтобы его можно было просто проигнорировать. Не успев окончательно прийти в себя после разговора с Красницким, Антон вышел на парковку всё ещё с гулом в голове. Мысли путались, слова друга отдавались эхом, и потому он заметил движение слишком поздно — лишь краем глаза уловил тёмный предмет, летящий прямо в него. Реакция сработала быстрее растерянности: ладони сомкнулись, перехватывая чужой бросок в каких-то сантиметрах от лица. Металл сразу же отдал холодом, сухим, колким. Антон моргнул, переводя взгляд на то, что сжимал в руках. Наручники. Обычные, тяжёлые, с характерным щелчком замка, который он случайно задел пальцем. Он поднял глаза. Попов смотрел на него с ленивой, довольной улыбкой — так, будто только что провернул маленькую, исключительно удачную авантюру. — Они ведь не твои, да? — быстро сообразил Антон, поднимая наручники чуть выше, будто предъявляя улику. — Не мог же ты… — Да, они Серёжины. На секунду Антон просто уставился на него удивлённым взглядом. Осознание пришло медленно, но отчётливо: Арсений только что украл чужие служебные наручники. Ради него. — Не делай такое лицо, — закатил глаза Попов, но улыбка не исчезла. — Поиграемся и вернём, — это было сказано так легко, будто речь шла о зажигалке или ручке, а не о наручниках с чужой кобуры. Арсений обошёл машину и сел за руль, привычным движением захлопнув дверь. Антон поспешил на пассажирское сиденье рядом, всё ещё пытаясь уловить неожиданное игривое настроение Попова. — И какой у тебя план? — спросил Антон, пристёгивая ремень безопасности. Попов завёл двигатель, уверенно положил руки на руль. Машина плавно тронулась с места. — Да без плана справимся. Пару часов — туда-сюда и домой, — ответил он, чуть хмурясь, но уже через секунду в его глазах вспыхнула новая мысль, которая заставила его слегка поднять уголки губ. — А что такое, Тош? Последнее слово, произнесенное слишком мягко, ударило неожиданно. — Нет, — Антон почувствовал, как жар поднимается к щекам. — Ты не можешь меня так называть, — в машине вдруг стало тесно. Или слишком тепло. Уши горели, и он был почти уверен, что это видно. — Почему? Красницкий тебя так назвал, — невозмутимо заметил Арсений, аккуратно выворачивая с парковки. Его внимание полностью было сосредоточено на дороге, на потоке машин, на зеркалах. Но уголки губ выдавали: реакцию он заметил. — Дэн знает меня дольше. И у него всегда есть план, — попытался парировать Антон, стараясь звучать легко. Он замолчал. Машина набирала скорость, город проплывал за окнами в серых и жёлтых огнях, а в салоне оставалось странное ощущение уюта. С Арсением было проще, чем с кем-либо ещё. Проще — несмотря на его прошлое, на недосказанности, на то, как мало времени они знакомы. Тянуло к нему почти болезненно. К его спокойствию, к уверенности движений, к тем самым венам на руках, которые Антон невольно разглядывал, пока тот переключал передачи. К тому, как он мог бросить наручники с ухмылкой и не сомневаться, что их поймают. Антону оказали внимание — искреннее, живое, направленное только на него. И теперь отказаться от этого уже не получалось. С каждым днём становилось всё труднее делать вид, что это ничего не значит. *** Поездка длилась уже около часа. Антон поймал себя на том, что больше не следит за дорогой, не всматривается в знаки, не напрягается на каждом повороте. Плечи постепенно опустились, дыхание стало ровнее. Он откинулся на спинку сиденья, позволяя себе просто быть рядом — без вопросов, без анализа, без попыток предугадать, чем всё закончится. За стеклом тянулась пустая длинная трасса, а внутри машины было тепло и спокойно. Легкий ветерок из приоткрытого окна колыхал челку Антона, заставляя время от времени её поправлять. Руки Арсения лежали на руле уверенно, свободно, он вел машину так, будто это было продолжением его самого — плавно и без резких движений. Антон прикрыл глаза на несколько секунд, прислушиваясь к музыке и к собственному сердцу, которое наконец перестало сбиваться с ритма. Нервозность, оставшаяся после разговора с Дэном, растворялась постепенно, уступая место тихому ощущению безопасности. — Ты ведь уже видел трупы раньше? — словно между делом произнёс Арсений, бросив быстрый взгляд на Шаста, чтобы увидеть реакцию на свои слова. Антон слегка вздрогнул — эта тема была для него слишком близкой, почти запретной. На мгновение плечи напряженно дернулись, но затем он решился: если он будет откровенен, может, Арс последует его примеру, и строить разговор станет ещё проще, — По тебе видно, что ты не впервые с этим сталкиваешься, — в конце усмехнулся Арс, не отрывая взгляда от дороги, его голос был мягким и ровным, тем самым давая понять, что он не давит, а просто спрашивает. Антон повернул голову к окну. Солнце заливало дорогу золотым светом, звуки проезжающих машин смешивались с лёгким шумом ветра. Всё вокруг казалось тёплым и живым, и это немного успокаивало даже самые болезненные воспоминания. — Ты прав, — сказал он, улыбаясь самому себе, погружаясь в воспоминание. — Мама часто брала меня с собой на работу, когда я был маленьким. Он вдохнул аромат какого-то свежего ароматизатора, смешанного с запахом кофе и парфюма Арсения, который отчетливо въелся в салон автомобиля, и на миг закрыл глаза. В этих мелочах было ощущение комфорта, которого так часто не хватало Шасту по жизни. — Она была полицейским, — добавил Антон, возвращая взгляд к Арсению, который лишь слегка поднял брови, заметив странную смесь гордости и лёгкой грусти в голосе Шаста. — Она брала тебя на места преступления, когда ты был ребёнком? — осторожно спросил Арс. Антон слегка усмехнулся, нервно поправляя кольцо на пальце. — Если ты не заметил, любопытности мне не занимать, — Арсений едва сдержал лёгкий смешок, прикрыв рот рукой, чтобы не разрушить магию момента. Для Антона этот редкий смех был словно мелодия — тихая, но настолько красивая, что от неё хотелось замереть. Антон поймал себя на том, что невольно улыбается в ответ. Он хотел рассмотреть каждую черту лица Арсения в этом свете: как солнечные лучи играют на ресницах, как тёплый ветер, через приоткрытое водительское окно, слегка колышет волосы. Этот миг был простым, но живым — и в нём не было ни страха, ни опасности, только странная, тихая гармония между ними. — Ты всегда хотел стать детективом? — Арсений сам не до конца понимал, зачем спросил. Вопрос вырвался почти случайно, но на самом деле он просто отчаянно цеплялся за разговор. Ему было важно, чтобы он продолжался — плавно, неспешно, как дыхание. Лишь бы пауза не повисла между ними. Лишь бы парень рядом не замолчал и не отвернулся, не спрятал эту свою открытую, светлую улыбку, от которой внутри становилось странно тепло. Антон тихо усмехнулся, сверкнув глазами. — Сначала я хотел стать патологоанатомом, — начал он серьёзным тоном, но уголки губ предательски дрогнули. — Меня всегда тянуло ко всякому такому.. загадочному. Разбираться, докапываться до сути. Но потом я честно признал: руки у меня растут скорее из жопы, чем из плеч. Так что пришлось отказаться от идеи резать людей ради науки, — Шаст рассмеялся негромко, и в этом смехе не было ни тени стеснения — только самоирония. Глаза у него блеснули живо, искренне. — В итоге остановился на детективе, — Арсений невольно улыбнулся, но молчал, внимательно слушая. — Ты уже знаешь, что в университет меня пропихнул Юра, — продолжил Антон чуть тише. — Благодаря своим связям. И всё потому, что я не сдавал ЕГЭ, — он сказал это легко, но на секунду отвёл взгляд. — Так вышло, что как раз в период сдачи всё… — Антон на мгновение замялся, подбирая слова. — Всё перевернулось. Это был переломный момент, и я тогда многое потерял и многое понял. Экзамены стали последним, о чём я думал. Я их упустил. Потом переезд в этот город, пришлось работать — чтобы как-то выживать. И вот тогда нарисовался Юра. Он.. оказался в нужное время рядом и очень помог мне. Иногда даже слишком активно помогал, — Антон криво усмехнулся. — Но, знаешь, мне правда повезло с ним в каком-то плане. Улыбка его стала другой — тонкой, чуть грустной. В ней чувствовалась благодарность, смешанная с разочарованием. Воспоминания о начале — лёгком, почти светлом. И о том, что теперь они готовы ножами друг в друга кидаться. — Ты довольно откровенный, — тихо заметил Арсений. Попов быстро заметил, как Антон нервно перебирает кольца на пальцах. Металл тихо постукивал друг о друга — единственный звук в короткой паузе. В этом движении читалось волнение, которое тот старательно прятал за улыбкой. — Ты много спрашиваешь, — спокойно ответил Антон. Но в его голосе не было упрёка. Только констатация факта. Шаст поднял глаза и улыбнулся — мягко, почти ободряюще. — Можешь спрашивать что угодно. Я же обещал тебе не врать. И я держу слово, — эти слова прозвучали серьёзнее, чем всё остальное. Не как шутка, а как обещание, которое он не собирается нарушать. В груди Арсения что-то тихо щёлкнуло. Словно замок, который долго не поддавался, вдруг повернулся сам собой. Открытость Антона не казалась наигранной — в ней были шероховатости, паузы, неловкие признания. Но именно это делало её настоящей. Антон чуть наклонился вперёд, осторожно, почти несмело, стараясь поймать взгляд детектива, который сосредоточен на дороге. — Ты тоже можешь со мной поговорить, если захочешь, — произнёс Антон тише. — Я очень хороший слушатель, честно. Я умею молчать, когда нужно, даже если по мне это не заметно. Голубые глаза Арсения потемнели, стали глубже, серьёзнее. В них мелькнуло что-то хрупкое — сомнение, благодарность, может быть, даже надежда. — Спасибо, — хрипло произнёс он почти шёпотом. Антон не совсем понял, за что именно — за предложение? За честность? За то, что просто сидит рядом? Но он коротко кивнул, принимая это «спасибо» без расспросов. И увидел краем глаза, что Арс это уловил — заметил и немного расслабился. После этого Шастун откинулся на сиденье, глубоко вдохнул и перевёл взгляд в окно. За стеклом медленно начали появляться какие-то дома, а значит они почти подъехали. Между ними не было неловкости, только тихое, тёплое понимание и ощущение, что этот разговор — лишь начало чего-то большего. Доехав до точки назначения, Антон первым вышел из машины. Дверца тихо хлопнула за его спиной, и в ту же секунду его встретило прохладное дуновение ветра. Оно было неожиданно мягким, почти ласковым, и Антон невольно прикрыл глаза, позволяя этому короткому мгновению свежести коснуться лица. По коже пробежали мурашки, и он чуть поморщился — не от холода, а от странного, почти болезненного удовольствия. Однако стоило ему оглядеться, как это ощущение исчезло. Место выглядело.. неправильно. Слишком тихо. Слишком глухо. Вокруг действительно было много зелени — деревья плотной стеной обрамляли территорию, кусты тянулись вдоль дорожек, трава казалась слишком аккуратной, слишком ухоженной. Но за высоким тёмным забором всё это теряло живость. Зелень не спасала — она лишь подчёркивала мрачность происходящего. А здание крематория, массивное, тяжёлое, с тёмными окнами, казалось чужим и холодным. Оно не просто стояло — оно нависало и давило на и так не до конца окрепшую психику парня. Фасад был строгим, почти безликим. Никаких лишних деталей, никаких попыток смягчить впечатление. Только тёмные стены и ощущение, что внутри всегда немного холоднее, чем снаружи. Антону стало не по себе. Он сунул руки в карманы, будто пытаясь за что-то зацепиться — за привычную уверенность, за привычный сарказм, который сейчас почему-то не спешил приходить на помощь. Грудь сдавило лёгкое, почти незаметное напряжение. Он дождался, пока из машины выйдет Арсений. Тот появился спокойно, будто происходящее его совсем не тревожило. Лишь едва заметная пауза перед тем, как он закрыл дверь, выдавала внутреннее сомнение. Антон мельком взглянул на него и сразу понял — Арсу тоже не по душе эта авантюра. Просто он умел держать лицо. Умел скрывать своё отношение под тонким слоем невозмутимости. Без лишних слов Арсений снял пиджак и аккуратно закинул его на водительское сиденье, закрывая за собой машину. Попов остался в облегающей белой рубашке, ткань которой подчёркивала чёткую линию плеч и подтянутость фигуры. Движения были спокойными, выверенными — почти демонстративно уверенными. Антон невольно задержал взгляд на несколько секунд дольше, чем следовало. Он быстро отвёл глаза, будто поймал себя на чём-то запретном, и чуть сильнее сжал пальцы в карманах. — Ну что, — произнёс Арсений ровным голосом, будто они приехали не к крематорию, а в обычный офис. — Пойдём? — В его тоне не было страха. Только собранность. Антон кивнул, стараясь вернуть себе привычную лёгкость. Но где-то глубоко внутри всё равно оставалось это странное ощущение — будто они стоят на пороге не просто здания, а чего-то гораздо более тяжёлого и отступать уже поздно. — У тебя ведь два пистолета, верно? — вдруг спросил Антон, стараясь отвлечься разговором от навязчивых мыслей, которые всё плотнее сжимали голову, не отпуская вновь напрягшегося парня. Они прошли мимо скрипучей калитки — звук ржавых петель неприятно полоснул по слуху — и двинулись по узкой тропинке, ведущей к зданию. С каждым шагом крематорий становился ближе, темнее, массивнее. И вместе с этим натягивались струны нервов — тонко, до звона. Казалось, ещё немного — и лопнут. — Да, — спокойно подтвердил Арсений. В его голосе прозвучало лёгкое недоумение, смешанное с интересом. — Как ты узнал? При Антоне он доставал лишь один пистолет — из кобуры на поясе. Тот и так угадывался под пиджаком, а сейчас и вовсе был на виду, потому что пиджак Арсений решил оставить в машине. Второго пистолета видно не было. Антон лишь пожал плечами, не сбавляя шага. — По твоей походке. Одна нога оставляет более тяжёлый след. Ты слегка переносишь вес влево, будто компенсируешь дополнительную нагрузку, — Арсений искоса посмотрел на него, уголок губ чуть дрогнул. — И долго ты рассматривал мою походку? Вопрос прозвучал почти лениво, но в нём скользнула насмешка. Антон на секунду замялся. Да, он смотрел на чужую походку. Но не из личной прихоти — просто по привычке анализировал. Наблюдать, считывать, замечать детали было почти рефлексом. — Зачем тебе второй пистолет на ноге? В какой ситуации тебе будет удобно его быстро вытащить? — парень намеренно сменил тему, чтобы уйти от неловкости. Арсений чуть серьёзнее посмотрел вперёд, на тёмный фасад. — Никогда не знаешь, в каком положении можешь оказаться в лапах у преступников, — произнёс он ровно. — Иногда руки заняты. Иногда тебя прижимают к полу. Иногда основной ствол выбивают первым. Запасной — это шанс, — Попов перевёл взгляд на Антона. — У тебя вообще нет оружия. И ты чувствуешь себя в безопасности? Антон тихо усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Я никогда не чувствую себя в безопасности, — негромко сказал он, пару раз моргнув, будто прогоняя что-то изнутри. — И вряд ли пистолет способен справиться с моей тревожностью, — на мгновение между ними повисла тишина — плотная, вязкая. — Но можешь за меня не волноваться, — добавил он чуть живее, поворачивая голову к Арсению. — Я предпочитаю решать конфликты словами. Шастун заметил, как мужчина слегка нахмурился. Арсений покачал головой. — Волнение за тебя — это теперь девяносто девять процентов моего дня, — сказал он вдруг, немного устало, но без раздражения. Слова повисли в воздухе тяжелее, чем ожидалось. А затем он добавил, уже с оттенком иронии: — Ты раскрасил нос нашему практиканту. И этот человек говорит мне про решение конфликтов словами? Напоминание о Березине заставило Антона поморщиться. Щёки едва заметно потеплели — то ли от раздражения, то ли от стыда. — Он сам напросился, — пробормотал Шаст и ускорил шаг, будто пытаясь физически уйти от темы. Гравий под ногами заскрипел громче. Попов слегка улыбнулся, наблюдая за такой реакцией на свои слова и без слов последовал за ним, сокращая расстояние. Крематорий теперь возвышался совсем близко. Тёмные окна смотрели на них пусто и безжизненно. Ветер усилился, шевеля кроны деревьев и волосы двух человек, которые подошли к дверям здания. На входе их встретила девушка — очень милая. Даже слишком. Согласно документам, именно она числилась владелицей крематория. И, судя по тому, с какой готовностью она распахнула перед ними двери, Лазарев действительно заранее всё уладил: стоило ему написать, как она любезно согласилась провести экскурсию и рассказать «абсолютно всё». Среднего роста блондинка, хрупкая, почти воздушная. Светлые волосы аккуратно уложены, макияж безупречный, белые зубы сверкают в широкой улыбке. Улыбке, которая не сходила с её лица ни на секунду. И только глаза — быстрые, слишком подвижные — выдавали нервозность. Они то и дело перескакивали с одного на другого, будто девушка боялась упустить хоть малейшую реакцию. Она была активной, жизнерадостной и говорливой. Слишком. Арсений, вымотаный этим днём, на секунду даже растерялся от потока слов. Девушка щебетала без остановки — про историю здания, про новейшее оборудование, про высокий уровень сервиса и индивидуальный подход к каждой семье. Казалось, если её не остановить, она с таким же энтузиазмом начнёт перечислять состав чистящих средств для пола. Антону она не понравилась сразу. Слишком выверенные интонации. Слишком отточенные жесты. Слишком натянутая улыбка. Всё это выглядело как хорошо отрепетированная роль. А Антон, как искусный лжец, прекрасно чувствовал фальшь. Он знал, как звучит настоящая искренность — и как звучит её имитация. Они прошли по всем помещениям: технические комнаты, залы ожидания, служебные коридоры. Всё выглядело аккуратно, стерильно, почти образцово. Ни пылинки, ни лишней бумаги, достаточно чисто, возможно с перебором. Экскурсия закончилась в прощальном зале. Там пахло сыростью — едва уловимо, но настойчиво. Стены и мебель были выполнены из тёмного дуба. Тяжёлые панели, массивные кресла, строгая отделка. Атмосфера мрачная, давящая. Её пытались смягчить тёплым светом камина, который, судя по яркому пламени, растопили заранее — к их приезду. Они готовились. Антон это понял сразу. Если здесь и было что-то, способное их заинтересовать, то теперь этого уже нет. Всё вычищено, проверено и перепроверено, судя по активности хозяйки, даже дважды. Оставлена лишь аккуратная картинка для полиции. Он скривил губы, едва заметно. Отойдя в сторону, Антон стал рассматривать картины на стенах — пейзажи в тяжёлых рамах, спокойные, почти умиротворяющие. Вполуха он слушал, как девушка продолжает щебетать, уже обращаясь к Арсению. Она рассказывала про документацию, договоры с ритуальными службами, порядок передачи тел. Она буквально заваливала его бумагами. Арсений стоял с сосредоточенным видом, изучая протянутые документы. По его выражению лица можно было подумать, что именно ради этих бумаг он и приехал. Что это — цель. Но Антон уловил мимолётную скуку, вспыхнувшую в его глазах на секунду. Почти незаметно, но не для Шаста. Попову тоже не нравился этот напор. Арс слегка покусавал нижнюю губу переодически кивая и быстро пробегая глазами по документам, не вдаваясь в суть. Девушка не давала ему вставить ни слова, перебивала сама себя, торопилась, словно боялась паузы. А пауза — это всегда шанс задать неудобный вопрос. Наконец Арсений с лёгкой, выверенной улыбкой — той самой, напыщенно-вежливой — мягко прервал её поток речи. Поблагодарил за сотрудничество. Заверил, что они ценят открытость. И, словно между прочим, задал вопросы. Про Смирнова, про день его кремации, про то, кто именно дежурил. Девушка замялась всего на секунду. Потом быстро пролистала журнал с записями. Слишком быстро, потом ещё раз — медленнее. Ноготь чуть дрогнул на странице. С неохотой, не с первого раза, но она всё-таки назвала имена: танатопрактика, охранников, священника, администратора смены — всех, кто теоретически мог взаимодействовать с телом. Для этого Арсу понадобилось включить всё свои природное обояния, заставив Шаста лишь хмыкнуть. Арсений быстро переслал полученную информацию Лазареву, задержав взгляд на экране всего на секунду дольше необходимого, будто мысленно уже прокручивал возможные варианты развития событий. Затем он убрал телефон в карман чёрных брюк и поднял глаза на девушку. Улыбка на его лице стала мягче — той самой служебной, почти безупречной, вежливой, спокойной, располагающей. Он поблагодарил её за сотрудничество, отметил, насколько «полезной» оказалась экскурсия, и задал ещё пару уточняющих вопросов — уже неформально, словно между прочим. Девушка отвечала быстро, чуть сбивчиво, стараясь удержать прежний тон, но в голосе всё чаще проскальзывала усталость. Поток её энергии начал давать трещину. Арсений кивнул, словно удовлетворённый, и сделал шаг в сторону выхода. Проходя мимо Антона, он едва заметно коснулся его локтя — лёгкое, короткое прикосновение, но в нём было больше смысла, чем в десятке слов. Пора идти. От этого касания по коже Антона пробежал импульс — внезапный, горячий, почти болезненный. Он замер на долю секунды, будто организм отреагировал быстрее разума, затем выдохнул и собрался. Взгляд снова стал спокойным, внимательным. — Спасибо за уделённое время, — произнёс Шаст, обращаясь к владелице. Та снова улыбнулась — широко, почти идеально. Но теперь Антон отчётливо видел: улыбка держится усилием. В глазах мелькнуло облегчение. Или тревога. Возможно, и то и другое. Они направились к выходу. Тёмный коридор показался ещё длиннее, чем по пути сюда. Шаги глухо отдавались по полу. Каменный холод стен будто провожал их молчаливым взглядом. Когда дверь за их спинами закрылась, Антон вдохнул глубже, чем прежде. Воздух снаружи показался живым — пусть прохладным, но настоящим. Сдержав порыв расправить плечи и потянуться, чтобы хоть немного снять стянувшее тело напряжение, он заставил себя сохранить внешнюю невозмутимость. И только теперь позволил себе тихо произнести: — Они нас ждали, — в его голосе не было сомнения, только констатация факта. — Я заметил, — фыркнул Арсений, чуть поморщив нос. Это движение было таким быстрым и непроизвольным, что Антон слегка улыбнулся кончиками губ. Умиление накрыло его неожиданно — тёплое, почти нежное. И тут же он мысленно одёрнул себя. Он серьёзно умиляется мимике взрослого мужчины. Взрослого мужчины с проблемами с доверием, с вспышками агрессией и привычкой всё держать под контролем. Он окончательно ёбнулся. — Именно поэтому я ненавижу, когда о визите полиции предупреждают заранее, — продолжил Арсений уже спокойнее. — Но по-другому нам бы вряд ли показали список сотрудников, которые дежурили в тот день. Они как раз дошли до машины. Арсений открыл дверь, и в этот момент небо над ними вспыхнуло особенно ярко. Закат переливался малиновыми оттенками, плавно переходящими в густой тёмно-синий. С каждой секундой краски становились глубже, насыщеннее, будто небо медленно растворялось в сумерках. Антон на мгновение завис, разглядывая это зрелище. В груди что-то отозвалось почти детским восторгом — несмотря на тяжесть разговора, несмотря на крематорий за спиной. Он всегда радовался закатам так, словно видел их впервые. Прежде чем сесть в машину, Антон всё же обернулся к Арсению. — Зато мы узнали нужную информацию, да? — спросил он с непривычной для себя неуверенностью. Шаст заглянул в его глаза — ярко-голубые, холодные, но сейчас слегка уставшие. — Вроде того, — ответил Арсений. Он опёрся одной рукой о крышу машины, другой медленно разминал виски, будто пытался физически разогнать мысли. — Посмотрим, кто в теории мог иметь доступ к телу Смирнова. И главное — зачем кому-то понадобилось отрезать ему руку, чтобы потом… — он коротко выдохнул, — наследить ею на месте преступления именно тогда и именно в тот день. Всё равно пазл слабо склеивается, — детектив говорил сухо, почти деловито, но напряжение в голосе никуда не делось. Антон молча смотрел на него. В его зелёных глазах мелькнуло сочувствие — тихое, не выставленное напоказ. Он видел, как Арсений устал. Видел, как тот продолжает держаться. — Я довезу тебя домой, — уверенно сказал Попов, словно это не обсуждается, — он закрыл дверь за Шастуном, который уже успел сесть на сиденье и пристегнул ремень безопасности. Арс обошёл и сел на водительское сиденье, в последний раз кидая взгляд на здание. Машина мягко щёлкнула замком, отсекая их от холодного воздуха и от тёмного здания позади.