Я (не) в порядке

В сотый раз протирая уже и без того идеально чистые бокалы, Антон то и дело бросал взгляд на вход в кафе. Он делал вид, что занят работой, но руки двигались машинально, а мысли упрямо возвращались к дверям, за которыми вот-вот должен был появиться он. Каждое тихое звяканье колокольчика заставляло сердце пропускать удар, а затем разочарованно сжиматься, когда входил кто-то другой. В тот момент, когда Шастун только сбежал в этот город, всё казалось хаотичным и нестабильным: чужие улицы, временное жильё у Стрельцова, тревожное ощущение, что он здесь никому не нужен. Устроиться официантом в это кафе тогда стало почти спасением — регулярные ритмы смен, запах кофе и разговоры посетителей помогали морально держаться на плаву. И вот теперь, спустя всего пару месяцев после того сумбурного переезда, жизнь неожиданно подкинула ему встречу, к которой он оказался совсем не готов. Юра. Человек, который совсем недавно помог ему поступить в университет МВД благодаря своим связям, поддержал в нужный момент и с тех пор не исчез из его жизни. Более того — он слишком явно, слишком настойчиво и даже иногда с перегибом пытался привлечь его внимание. Для Шастуна это было в новинку и даже немного пугало: мысль о том, что он может нравиться кому-то не просто как знакомый или благодарный клиент, а как возможный партнёр, казалась непривычной и хрупкой. И сейчас Антон ждал Юру, чтобы пойти с ним на импровизированное свидание — без чёткого плана, без лишних слов, но с внутренним волнением, которое никак не удавалось унять. Он украдкой поправил фартук, глубоко вздохнул и снова посмотрел на дверь. Где-то в зале Лёва, как администратор, увлечённо объяснял что-то одному из официантов, имя которого Шастун благополучно забыл. Всё его внимание было приковано ко входу, к ожиданию одного человека, который мог стать началом чего-то нового. Спустя пять минут, которые тянулись мучительно долго и казались настоящей вечностью, входная дверь наконец открылась. В кафе зашёл Берёза, придерживая рукой круглые очки и одновременно встряхивая головой, приводя в порядок свою привычно идеально уложенную кудрявую укладку. Он выглядел слегка растерянным, но улыбка, мелькнувшая на его лице, была такой живой и блестела уверенностью — та самая, из-за которой Антон перестал слышать всё вокруг. Увидев Березина, Шастун мгновенно бросил протирать посуду, даже не удосужившись поставить бокал на место. Он выскочил из-за стойки и почти бегом направился навстречу Юре, с разгона заключая его в объятия и едва не сбив его с ног. В этом движении было слишком много эмоций — радости, облегчения, волнения — и слишком мало осторожности. В дальнейшем Антон пожалеет о том, что вообще начал доверять этому человеку из-за его напыщенной доброты. Лёва тут же наградил Шаста осуждающим взглядом. Он и так с трудом уговорил начальство взять Шастуна на работу, а теперь ему приходилось наблюдать, как этот подросток с чувствами, выкрученными на максимум, ведёт себя так, будто у него нет обязательств перед ним и работой. Однако Лев терпит, так как после всего, что произошло с парнем, ему хотелось помочь, поэтому сейчас, Лёва лишь поджимает губы и смотрит Шасту в след. Антон же, будто почувствовав этот взгляд, только озорно подмигнул Стрельцову, словно не испытывая ни малейшего раскаяния. В следующую секунду Шастун уже тянул Березина к выходу, и они быстро исчезли за дверью кафе — так стремительно, словно Антона здесь и не было вовсе. Лёва остался стоять рядом с барной стойкой, тяжело вздыхая и надеясь лишь на одно: что со временем парень всё-таки придёт в себя, а его эмоции начнут звучать чуть тише. Антон резко ударился головой о стекло машины, и боль моментально пробежала по виску. Он тихо застонал, потёр место ушиба и с раздражением перевёл взгляд на полицейскую за рулём. Брюнетка с высоким конским хвостом, низкого роста, с глазами цвета утреннего льда — голубыми и цепкими, будто каждый её мимолетный взгляд мог просверлить кого-то насквозь. Эти глаза, казалось, были наследием всей семьи Поповых, одинаково внимательные, настороженные и слегка безжалостные. Внешне она была почти точной копией Арсения в миниатюрном женском варианте, только более собранной, сдержанной и спокойной, без бурь и вспышек, которые всегда читались в выражении лица и действиях Арсения. Она управляла машиной легко и уверенно и каждая мелочь в её мимике говорила о раздражении. Скорее всего, девушка сейчас жалела, что сама не дала в нос Березину, ведь он непрерывно выливал на неё потоки своего возмущения. И в этот момент Антон вдруг особенно остро осознал, насколько иронично выглядят его радужные воспоминания о человеке, который сейчас сидел на переднем сиденье, постоянно жалуясь девушке на Шастуна. Словно это не он несколькими минутами ранее пытался вновь "разжечь" угасшие чувства Шаста к себе, как будто это он здесь жертва. Сцена казалась одновременно смешной и горькой: человек, уверенный в своём влиянии, в своём обаянии, никак не понимающий, что всё это теперь не имеет никакого значения. Березин явно не догадывался, что никаких чувств, кроме раздражения, больше нет. Совсем. Его куда сильнее сейчас заводил первый встречный с небесными глазами и проблемами с гневом, чем человек, уверенный, что чужое тело и внимание можно купить — деньгами, правильными словами и красивыми глазами. Этот новый интерес, такой яркий, живой и непредсказуемый, вызывал сильнее эмоции, чем любое прошлое притяжение к Березину, это пугало и удивляло одновременно. Антон невольно поджал губы, и взгляд снова скользнул в окно, к серым улицам. Мысли снова, против воли, потянули его назад — туда, где всё окончательно сломалось, к воспоминанию, в котором их отношения безвозвратно разрушились. Там, в тех мгновениях, когда доверие и привязанность исчезли, когда слова и действия перестали действовать на Шаста и оставили незаживающую рану. В квартире Берёзы спокойно. Слишком спокойно — так, что это почти убаюкивает. Свет мягкий, тёплый; в комнате пахнет чем-то нейтральным, домашним. Антон сидит рядом с Березеным, ощущая под собой мягкий большой диван, слушает голос Юры вполуха и кивает в нужных местах. Всё выглядит нормально, обыденно, будто так и должно быть. Он только стал совершеннолетним, и это ощущение «можно» всё ещё путается в голове с «нужно». Юра рядом, улыбается, наклоняется чуть ближе — в этом нет ничего резкого. Его ладонь касается плеча Антона почти случайно, будто между делом. Антон напрягается, но списывает это на собственную скованность. Он не хочет портить момент, не хочет выглядеть неблагодарным или странным. Всё ведь спокойно. Всё под контролем. Поцелуй начинается мягко, почти неловко. Антон отвечает осторожно, пробуя это ощущение, привыкая к чужому дыханию слишком близко. Сердце бьётся чуть быстрее, но он всё ещё убеждает себя, что это нормально. Что так бывает. Что он просто волнуется. Но поцелуй затягивается, становится настойчивее. Чужие руки задерживаются дольше, чем нужно. Антон пробует отстраниться — не резко, аккуратно, почти незаметно. Юра этого будто не замечает или делает вид, что не замечает. Когда его валят на кровать, спокойствие даёт первую трещину. Матрас прогибается, потолок на секунду расплывается перед глазами. Антон моргает, делает вдох, стараясь сохранить ровный голос. — Подожди… — говорит он, сначала тихо. Потом чуть громче, — Остановись на секунду. Слова звучат ровно, почти спокойно. Настолько спокойно, что на секунду кажется — всё ещё можно вернуть назад. И действительно, Березин замирает. Всего на мгновение. Его лицо расплывается в недоумении, взгляд мутный, требующий объяснений, будто Антон только что нарушил негласное правило. — Я не хочу. Не сейчас, прошу, — Антон говорит тихо, выверенно. Голос подчинён привычке держаться — выработанной годами, когда любое "нет" приходилось произносить без дрожи. Только внутри всё уже начинает трещать и разламываться от подступающего страха. — Но ты должен, — грубо отвечает Юра. Он сжимает его кисть, сильно, до болезненной вспышки, до ощущения, что на коже точно останется синяк. Антон вздрагивает, дыхание сбивается. — Время платить, — продолжает Берёза почти буднично, наклоняясь ниже. — Не переживай, я буду аккуратен. Тебе понравится. Эти слова падают тяжело, глухо, как крышка, захлопывающаяся над головой. Антон открывает рот, чтобы возразить, но не успевает. Юра накрывает его губы поцелуем — жёстким, навязчивым, не оставляющим пространства для выбора. В этом поцелуе нет желания, только власть. Только право, которое Антону пытаются навязать. Паника накрывает резко. Дыхание рвётся, грудь сдавливает так, будто воздух закончился. В голове одновременно проносятся миллионы мыслей разной степени тяжести. И единственное решение, которое пришло ему в голову, — это играть. Играть любовь и страсть: обхватить парня за плечи, податься чуть вперёд, отвечая на их первый и последний поцелуй, в надежде, что хватка на бедрах чуть ослабнет, а глаза смогут судорожно отыскать помощь. Взгляд мечется — беспорядочно, отчаянно. Мысли цепляются за края реальности, за любой якорь. Небольшая прикроватная тумбочка, мягкий свет лампы освещает что-то крупное и блестящие рядом. Ваза. Антон тянется к ней одной рукой, второй зарываясь в чужие кудри, почти не думая — сквозь боль, сквозь дрожь в руках. Пальцы соскальзывают, не слушаются, но он заставляет себя. Заставляет, потому что иначе — конец. Не физический, гораздо хуже. Удар получается неловким, резким, полным страха. Глухой звук разрывает комнату, словно щёлкает выключатель. Юра отшатывается, ругается — хватка исчезает. Антон не думает, он вскакивает, спотыкается, но продолжает бежать к двери. Сердце колотится где-то в горле, в ушах звенит. Он захлопывает дверь за собой и только когда спускается на несколько этажей вниз — останавливается. Лестничная клетка встречает его холодом и эхом собственного дыхания. Конечности трясутся так, что он едва может удержаться на ногах. В запястье пульсирует боль, но она ничто по сравнению с тем пустым провалом внутри, где ещё минуту назад было ощущение счастья. Всё произошло слишком быстро. Антон поворачивается к стене, прижимается к ней лбом и закрывает глаза. Всё в порядке. Ничего не было. Он открывает глаза, позволяя себе один короткий, дрожащий вдох — первый с того момента, как тишина обернулась страхом. Антон несколько раз моргнул, словно пытаясь стряхнуть с глаз липкую пелену. Картинка возвращалась медленно, рывками, будто мир не спешил впускать его обратно. Он уставился на собственные руки — бледные, напряжённые — и машинально сжал запястье другой ладонью, будто там всё ещё оставался след. Боль, давление, чужая хватка. Ничего сейчас не было. Кожа в том месте была абсолютно чистая, но тело упрямо помнило. Он задержал дыхание, пытаясь убедить себя, что всё позади. Что это просто остаточное. Просто память, которая слишком громко и часто в последнее время отзывается. Пальцы дрогнули, и Антон усилием воли заставил себя разжать руку. Голос вырвал его из этого полупрозрачного состояния не сразу — сначала он просто скользнул где-то рядом, а после усилился. — Антон, — Шаст вздрогнул, пытаясь вернуться из воспоминаний в реальность. — А? — растерянно выдохнул он, наконец окончательно оставив свое запястье в покое и поднимая взгляд. Полицейская всё так же вела машину — уверенно, спокойно, будто дорога требовала от неё куда больше внимания, чем разговор. Руки на руле были расслаблены, взгляд сосредоточен на трассе, но голос — вопреки всему — внимательный и неуверенный. — Ты так странно отреагировал на мою ксиву, — продолжила она, не поворачивая головы. — Тебе знакома моя фамилия? — вопрос прозвучал без нажима, но в нём чувствовалась осторожность — та самая профессиональная, и лёгкая нервозность, которой вначале не было заметно. Антон сглотнул, собирая мысли в одно целое. В голове всё ещё звенело, но он нашёл нужную точку опоры. — Вроде того, — ответил он после короткой паузы. — Я знаю вашего брата. Слова повисли в салоне машины, спокойные и значимые, и Антон сам не до конца понял, почему при их произнесении внутри что-то приятно растеклось, успокаивая взвинченного парня. — Конечно же, — тихо проговорила полицейская, сжав губы то ли от злости, то ли от усталости от двух парней в машине. Осознав, что диалог закончился, Антон вновь отвернулся к окну. Взгляд скользнул по мелькающим многоэтажкам — серым, одинаковым, с редкими огнями в окнах, будто чужие жизни проносились мимо, не задевая его. Машина ехала ровно, асфальт тихо шуршал под колёсами, убаюкивая и одновременно затягивая глубже в собственные мысли. Краем уха он улавливал голос Березина — тот что-то оживлённо рассказывал полицейской, смеялся, делал паузы, словно ждал реакции. Антон не вслушивался. Слова проходили мимо, не находя отклика, превращаясь в бессмысленный фон, такой же размытый, как отражения фонарей на стекле. Сознание медленно соскальзывало, и он снова проваливался в глубины воспоминаний — туда, где прошлое упрямо напоминало о себе, стоило лишь на секунду потерять концентрацию. Антон с остервенением вытирал тарелку, хотя та давно уже была чистой. Тряпка скользила по гладкой поверхности, пальцы сжимались сильнее, чем требовалось. Всего несколько месяцев назад он стоял здесь днём, украдкой поглядывая на вход, отсчитывая секунды до появления человека, который, как тогда казалось, помог ему выжить, удержаться, начать сначала. А на деле — лишь ловко воспользовался его доверчивостью, его слабостью, его потребностью быть нужным. От этой мысли Антона передёрнуло. В груди неприятно сжалось, словно кто-то провёл по нервам холодным лезвием. Он резко провёл ладонью по тарелке ещё раз, зло, почти с ненавистью, и поставил её в стопку громче, чем следовало. С самого утра он был тихим и мрачным, сильнее, чем обычно. Почти таким же, каким был в тот день, когда Лёва встречал его на вокзале после переезда в Питер: растерянным, закрытым, будто он только сегодня увидел весь мир. Лёва это заметил сразу и весь день ходил рядом, цеплялся за мелочи, спрашивал невзначай про его состояние, смотрел пристально, словно пытался рассмотреть трещины под кожей. — Всё нормально, — раз за разом отвечал Антон. — Я в порядке. Он произносил это автоматически, не задумываясь, словно выжжег эту фразу у себя на подкорке. Даже самому себе он повторял её чаще, чем нужно было. К концу смены кафе опустело. Воздух стал тише, гуще, в нём остался лишь запах кофе, моющего средства и усталости. Антон уже собирался убрать тряпку, когда входная дверь тихо открылась, звякнув колокольчиком. Он поднял взгляд — без особого интереса, скорее по привычке. И замер. На пороге стоял человек, которого он меньше всего ожидал увидеть. Спустя шесть месяцев после переезда Антона, после молчания, расстояний и несказанных слов, перед ним был Дэн. Волосы стали чуть длиннее, небрежнее, но в остальном он был всё тем же — аккуратным, собранным, слишком уверенным в себе. И взгляд… тот самый — серый, цепкий, с привычной хитринкой, будто он заранее знал, какое впечатление произведёт. Однако Антон сам не знал, что ему нужно чувствовать при виде этого человека. Он был обижен на Дэна лишь первые пару дней, а остальные месяца жалел, что друг не поехал с ним. Кто знает, если бы Красницкий был тут и присматривал за ним, произошло бы с Антоном то, что произошло? Антон резко мотает головой, отбрасывая тряпку в сторону. Он шагает к нему быстрым, ровным шагом — без радости, без злости, почти без эмоций. Шастун ничего не чувствовал и эта пустота его пугала сильнее, чем страшилки, которые Дэн когда-то ему рассказывал, сидя у заброшки. — Антон… — голос Дэна тихий, осторожный. — Что ты тут делаешь? — сухо отвечает Шастун, не вдаваясь в приветствия. — Я решил, что мы с тобой закончились на неправильной ноте. Я… хочу извиниться, — Дэн начинает, но замолкает, как только взгляд падает на запястье Антона. Там красуется синяк, круглый и явно оставленный чужой хваткой. — Тебя кто-то хватал? — осторожно, с заметной угрозой в голосе, произнёс Денис. Антон видит интерес в лице Дэна, слегка наклоняет голову вправо, прислушивается к тону, пытается скрыть внутреннее напряжение. Но на последнем вопросе сердце сжимается — он нервничает, пытаясь прикрыть последствия того вечера, чтобы никто не догадался, насколько глубоко это его задело. — Как ты узнал, что я здесь? — переводит тему Антон, чтобы удержать хоть часть контроля. — Лёва… То есть Лев. — Дэн слегка улыбается, немного смущённо. — Я нашёл его, он рассказал, что ты здесь, что у тебя есть отношения. Но… я так понимаю, что-то пошло не так. — Вроде того, — Антон грустно хмыкает, не зная, чего ожидать. Он готов был ко всему — к гневу, к упрёкам, к холодной отчуждённости, — но Дэн лишь молча протягивает ему лист бумаги со своим новым номером телефона. Всё происходит так быстро, что Антон едва успевает моргнуть. Дэн накидывает чёрное тонкое пальто, поворачивается и выходит из кафе. Его силуэт растворяется за дверью, оставляя Антона стоять на месте, с бумагой в руке и с ощущением лёгкого смятения внутри. Шастун медленно поворачивается к Лёве, в поисках ответов, но тот лишь неловко улыбается, смущённо прячась за дверью персонала. Пустой взгляд Антона блуждает по залу, он моргает, пытаясь осмыслить происходящее, и остаётся стоять среди столов, словно потерянный, посреди привычного, но уже чужого мира. — А то, как ты меня обманул тогда? — громче предыдущих слов произносит Березин с переднего сиденья, вновь вырывая Антона из пучины воспоминаний. — Это была правда! — резко отвечает Антон, давая о себе знать человеку, которого когда-то боготворил. — То, что от определённых поз в сексе могут рождаться уродливые дети? — с недоверием напоминает ему Юра, заставив Шастуна ухмыльнуться. — Да, это было доказано, — уже спокойнее отвечает Антон, ожидая реакции собеседника. — Кем было доказано? — раздраженно спрашивает Берёза. — Твоей мамой, — шипя сквозь стиснутые зубы, Шастун язвительно бросает ответ, едва заметно подаваясь вперёд и с ленивым удовольствием наблюдая за вскипающим, словно чайник, Юрой. — Заткнулись оба! — не выдержав, резко прикрикнула Алла, заставив двух парней в миг замолчать. Березин, лишь цокнул языком, но комментировать не стал. — Юра, я благодарен, за всё, что ты для меня сделал, но это не значит, что я обязан выслушивать всё то дерьмо, которое из тебя льётся, — искренне и тихо, но так, чтобы Берёза услышал, произносит Шаст. Оставив последнее слово за собой и не услышав впереди никакой реакции на свои слова, он вновь погрузился в пучину воспоминаний, возвращая взгляд на забитые машинами дороги. Тёмный вечер спустился на город, обволакивая парк тяжёлой тишиной. Один уличный фонарь, словно старый сторож, кое-как освещал изъеденную временем лавочку и вокруг него лениво мерцал свет, будто не мог решить, стоит ли светить дальше. Антон сидел на лавочке, руки глубоко засунуты в карманы, плечи чуть сгорблены, ноги были выпрямлены и аккуратно уложены одна поверх другой, взгляд направлен в пустоту, но в голове тревожное ожидание: он ждал единственного человека, который никогда не опаздывает. Тишину прерывал лишь редкий шелест листьев и лёгкий шорох ног по сухим тропинкам, когда в паре шагов выросла фигура человека. Он сел рядом, не произнёс ни слова и привычно закурил сигарету. Тлеющий конец то и дело бросал слабые отблески на лицо, подчёркивая брови и уголки губ. — Юра в больнице, — сказал Антон отстранённо, не поднимая головы и не глядя на собеседника. Его руки по-прежнему скрывались в карманах, будто там можно было спрятать не только пальцы, но и эмоции. — Слышал, — коротко, безэмоционально отозвался Дэн, выдыхая клубки дыма, которые медленно растекались в воздухе, исчезая в темноте. — Зачем? — невпопад спросил Антон, и вопрос прозвучал остро, как холодный ветер по щекам. Красницкий лишь ухмыльнулся, будто только сейчас понимая, зачем Шаст ему написал и попросил о встрече. — Зачем я вызвал скорую? Сам не знаю. Надо было оставить его там, захлёбываться кровью… — голос Дэна звучал ровно и холодно, не выражая ни капли сожаления о произошедшем. — Дэн, я серьёзно, — Антон сжал челюсти, и в тоне зазвенела сталь. Шастун наконец повернул голову на собеседника, направив на него уничтожающий взгляд, от которого Денис чуть было не закатил глаза. — Он сделал тебе больно, Антон, — ответил Дэн коротко, без оправданий, не пытаясь утаить ничего от внимательных зелёных глаз. — Ты тоже, — выдохнул Антон едва слышно, но достаточно ясно, чтобы слова повисли между ними тяжёлым грузом. Дэн глубоко вдохнул и начал говорить быстро, без возможности вставить даже слово, как будто каждое предложение он вызубрил наизусть: — Я знаю. Мне жаль, что не уследил за тобой и твоим состоянием. Я думал, что тебе алкоголь будет помогать так же, как и мне забыться, но я ошибался. Этого больше не повторится, обещаю: я больше не наврежу тебе. Мне хотелось бы, чтобы ты позволил восстановить наше общение. Я помогу тебе снять квартиру, останусь здесь, если тебе понадобится моя поддержка или чтобы то ни было, если ты этого захочешь, — сделав небольшую паузу он добавил, — Если ты скажешь мне уехать — я уеду. После этого монолога наступила пауза. Длинная, тянущаяся, словно вечность. Антон молчал, но в этом молчании было больше, чем просто тишина. Его губы дрогнули в подобии улыбки, глаза слегка сверкнули в отблеске фонаря, а руки по-прежнему лежали в карманах, сжимая ткань тёмной кофты. Шаст лишь тихо улыбался, как обычно бормоча себе под нос что-то непонятное, и почти автоматически вырвал чужую сигарету из рук Дэна, делая затяжку. — Я больше не пью, — сказал он наконец почти спокойно, но в этом простом утверждении чувствовались уверенность и спокойствие. — Как скажешь, — ответил Дэн, не споря, воспринимая эти слова как прощение. Закончив финальный эпизод саморефлексии, Антон словно вынырнул из глубины собственных мыслей. Машина плавно притормозила, и он понял, что они уже подъехали к отделу. Сердце неприятно сжалось, будто его поймали на чём-то слишком личном, словно он готов поменять правила игры и принять, что он зря тронул Березина, но подсознание подсказывало: одними словами Юра бы не остановился и случилось бы повторение истории, а может и хуже. Он медленно выпрямился на сиденье, провёл ладонями по бёдрам, будто стирая с себя остатки напряжения, затем нервно потянулся пальцами к шее, нащупывая под футболкой привычные очертания старых шрамов. Обычное движение — бессознательное, выдающее волнение сильнее любых слов. Взгляд сам собой метнулся в окно. На крыльце стоял Арсений. Он был в черной свободной рубашке и джинсах, опираясь на перила, чуть подавшись вперёд, с напряжённой широкой спиной и тем самым выражением лица, которое невозможно спутать ни с чем. Ожидание читалось в каждом жесте: в том, как он переодически, почти незаметно, переступал с ноги на ногу, как поднимал голову при каждом звуке подъезжающей машины. И Антону не нужно было гадать, кого именно он высматривал. Этот "кто-то" сейчас сидел за рулём — прямо перед носом у Шаста. Антон почувствовал, как пальцы расслабляются сами собой, напряжение, сковывавшее тело, медленно отступает. Он перевёл взгляд обратно к окну и позволил себе короткую, едва заметную улыбку — не посвящённую кому-то, а скорее самому себе. В груди поднялось спокойное, тёплое чувство, похожее на лёгкое ожидание, без тревоги и посторонних мыслей. Шастун машинально одёрнул рукав толстовки, пригладил ладонью ткань на рукаве – не потому что нервничал, а скорее из ведомой мысли привести себя в порядок. Движения были плавными, неторопливыми, будто он никуда не спешил и был готов к тому, что произойдёт дальше. Это напускное спокойствие Антон надел, словно очередную маску, роль, которую нужно сыграть. Ему не страшно, ему не больно, и он точно знает, что ударить Березина в нос было правильным и единственным решением. Взгляд снова скользнул к крыльцу — Арсений всё ещё стоял там, всё такой же сосредоточенный, и это почему-то казалось правильным. Алла заглушила машину, жестом показывая, что оба человека могут выходить. Антон спокойно выдохнул, опуская руки на колени, и поймал себя на мысли, что не хочет откладывать этот момент. Сейчас девушка расскажет Арсу про их драку, и Шасту придётся что-то отвечать, но это нужно проговорить в данный момент и разговора не избежать. Выйдя из небольшой патрульной машины, Антон неторопливо подошёл ближе к Попову. Он был одним из последних, кто оказался у крыльца, и лишь тогда поднял взгляд от собственных носков — прямо на голубые глаза, которые, казалось, вечно сверлили в нём дыры. Но сейчас это ощущалось особенно отчётливо, почти осязаемо. — Антон, ты в порядке? — привычным, почти безэмоциональным тоном спросил Арсений. И всё же этот холодный голос странно не совпадал с жестом: его рука легла на плечо Антона, чуть ниже ключицы — уверенно, но аккуратно, будто проверяя, здесь ли он, на месте ли или ещё не вернулся с пучины собственных грызущих его мыслей и воспоминаний. — Вы знакомы? — достаточно удивлённым тоном проговорила девушка, заставив Шастуна прервать разглядывание глаз Попова старшего и перевести свой недоуменный взгляд на девушку. Разве он не говорил об этом Алле в машине? Но не дав ему и рта открыть, Арсений ответил ей первым: — Вроде того. Ты его ударил? — с ноткой удивления спросил у Шастуна Попов, большим пальцем показывая на Березина у себя за спиной. — Напросился, — коротко отозвался Антон. В ответ на это Березин лишь показал Шасту средний палец и, развернувшись на пятках, быстрыми шагами, почти бегом, направился в сторону отдела. Скорее всего — в поисках медпункта, чтобы заменить салфетку у носа на вату и наконец получить нормальную медицинскую помощь. Антон же остался стоять на месте, ощущая тяжесть взгляда и тепло ладони на плече, и он так бы продолжил стоять, если бы не раздался голос Аллы. — Ты собираешься что-нибудь с этой ситуацией делать? Ты же у нас борец за справедливость, не так ли? — голос Аллы был нарочито спокойным, но каждое слово буквально брызгало ядом. Она точно знала, куда бить, и удар пришёлся ровно в цель. Лицо Арсения изменилось мгновенно: челюсть напряглась, взгляд стал ещё жёстче, холоднее. Рука, ещё секунду назад лежавшая на плече Антона, тут же исчезла, словно обожглась. Воздух между родственниками ощутимо потяжелел. — Алла, не начинай, — сквозь зубы, с трудом сдерживая раздражение, прошипел Арсений. В голосе смешались усталость и глухая горечь — та самая, что копится годами. — А что не так? — она сделала шаг вперёд, не отводя взгляда. — Здесь была драка. Виновные должны быть наказаны. Разве это не твой девиз по жизни? Или ты считаешь, что эта ситуация какая-то особенная? В её словах было столько презрения, что Антон невольно усомнился, что перед ним действительно брат и сестра. Они говорили не о его недодраке с Березиным — это было ясно. Речь шла о чём-то куда более глубоком, старом и болезненном. Шастун почувствовал себя лишним, случайным свидетелем чужого семейного конфликта, в который он попал по недоразумению. — Это другое, — Арсений резко выдохнул. — Здесь нет убийства, нет трупов. Это не моя юрисдикция, — слова звучали сухо, почти официально — попытка спрятаться за законом, за формулировками, чтобы не говорить о настоящих чувствах. Антон наблюдал за этой сценой отстранённо, словно листал учебник по физике: всё понятно, логично, но внутри — напряжение. Он знал, что стоило бы уйти, не слушать дальше, но любопытство и странное чувство причастности удерживали его на месте. — О да, — Алла горько усмехнулась. — Тебе же всегда важнее законы. Важнее, чем я. Чем вся наша семья! Так ведь? Ты только и делаешь, что думаешь о себе, — последние слова она произнесла громче, чем следовало, и резко развернулась, явно сдерживаясь, чтобы не отвесить братцу леща. — Чёрт… — выдохнул Арсений в пустоту. Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и потер переносицу, будто пытаясь стереть усталость вместе с этим разговором. Лишь после этого его взгляд зацепился за Антона — неловко переминающегося с носка на пятку, не знающего, куда деть себя и свои руки, оказавшегося слишком близко к чужой боли, чтобы остаться равнодушным. — А ты чего? Решил навесить на меня лишних проблем? Зачем ты вообще его трогал? — голос Арсения звучал устало, без привычной резкости. В нём было больше измотанности, чем раздражения, но имя Березина для Антона было как красная тряпка для быка. Эти вопросы не проясняли ситуацию — они лишь подливали масла в огонь. — Если тронул — значит заслужил, — сухо бросил Антон. Арсений многозначительно вздохнул, медленно, будто собирая терпение по кускам. — Не стоит выводить этого Березина из себя. Ты думаешь, почему он здесь практикуется? У него дядя — генерал. — Да хоть Папа Римский, — с раздражением огрызнулся Антон, чувствуя, как внутри начинает закипать злость. — Он больше не посмеет меня коснуться. Даже в своих снах. — Прекрати быть таким упрямым. Единственное, о чём я тебя прошу — не лезть на рожон. — Прекрати быть таким придурком, — слова сорвались сами, быстрее, чем Антон успел осмыслить, что именно говорит. Осознание пришло практически сразу, резкое и неприятное, но отступать было уже некуда. — Я бы ничего ему не сделал, если бы он не полез первым. И на моём месте ты поступил бы так же, — Шастун действительно так думал; за эти пару дней он успел сделать достаточно выводов: не один Попов умеет анализировать людей. — Он может написать заявление, — продолжал Арсений, словно не замечая, насколько болезненной становится тема. — И с его связями его точно примут в оборот. — Юра не напишет заявление… — с нервным смешком ответил Антон, пряча руки в карманы и качая головой. — Ты не можешь знать наверняка, — устало сказал Арсений. Он не заметил, как изменилось лицо Антона. То ли из-за собственной усталости, то ли из-за привычки держать дистанцию, то ли из-за данного Антону обещания, Арсений не стал анализировать — и именно этим, сам того не понимая, попал сразу по нескольким болезненным точкам. Слова звучали для Антона как слепые тычки — без злого умысла, но с болезненной точностью. — Я знаком с этим человеком больше трёх лет, — выпалил Антон, эмоции вырвались наружу. Он зажмурился и прижал кулак ко лбу, стараясь удержать внутри шквал чувств, которые давно копились и уж точно не предназначались для Арсения. — И я знаю, на что он способен, а на что — нет. — Вы были очень близки, возможно в отношениях? — вдруг понял Арсений, чуть прищурившись и внимательно изучая профиль парня, который упорно избегал зрительного контакта. — Он не сможет подать на меня заявление, — с горечью в голосе проговорил Антон, игнорируя догадку Арса, которая попала точно в цель, словно стрела. — Потому что у него кишка тонка. — сквозь зубы прошипел Антон и резко ушёл; он не должен быть здесь, не должен был этого говорить, а Арсений не должен был спрашивать. Всё произошло слишком быстро и слишком не вовремя. Антон почти бежал, буквально спасаясь от конфликта. В голове, как заезженная пластинка, крутились одни и те же слова: я в порядке, всё нормально, просто неудачный момент, это случайность, станет лучше. Он повторял их снова и снова, будто заклинание. Минуты через три, бег замедлился до шага. Дыхание выровнялось, плечи немного опустились. Антон упрямо не позволял себе возвращаться мыслями к только что произошедшей ссоре — знал, что если позволит, станет только хуже. Шаст просто шел домой в надежде, что сегодня ему удастся заснуть. *** Арсений вошел в уборную, закрыв дверь без хлопка, но с той усталой осторожностью, с какой закрывают что-то хрупкое и важное. Опершись ладонями о раковину, он склонился ниже, позволяя холодному свету лампы безжалостно высветить его лицо — напряжённое, побледневшее, словно чужое. Вода зашумела резко, почти агрессивно. Попов подставил руки под холодную струю, а потом плеснул водой в лицо, словно надеялся смыть не усталость, а слова — те самые, что попали точно в больное место, без промаха, без пощады. Капли стекали по коже, срывались с подбородка, падали в раковину, а вместе с ними уходила и показная выдержка. Он тяжело выдохнул, закрывая глаза, пытаясь вновь прийти в норму — здесь, где никто не увидит. Арсений задержал взгляд на собственном отражении, стиснул челюсть, будто собирая себя заново по осколкам. Взгляд особенно заострился на глазах: голубые, глубокие, как дно океана. Он ненавидел их всей душой. Даже один мимолётный взгляд в зеркало становился напоминанием о той самой ситуации, которую он изо всех сил старался забыть, вычеркнуть, похоронить где-то в глубине памяти. Но прошлое, словно жило собственной жизнью: люди, слова, случайные взгляды — всё, как назло, снова и снова возвращало его к тому моменту, раз за разом вскрывая старую рану. Несколько секунд тишины, холодной воды и одиночества, чтобы снова выпрямиться, взять себя в руки и выйти обратно, уже чуть более собранным, чем прежде. Вдруг Арс слышит, как дверь открывается, и, даже не оборачиваясь, Арс знает, кто зашел. Эту походку он узнал бы из сотни: неторопливую, чуть тяжёлую, с тем самым раздражающим шорохом ботинок по полу, за что Серёже время от времени доставалось от Поза. Этот звук давно стал узнаваемым, почти личным, и потому сомнений не осталось. Это был Серёжа. — Арс, давай поговорим? — закрыв кран и отряхнув руки от излишней воды, Арс медленно повернул голову к Матвиенко, оперевшись локтями о раковину. — О чём? — О Славе, — ответ оказывается очевидным, на что Арсений циклично кивает, понимая, что Сергей слышал весь их разговор на крыльце. — Ты хочешь обсудить это прямо сейчас? — Да, — просто отвечает Серёжа, засунув руки в карманы штанов. — Твоя сестра из-за него же тебя так дергает? — Моя семья всё ещё любит его, несмотря на то, что он сделал, — с напускным спокойствием озвучивает очевидную мысль Арс, продолжая избегать взглядом своё отражение в зеркале. — А ты? Ты его любишь? — аккуратно спрашивает Матвиенко, стараясь тщательно подбирать слова, чтобы лишний раз не задеть друга за живое. — Он мой старший брат. Я всю жизнь на него ровнялся, — невпопад отвечает Арсений зачёсывая чёлку назад всё ещё слегка влажной рукой. — Это «да» или «нет» ? — уточняет Сергей, чуть наклонив голову набок. — Это «я не знаю», — с тяжёлым вздохом произносит Арсений, чувствуя, как голова начинает слегка пульсировать от напряжения. — Абсолютно нормально, что они ко мне так относятся, я этого заслуживаю. — Не правда. Ты сделал всё по закону, — нахмурив брови, отвечает Сергей, чувствуя лёгкое дежавю. — Как ты не понимаешь, что в этом и вся проблема! В том, что я сделал всё по закону, — теряя терпение, прикрикивает Попов, тут же жалея об этом, начиная методично массировать виски. — Ты поймал его с поличным, Арс. Если бы твой брат был бы невиновен, его бы не посадили. Разве у него был плохой адвокат? — Нет, родители наняли одного из лучших, — Арсений облизывает пересохшие губы, стараясь немного контролировать свои эмоции. Получается плохо. — Видишь, значит, доказательства были неопровержимы. — Эти доказательства собирал я. На своего родного брата. Это неправильно, так думает общественность, так думаю я. Но я поступил так, как поступил, нельзя ничего вернуть назад. — А как же родители этой девушки, которую он изнасиловал и довёл до самоубийства? Как было бы им, если бы насильник их дочери гулял бы на свободе? Так было бы правильнее с моральной точки зрения? — Попов видел, как Матвиенко злился — это его больная тема, — Арс, если ты вдруг забыл, я был в этой ситуации, но с другой стороны. Опыт отстойный, не советую, — Арсений прикусил губу, стало неловко. Именно Матвиенко помог ему справиться с ситуацией, именно он посоветовал делать всё по закону. Его младшую сестру похитили, а когда её нашли, похитителя оставили на свободе, из-за чего девушка покончила с собой. Серёжа умолял его сделать правильный выбор, и Попов его сделал. — Извини, — быстро бросает Арс, стараясь быстро перевести тему, — Просто всё навалилось сразу, ещё это дело.. — Под словами «всё навалилось» ты имеешь в виду Антона? — увидев, как Матвиенко чуть расслабился, Попов и сам слегка отпустил ситуацию. — А что Антон? — Да ладно тебе, все в отделе видят, что у вас особые отношения, — делая акцент на слове «особые» , Сергей совсем расплылся в улыбке, заставив Арсения наконец выпрямиться и закатить глаза. — Он просто навязчивый подросток, — качая головой, устало произносит Попов, почему-то начиная улыбаться. — Мгм, продолжай себя в этом убеждать. Этот человек терпит твои взрывы эмоций — а это уже моё уважение, — похлопав по плечу друга, язвительно произносит Серёжа, направляясь к выходу из уборной. — Не всё так плохо. — Я знаю, что ты стараешься задерживаться, но будет ещё лучше, если я замечу того самого Арсения с шилом в одном месте и отсутствием инстинкта самосохранения, а не человека в затяжном запое. Всю оставшуюся ночь Арсений провёл в отделе, оставаясь на дежурстве вместе с одним-единственным сотрудником, который время от времени отвлекался на телефон и редкие проверки коридора. Бумаги ложились перед глазами одна за другой: протоколы, отчёты, сухие формулировки, в которых не было ни эмоций, ни ответов. Он механически перебирал листы, делал пометки, перечитывал одно и то же по нескольку раз, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось до физической тяжести в груди. Там было слишком тихо, слишком просторно для одиночества, слишком много воздуха для воспоминаний. Здесь же, в отделе, под ровный гул ламп и шорох бумаги, мысли удавалось держать в узде. Ночь тянулась медленно, почти вязко, давая ему редкую возможность обдумать дело как следует — без спешки, без чужих взглядов, разбирая произошедшее так же осторожно, как эти бесконечные папки, в надежде к утру хотя бы немного приблизиться к ответам или хотя бы к пониманию, что делать дальше. *** Антон с накопленной за день усталостью швыряет ключи на ближайшую тумбочку — они медленно соскальзывают с её края и падают за неё. Поджав губы, Шастун тихо проходит вглубь небольшой однокомнатной квартиры. Напротив входа в комнату располагалось окно, плотно зашторенное тяжёлыми шторами, не пропускавшими днём ни единого луча света. Слева, в углу, стояла узкая одноместная кровать — незаправленная, с помятой простынёй, словно с неё только что вставали. Стена рядом с кроватью была хаотично заклеена стикерами: они наслаивались друг на друга, а кривые, наспех выведенные буквы создавали ощущение беспорядочного потока мыслей. Справа, в противоположном углу, возвышался деревянный шкаф с дверцами, а рядом с ним — письменный стол. На нём особенно бросались в глаза три немытые кружки рядом с ноутбуком. Тут же лежали десятки книг, из которых торчали цветные стикеры, отмечая важные места, и всевозможная канцелярия. Для неё когда-то был куплен аккуратный органайзер, но теперь ручки и карандаши беспорядочно разбрелись по всему периметру стола, окончательно подчёркивая атмосферу небрежности того, кто здесь живет. Сделав несколько шагов вглубь комнаты, он невольно скользнул взглядом по часам на столе и с абсолютным равнодушием в глазах отметил, что уже довольно поздно. Мысль о сне показалась заманчивой и такой неуловимой, но если не получится уснуть по-настоящему, то можно хотя бы притвориться спящим, лежа в темноте и перебирая в голове навязчивые мысли. Они с пугающей регулярностью возвращались, то вгоняя его в холодный ужас, то заливая лицо жгучим румянцем, а порой умудряясь вызывать оба чувства одновременно, в зависимости от того, за что именно цеплялось сознание. Антон уже почти смирился с этим привычным сценарием, когда его взгляд вдруг, будто сам по себе, приковался к стоящему на столе ноутбуку. В глазах на мгновение вспыхнула искра жизни — тонкая, но заметная. Когда-нибудь это неуёмное любопытство доведёт его до самоубийства, но сейчас это яркое чувство, которое позволяло Шастуну чувствовать, что он всё ещё жив, победило усталость. Он резко опустился на стул с колёсиками, оттолкнулся ногами и подъехал ближе к столу, после чего, не раздумывая, включил ноутбук. Что-то смутило Шаста в реакции Аллы на его слова о её брате, и нужно было это как-то проверить. Открыв браузер, он встретился с белым светом экрана, и тот безжалостно высветил следы усталости на его лице. Парень медленно прищурился, словно пытаясь укрыться от этого холодного сияния, а на плечи незримо легла тяжесть долгого дня, тянущегося слишком долго, чтобы помнить, с чего он начался. Антон нервно постукивал пальцами по столу, глаза бегали от одного предмета к другому, перебирая в голове сотню разный мыслей, в итоге остановившись на одной. — Вроде того, — ответил он после короткой паузы. — Я знаю вашего брата. Слова повисли в салоне машины, спокойные и значимые, и Антон сам не до конца понял, почему при их произнесении внутри что-то приятно растеклось, успокаивая взвинченного парня. — Конечно же, — тихо проговорила полицейская, сжав губы то ли от злости, то ли от усталости от двух парней в машине. Сначала Антон подумал, что такая реакция была вызвана завистью со стороны младшей сестры. Всё же Арсений занимает более удобную должность в полиции, чем она, которая ездит на машине и следит за ситуацией в городе, как патрульная. Однако когда они подошли к Арсу, она была искренне удивлена, что онм знакомы. Всё это путалось в голове, но сейчас вдруг всплыла мысль, которая лежала на поверхности, но из-за своей эмоциональной вымотанности Шаст просто упустил эту возможность из головы. Чтобы проверить свои догадки, Антон стал быстро набирать в строке поиска: «детектив Попов сводки новостей» . Нажав на клавишу «Enter», Шаст победоностно хлопнул в ладоши, увидев пару отрезков из жёлтой прессы: «ЗАКОННИК ИЛИ МОНСТР В ПОГОНАХ?! Шокирующие подробности всколыхнули город! Глава полицейского отдела Попов Вячеслав Сергеевич, человек, призванный стоять на страже закона, оказался в эпицентре громкого скандала. Сейчас его имя всплывает в чудовищном списке обвинений, больше похожем на досье серийного преступника. Мошенничество. Изнасилования. Доведение до самоубийства. Хищения в особо крупных размерах. Похищения людей ради выкупа. Совпадение? Ошибка? Или правда, которую слишком долго прятали под погонами и печатями? Что скрывалось за безупречной формой и служебными отчётами? И главное — был ли он один? Источники утверждают, что следствие рассматривает возможную причастность других членов семейства Поповых. Кто знал? Кто покрывал? Кто молчал, пока рушились чужие жизни? Официальные лица предпочитают хранить ледяное молчание, но город требует ответов. Чем закончится это дело — разоблачением века или очередным «замяли»? Расследование продолжается. Мы не отпустим эту историю — и вы узнаете всё. Ваша покорная слуга, Рита Соловьева.» «БРАТ ПРОТИВ БРАТА. СЕМЬЯ ИЛИ ЗАКОН?! Расследование вошло в самую жаркую фазу, и шокирующая правда вскрылась: все обвинения оказались настоящими! Улики и доказательства в течение нескольких месяцев собирал сам Арсений Попов — средний сын семьи, который работал в том же полицейском отделе, что и брат, и стремительно продвигался по карьерной лестнице, наступая старшему брату на пятки. Но теперь в воздухе висит вопрос: что выберет Арсений? Закон или собственная семья? Карьера или отношения с близкими? Ведь вся остальная родня уже встала на защиту старшего брата, закрывая глаза на его преступления. Чем закончится судебный процесс — сенсацией века или семейной трагедией? Следите за развитием вместе со мной. Ваша покорная слуга, Рита Соловьева.» «ПРЕДАТЕЛЬСТВО В СЕМЬЕ ПОПОВЫХ! Шокирующая развязка! Средний сын, Арсений Попов, выступил в суде против собственного брата. Казалось, что никакие угрозы и ни одно слово убеждения не смогут сломить Вячеслава, но теперь правда всплыла наружу, как ядовитая река, разрушающая всё на своём пути. Вячеслав Попов — старший брат и глава полицейского отдела — обвиняется в преступлениях, от которых стынет кровь: изнасилование, доведение до самоубийства молодой девушки, похищения и мошенничество. Арсений, собравший улики и показания, оказался между двух огней: любовь к семье или долг перед законом. Его глаза в зале суда не выдавали сомнений — только холодное, решительное чувство правды. А семья? Они смотрят на него с обожжёнными сердцами и безмолвной яростью. Лучший адвокат пытается держать ситуацию под контролем, но сможет ли он противостоять фактам, которые рушат все оправдания? И что ждет Арсения после этого страшного решения — предательство или признание? Оставайтесь на связи, дело близится к концу. Ваша покорная слуга, Рита Соловьева.» «СУД ПОПОВА: ПОБЕДА? Дело завершилось — но довольны ли результатом все стороны? Бывшего главу отдела, а ныне осужденного преступника, приговорили к 15 годам с возможностью условно-досрочного освобождения. Казалось бы, справедливость восторжествовала, но достаточно ли этого срока для того, кто отнял жизнь и покой у другой ни в чём не виноватой семьи? Вина Вячеслава в смерти — а именно в самоубийстве — девушки после того, как он похитил и изнасиловал её, остаётся вопросом, который будоражит город. А что делать семье Поповых? Один сын в тюрьме, другой — предатель, который копал под собственного брата, подрывая семейные узы изнутри. Как жить дальше после предательства, которое ударило по самым основам их жизни? История официально закончена. Но для семьи Поповых она никогда не завершится. Каждое слово, каждый взгляд теперь пропитан горечью, подозрением и вечной тенью скандала, который оставит след на их жизни навсегда. Всё это время с вами была ваша покорная слуга, Рита Соловьева.» Полистав ленту новостей, Антон наткнулся на фотографии, словно вырванные из чёрной хроники событий у зала суда. Папарацци запечатлели всё: родителей Поповых, рыдающих без сил, губы сжаты, глаза красные от слёз, плечи сгорблены от боли, пока родители погибшей девушки по имени Лора, без лишних эмоций идут давать показания — сдержанно и решительно, словно вырываясь из трагедии, что разрушила их жизнь. А между ними — Вячеслав в наручниках, всё так же улыбающийся, будто мир вокруг него не существовал, будто весь этот хаос не имел к нему никакого отношения и Арсений... Видеть его было словно смотреть на живую пустоту. Бледный, лишённый улыбки, без каких-либо эмоций — лишь холодное, хладнокровное лицо, олицетворение человека, для которого слово "доверие" сейчас не значит ничего. В этот момент казалось, что весь мир для него стал чужим и опасным. И именно здесь Антон осознал, почему Арсений не мог ни к кому привязаться. Его собственный брат — преступник, разрушивший всё, что можно было считать семьёй и безопасностью. Что будет, если попытаться довериться другим? Каждая фотография дышала трагедией, болью и напряжением. Но в отличие от всех остальных, Арсений казался непоколебимым — словно за маской бездушной строгости скрывалась не просто усталость, а целая жизнь, которая прошла через предательство, горечь и одиночество. И Антон, просматривая фотографии и сводки новостей, ясно понимал, что человеческая холодность иногда оказывается сильнее любых связей и эмоций, даже если дело касается семьи. Шастун был уверен, что он бы не поступил так же в этой ситуации — он бы точно прогнулся под уговоры и просьбы семьи и не осмелился бы быть с ними по разные стороны барикад. Рука сама собой скользнула к кончикам шрамов на спине, скрытых за воротом футболки, будто ища там немое подтверждение реальности происходящего. В этот миг раздался сухой щелчок замка — тот самый звук, который невозможно спутать ни с чем, когда дверь открывают без предупреждения. Антон резко обернулся, и его взгляд столкнулся с фигурой Дэна, который выглядел довольно встревоженно. — Никогда не видел на тебе такую ужасную укладку, — попытался пошутить Шаст, но у него явно не вышло. Дэн выглядел серьёзно, что заставило Антона слегка напрячься. Волосы у него были распущены и взъерошены, и в целом он выглядел как потерянный воробушек, поэтому Антон решил всё же уточнить. — Всё хорошо? — Ты у меня спрашиваешь? Это ты мне скажи, у тебя всё хорошо, Антош? — с лёгкой злобой в голосе возмущённо проговорил Денис, заставив Шастуна встать со стула и подойти ближе к встревоженному другу. — Да, я в порядке..? — с вопросительной интонацией сказал Антон, всё ещё не отойдя от прочитанного и вообще мало понимая, что происходит. — Мм, в порядке.. Хорошо, тогда задам вопрос по-другому: как поживает наш товарищ Юрий Березин? — И тут до Шастуна доходит: Дэн узнал про ситуацию с Березиным, а прошло, вроде, не так много времени. — Как ты узнал? — лишь коротко интересуется Антон, складывая руки на груди. — Я прослушиваю полицейскую линию, — будничным тоном выдаёт Дэн, в то время как у Шастуна чуть глаза из орбит не выкатываются. — Что?! — Ты от темы не отходи, — резко обрывает Красницкий Шаста, чтобы не слушать второй раз нотации про законность этих действий. Первый раз он слушал Лёву, конечно же. — Дэн, — делает паузу Антон, чтобы собрать все свои разбежавшиеся в разные стороны мысли в единую кучу, — Я в порядке, слышишь? — Почему ты тогда не спишь? — его взгляд ненавязчиво падает Шасту за спину, замечая открытую статью, где большими буквами виднелась фамилия Попова. — Это.. это другое. Послушай.. — Ты всё ещё меня не простил за тот случай? — не дав договорить Антону, произносит Дэн, пытаясь поймать взглядом чужие бегающие зеленые глаза. Вопрос застал Шастуна врасплох, он замер, неосознанно вновь прокручивая события того дня, когда он захотел сбежать в большой город и начать жизнь с нового листа. Тот день, после которого он не общался с Дэном вплоть до того момента, пока тот не защитил его от Юры уже в Питере. Это была тёмная, тревожная ночь — из тех, что не просто опускаются на город, а медленно сжимают его в холодных ладонях. В такие ночи время теряет привычный ход, растягивается, ломается, позволяя секундам причинять боль. Именно в эту ночь жизнь незаметно, почти беззвучно, треснула по шву и разделилась на «до» и «после» . Всё, что было раньше — привычные мысли, неуверенность в завтрашнем дне, иллюзия устойчивости — осталось по ту сторону темноты. А впереди ждало неизвестное, пугающее своей необратимостью. Эта ночь не кричала и не требовала внимания — она просто случилась, оставив после себя след, который уже невозможно стереть. Антон хаотично забрасывал вещи себе в спортивную сумку, стараясь сильно не шуметь. Лунный свет освещал дрожащие тощие руки, ведь одно лишнее движение — и все в доме услышат, что он собирается сбежать. Кирилл сбежал из дома в шестнадцать лет, и его никто не искал. Что если с Шастуном будет так же? Что если получится сбежать от этой семьи, от этих людей, от этого города, который причиняет боль уже одной лишь мыслью о себе? Уехать туда, где улицы не знают твоего имени, где стены не хранят эхо прошлых ошибок, где воздух не давит воспоминаниями. В голове всё ещё путались мысли, сознание соображало трудно, поэтому, когда в его комнату через окно залез Дэн, Антон не сразу понял, что произошло. Красный делал так уже тысячу раз, но именно в этот момент Шасту показалось это таким чужим и неправильным, при одном виде на Красницкого на глаза наворачивались слёзы. Воспоминания резали сильнее любого ножа — тихо, точно и без следов снаружи. Они всплывали внезапно, цеплялись за мысли, впивались в сознание, не оставляя шанса укрыться. За секунду, в голове пронёсся миллион разных мыслей, пока Дэн не подал голос первым: — Ты сбежал из больницы, — это был ни вопрос, ни упрек, это была просто безэмоциональная констатация факта. Его серый взгляд сверлил Шастуна, словно пытался найти ответы на свои незаданные вопросы в его зелёных глазах. — Знаю, — лишь тихо пробормотал Шаст, не отрываясь от своего занятия. — И ничего мне не сказал? — Мне семнадцать, Дэн. Я могу принимать решения сам, — поворачиваясь к другу лицом, произносит Антон, смотря на холодное выражение лица Красницкого. — Ты ошибаешься, — слишком резко для этой ситуации сказал Дэн, складывая руки на груди. — Нет, Дэн, я уже жил по твоим правилам, и к чему это привело? Я не хочу больше так жить, я просто не выживу, — тараторит Шастун, явно находясь на грани нервного срыва. — Это была случайность.. — Случайность?! — громче нужного произнёс парень, тут же сбавив тон до шёпота. — Я пил, потому что думал, что мне это помогает, но я чуть не угробил себя. Я не хочу больше жить в грязи, — неловко бросает Антон, продолжая ходить по квартире и складывать, как ему казалось, нужные вещи для дороги. — Ты считаешь, что это «грязь»? — возмущённо отвечает Денис, явно обидевшись на описание его родного города. — Да, а ты так не считаешь? Дэн, я либо уезжаю и строю новую жизнь без моего отца, либо я умру. Третьего не дано, — Красницкий на эти слова, лишь тяжело вздыхает и массирует переносицу двумя пальцами, качая головой. — В тебе говорит твой максимализм. Это глупо, — Он пришёл сюда не ругаться с Антоном, но этот парень явно настроен его сегодня вывести из себя. — Может быть, это глупо. Может быть, я глупый. Но я хотя бы не умру от руки моего отца, — злостно кидая последнюю футболку в сумку и застёгивая, Антон быстро кидает её на плечо. — К чёрту этот город, — тихо, сдавленно прошипел Шастун. Он прошёл мимо Дэна, едва заметно, но намеренно задев его плечом — как последней точкой в этой ссоре, как жестом, не требующим объяснений. В следующую секунду он уже опирался на подоконник, легко, почти без колебаний перелезая через окно, будто за стеклом начиналась не опасность, а свобода. Дэн остался стоять посреди комнаты, в лёгком шоке, с застывшим взглядом и ощущением пустоты, обдумывая, что вообще только что произошло. Воздух дрогнул, окно тихо скрипнуло, и стало ясно: это был не просто уход — это был разрыв, после которого ничего уже не будет прежним. Быстро опомнившись он ловко выпрыгнул на улицу за Шастуном, делая это действие в сотый и последний раз. — Антон. — Антон! Антон! Шаст не сразу осознал, что крик доносится не в воспоминаниях, а в реальности, где Дэн судорожно тряс его за плечи, перепугавшись, что тот явно завис в своей голове. — Да.. Это был максимализм, — медленно произнёс Антон, продолжая смотреть в пол, словно загипнотизированный. — Что? — Переехать сюда. Был подростковый максимализм. Ты был прав, — обрывая фразы, сбивчиво произносит Шастун, проводя рукой по своим волосам, пытаясь вновь вернуться в диалог, — Но я не жалею, что я уехал. Всё то, что произошло в этом городе, не сравнится с тем, что было там. — Я не хотел, чтобы ты попал в больницу с передозировкой, тогда я должен был сказать тебе это, но я не умею нормально выражать свои мысли. — Я знаю, Красный. Я не виню тебя сейчас. Тогда — возможно, и была обида, но сейчас всё по-другому. Мне сейчас легче, я в порядке, — мягким тоном проговорил Антон, пытаясь успокоить собеседника напротив, хотя сам только сейчас почувствовал груз усталости после сегодняшнего дня. — Мне бы хотелось, чтобы ты доверял мне так же, как и до того, как ты передознулся алкоголем. Ты знаешь, что я не допущу больше такого, — серьёзно повторил Дэн ещё раз, чтобы Шаст его услышал. — Я знаю, знаю, — Антон вымученно улыбнулся, — Просто устал за сегодняшний день, Дэн, — Шастун многозночительно оборачивается к открытому ноутбуку, — мне было некогда тебе рассказать про Юру, честно. — Хорошо, в этот раз поверю. Ложись спать, ладно? Уже довольно поздно, завтра просто не встанешь, — Антон на это, лишь молча кивнул и, проводя друга за дверь, вымученно рухнул в кровать. *** На утро город проснулся под неожиданно ясным солнцем, которое, казалось, смеялось над всей тяжестью ночи. Лучи, играя на стеклах и мокром асфальте, будто пытались разогнать тьму и тревогу, оставшиеся после вчерашних событий. Всё вокруг казалось лёгким, почти праздничным, но для Арсения этот свет не имел значения. Его мысли были погружены в работу, в расследование, в холодные факты, которые он пытался сложить в цельную картину. Он проснулся довольно резко от звука пришедшего сообщения на телефон, который лежал на столе. На экране — сообщение от Оксаны. Она кратко, но чётко написала о потенциальной зацепке: о молодом человеке первой убитой жертвы, который может быть потенциально связан с преступлением. Каждое слово в сообщении отзывалось в голове Арсения, заставляя сердце биться чуть быстрее. Это была «ниточка», маленький, но важный кусочек мозаики, к которому он мог привязать все остальные факты. Он сжал телефон в руке, почувствовав, как холодная решимость постепенно вытесняет усталость и сомнения. И сейчас на часах около десяти часов утра, Попов держал дорогу к дому этого Василия, адрес которого быстро нашёл Лазарев. Улицы города казались Арсу теперь лишь фоном, по которому нужно идти, не отвлекаясь. Каждый шаг был продуманным, каждая мысль — логичным продолжением расследования. И хотя солнечное утро манило своей лёгкостью, он шёл, ведомый внутренним напряжением, с одной мыслью: проверить эту догадку и, возможно, приблизиться к разгадке, которая могла многое изменить. Поднимаясь по лестнице, Арсений перепрыгивал через две ступеньки, уже практически не чувствуя утренней усталости — в нём жило лишь желание поскорее покончить с этим и поставить ещё одну точку в длинной цепочке событий. Сердце билось ровно, в голове всё разложено по полочкам, движения — отточены. Когда он наконец достиг нужного этажа, дыхание чуть сбилось, но взгляд оставался ясным и внимательным. Попов поднял руку, уже собираясь постучать, но в последний момент что-то заставило его замереть. Взгляд скользнул ниже — к ручке. Дверь была приоткрыта. Совсем немного, почти незаметно, но этого оказалось достаточно, чтобы внутри всё напряглось. Брови слегка сошлись, инстинкты обострились и взяли верх над привычной рутиной. Медленно, без резких движений, он достал пистолет из кобуры на ремне. Носком ботинка осторожно толкнул дверь, расширяя щель, и так же медленно начал входить внутрь. — Полиция. Есть кто дома? — голос прозвучал ровно, но в тишине квартиры он показался особенно громким. Ответа не последовало. Он сделал ещё несколько шагов и замер. Вместо привычной захламлённой комнаты перед ним открылось огромное, почти пустое пространство. Минимум мебели — несколько столов, разбросанные по полу матрасы. На них, в беспорядке, спали люди. Много людей. Их тела лежали тяжело и неестественно, дыхание было неровным, лица — пустыми. Запах в помещении говорил сам за себя. Арсений насчитал не меньше пятнадцати человек и быстро понял: все они были без сознания, одурманенные наркотой. Убедившись, что попал в обычный наркопритон и угрозы нет, он убрал пистолет обратно в кобуру. И в тот же миг понял, что совершил ошибку. Удар обрушился неожиданно — резкий, глухой, точно в затылок. В глазах вспыхнула ослепляющая белизна, мир пошатнулся и поплыл. Попов не успел ни развернуться, ни поднять руки — сознание оборвалось, словно свет выключили одним щелчком, оставив его лежать в тишине и одиночестве. *** Утро в кафе начиналось лениво и вязко. За окнами ещё не до конца рассеялся серый свет, город только просыпался, а внутри пахло свежемолотым кофе и тёплой выпечкой. Посетителей было немного — редкие одиночки, каждый в своём мире. Лёва лениво наблюдал, как работают официанты, скорее по привычке, чем по необходимости, когда входная дверь тихо звякнула. Дэн зашёл без спешки, словно знал, что его здесь ждут. Он выглядел собранным, но в этом спокойствии читалась легкая нервозность, скорее всего из-за Антона, который опять лез в самый центр событий. Лёва поднял голову почти сразу, задержал взгляд чуть дольше положенного и, будто спохватившись, выпрямился. — Как обычно? — спросил он, уже тянувшись к кофемашине. — Угу, — кивнул Дэн и уселся ближе к малоосвещённому углу в заведении. Лёва пытался уделять ему больше внимания с показной непринуждённостью: ловко ставил чашку, следил за пенкой, улыбался — аккуратно, дозированно. Делать кофе не входит в его обязанности, но для Красного он всегда делал его сам, в надежде, что когда-нибудь он это заметит. Внутри же всё скручивалось в тугой узел, который он старательно не показывал. Доделав кофе, он аккуратно донёс его Краснову, который тут же отложил телефон в сторону, как только увидел, как Стрельцов садится к нему за стол напротив. — А как поживает тот парень, — начал Лев и тут же пожалел, что вообще открыл рот, — с которым ты уехал тогда после бара вдвоём? — слова вышли неловко, чуть тише, чем хотелось. Лёва сделал вид, что ему просто интересно, хотя ревность внутри прожигала насквозь, оставляя после себя пепел. Дэн поморщился, будто действительно вспомнил что-то неприятное, и сделал глоток кофе. — Никак, — коротко ответил он. — Это была ошибка, — Лёва кивнул, стараясь не выдать заинтересованность. — Ты просто говорил, что тебя не привлекают парни, — осторожно добавил он, будто проверяя лёд на прочность. — Меня и не привлекают, — уверенно отозвался Дэн. Фраза прозвучала спокойно, буднично, и от этого только больнее. Сердце Лёвы снова разбилось вдребезги, как стекло, упавшее с высоты. Он и сам не знал, чего ожидал — чуда, оговорки, сомнения. — Мало ли что можно по пьяни вытворить, — добавил Дэн, пожав плечами. Ага. Например, целоваться со мной весь вечер, а потом уехать с другим парнем под руку. А теперь делать вид, что этого не было, — ядовито подумал Лёва, но вслух он лишь выдохнул и сменил тему: — Конечно… А как там Антон? Ты был у него? Дэн заметно помрачнел, даже усмехнулся без веселья. — Умеешь ты с утра настроение убить, — сказал он шутливо, но в голосе сквозило лёгкое раздражение. Лёва неловко поёжился и чуть сполз на диване ниже, случайно задевая коленями чужие. Он замер, но Дэн не отстранился. — Антон как обычно, — продолжил тот. — Делает вид, что у него всё в порядке. А я делаю вид, что не заметил, как он на ноутбуке искал информацию про этого детектива, с которым он трётся уже пару дней. Пахнет новым любовным интересом… — он усмехнулся и допил последний глоток капучино. — Но партнёров он явно не умеет выбирать, — намекает на Березена Дэн, многозначительно улыбнувшись. — Это точно, — тихо согласился Лёва, не отрывая взгляда от рук Дэна, которые уверенно и элегантно держали чашку, словно в этом жесте было больше контроля, чем во всей его жизни. Дэн, наконец поставив пустую кружку, прищурился, изучая Лёву внимательнее, чем раньше. — Ну что, — вдруг сказал он, — когда у тебя заканчивается смена? Уголки губ Лёвы поднялись сами собой, предательски и искренне. Возможно, это были лишь крохи внимания. Возможно, он снова соглашался на меньшее, чем хотел. Но сейчас этого было достаточно. *** — Бляха, — тихо простонал Арс, зажмурившись от резко накатившей головной боли, прикладывая ладонь ко лбу, пальцами разминая виски в надежде чуть уменьшить страдания. — Где я? — Арс, всё хорошо. Мы в морге, — невозмутимо ответил Серёжа, за что отхватил сильный подзатыльник от Позова. — За что? Это правда! — возмущённо выкрикивает Матвиенко, потирая ушибленное место, однако, как только Попов ещё сильнее опустил голову вниз от внезапного крика, Сергей почувствовал ещё один подзатыльник от Димы. — Тише, не видишь, что ему и так херово? — Это не повод меня бить, — на этот раз тихо, сквозь зубы прошипел Серёжа. — Это, конечно, всё очень интересно, но теперь я могу идти? — всё ещё слегка заторможенно моргая, произносит Арсений, метая свой взгляд от Димы до Сергея и обратно. — Мальчику спасибо скажи, — складывая руки на груди, говорит Позов, кивая в сторону входа, где действительно, чуть согнувшись, неловко примостился Шастун, заламывая себе пальцы. — Он тебя нашёл и сразу нам позвонил, а мы тебя оттуда вытащили. — Спасибо, — мягко отвечает Арсений, устанавливая зрительный контакт с парнем, который лишь молча кивнул головой, поджав губы. Попов решил, что поговорит про эту ситуацию с парнем, когда останется с ним один на один. — В общем я выяснил, что вторая жертва — Олег Лисицин. — Интересный молодой человек, — продолжил за Диму Серёжа, листая папку, которую держал всё это время в руках, — сын известного банкира, было пару приводов за наркоту, но все они были замяты, как ты уже понял. — Надо съездить к родителям, — шипя от боли в затылке, произносит Арсений, неосознанно потянув руку к повязке. — Ага, ты прав. Я с Антоном еду к ним, а ты едешь в больницу с Димой, — весело, почти беспечно пролепетал Серёжа. Брови всех троих, находившихся в помещении, одновременно взметнулись вверх от искреннего удивления. — Чего? — первым подал голос Попов, не понимая чего именно хочет добиться этим Матвиенко. — Твоя голова сейчас обрабатывает информацию медленнее, чем у всех нас, поэтому от тебя там толку будет как от пустой консервной банки. Так что мы с Антоном съездим, быстренько всё разузнаем, и я верную его тебе в целости и невредимости, пока ты будешь проверять свою светлую голову на все возможныее сотрясения. — На этом Попов лишь медленно моргает пару раз, переводя свой взгляд на Шастуна, который, казалось, вообще не здесь, а где-то далеко в своих мыслях. — Серёж, ты помнишь, что я эксперт скорее по трупам, чем по живым людям? Почему я еду с ним? — рационально интересуется Дима, поправляя очки на переносице. — Потому что если ты отправишь его одного, то есть риск, что он до туда не доедет и свернёт в другую сторону от больницы, — словно маленькому ребёнку, на пальцах разъясняет Матвиеко, быстро выходя из помещения вместе с Антоном и закрывая за собой дверь. Арсений медленно повернулся к окну. Солнце, словно нарочно, встретило его взглядом, обрушив на лицо яркий, резкий свет, от которого пришлось зажмуриться. Оно было слишком прямым, слишком требовательным, словно напоминая, что выбора у него нет. Спорить с Матвиенко, а уж тем более с Позовым, было просто бесполезно. Больница ждала, и он знал, что откладывать нельзя. Придётся встать, собраться и тащиться туда, где ждёт долгий, холодный коридор и формальности. Солнце же, всё так же ярко светило ему в лицо, будто подталкивало к неизбежному, не оставляя места для колебаний.