Только одно на уме

Пламя свечи колыхнулось, обхватывая округлое донышко ложки. Сургучные бляшки таяли, неспешно плавились, красиво поблёскивали жидкой медью. Эрвин вздохнул, дожидаясь, пока субстанция в ложке станет равномерной, поудобнее перехватил деревянную ручку и подпёр подбородок свободной ладонью. Летом, когда дел было невпроворот, он препоручал оттиск печатей на конвертах кому-либо из подчинённых. Но шла последняя неделя ноября, последняя экспедиция этого года уже была описана в пачке отчётов и бережно отнесена в архив, и работы почти не осталось. Поставки провианта согласованы, увольнительные утверждены, ответы на редкие теперь письма сочинены самым любезным тоном и запечатлены на бумаге самым аккуратным почерком. Так что в данный момент Эрвин развлекался тем, что плавил сургуч и запечатывал им плотные желтоватые конверты, ровно оттискивая штамп с крыльями свободы. Он любил аккуратность в работе. «Лучше бы любил аккуратность в быту, а не раскидывал штаны по комнате», — проворчал бы сейчас Леви, если бы уловил эту мысль своего командира. Эрвин так и представил его перед собой — маленького, агрессивного, недовольно сложившего руки на груди. «Эй, Эрвин! Ты сегодня пыль на полках протирал?» — спросил бы он. И Эрвину нечего было бы ответить, кроме как покачать головой. Ибо он не видел абсолютно никакого смысла в протирании пыли каждый день без исключения. — Эй, Эрвин! — дверь распахнулась, и в комнату, словно по заказу, юркнул мрачный капитан. Стрельнул глазами в главу Разведотряда, громко процокал каблуками до дивана и плюхнулся на сидение в уголок. Он был обряжен в зимнюю шинель, погрузился в неё по нос, и оттого стал похож на нахохлившегося воробушка. — Раздеваться не будешь? — осведомился Эрвин. — Перебьёшься, рожа развратная — буркнул в воротник Леви. — День и ночь только одно на уме. Эрвин кротко вздохнул. — Я про шинель, — терпеливо пояснил он. — Сними, а то выпреешь. Леви, напротив, скуксился ещё сильнее. — Какое там. Мёрзну, как хуй на ледышке, — буркнул он. — Майк в коридоре накурился, окно открыл. С холоду сдохнуть можно. Эрвин, убедившись, что сургуч в ложечке достаточно расплавился, аккуратно вылил горячую субстанцию на клапан конверта, взял печать и плотно, резко прижал её. — Посиди у камина, — предложил он. На самом деле, было не так уж холодно. Ночи стояли зябкие, да и лужи по утрам были покрыты коркой льда, но в целом причина недовольства Леви была в его собственной мерзлявости. Маленькое и костистое тело, кажется, не могло удержать в себе много тепла и слишком быстро остывало. Во всяком случае, Эрвину его кожа казалась прохладной даже в жару. У Леви вечно были холодные пальцы и ледяные ступни. Каждую ночь перед сном он ложился к Эрвину спиной, подгибал колени и бесцеремонно вжимал в его бедро жёсткие стопы, по температуре подобные камням в подвале. Иногда Эрвину казалось, что он проснётся рядом с заиндевевшим трупом, и он старательно укутывал своего капитана в одеяло и два пледа и прижимал к себе, пытаясь передать всё своё тепло. Леви ворчал, возился, пихался, но в итоге засыпал довольный, уютно пригревшись в комфортных объятиях. На самом деле он был очень вынослив, собственных слабостей стыдился, как чего-то ужасного, а жаловался лишь тогда, когда хотел этой жалобой чего-то добиться. Чего именно — Эрвину только предстояло догадаться. — Чего мне твой камин? Из дымохода дует, — отмахнулся Леви. — Ты хочешь, чтобы я тебя согрел? — Эрвин отложил печать в сторону и оценил безупречный оттиск на конверте, не глядя на Леви. — Тогда запри дверь и иди сюда. — Я же говорю — только одно на уме, — фыркнул Леви, лишь глубже зарывшись носом в меховой воротник. — Чуть что — шланг наперевес. Не думал сменить фамилию на «Стояк»? Эрвин Стояк. — Ка-ак смешно, — Эрвин вздохнул и перевёл на него взгляд. — Я имел в виду, что ты сядешь ко мне на колени в шинели, а я тебя обниму, и мы посидим так минут пять, пока ты не согреешься. — Брехня, — Леви сощурился; рта его Эрвин не видел за воротником, но готов был поручиться, что капитан улыбнулся. — Ты не просидишь и пяти минут, не распуская руки. — Мм. Неужели? — иронично уточнил Эрвин, с издёвкой приподняв брови. — Спорим? Во взгляде Леви зажглись азартные искорки. — Спорим, — согласился он. — Если не просидишь пять минут неподвижно — повысишь мне оклад. — В конце осени-то? — хмыкнул Эрвин. — Это породит массу вопросов, за какие именно заслуги ты получил прибавку в сезон без экспедиций. Возможно, начнутся подозрения, расследования, о наших отношениях станет известно общественности, и меня лишат звания, как человека предвзятого, да ещё и по тебе пройдутся, решив, что ты получил звание через постель. — А разве нет? — оттолкнувшись от сидения дивана, Леви легко выпрямился, поднимаясь, и проследовал к двери, чтобы запереть на ключ — на сей раз шёл нарочито плавно, грациозно, изящно переставляя стройные ноги — правда, под шинелью этого почти не было видно. — Нет, — возразил Эрвин, на всякий случай загасив свечу и закрывая жестянку с сургучными бляшками, чтобы не рассыпались, если Леви вдруг решит взобраться на стол или предпримет нечто активное. — Ты получил звание за свои боевые навыки, в которых никто не посмеет усомниться. Впрочем, причин для сомнений и так не будет. Я не собираюсь распускать руки, так что не видать тебе повышения оклада. — Жмот, — Леви щёлкнул ключом в замке и обернулся. Глаза уже горели азартом предвкушения. — А если я выиграю, — продолжал Эрвин, смотря, как он медленно, хищно приближается, — если я пять минут просижу, не предпринимая никаких домогательств — ты позволишь мне согреть тебя так, как я захочу. — Ты пытаешься доказать спором, что у тебя не только ебля на уме, но в случае победы в этом споре собрался меня выебать? — в интонациях Леви сквозили и скепсис, и пренебрежение, и нескрываемый восторг. — Ты сам себе противоречишь, идиот. Эрвин не прокомментировал данный выпад, но улыбнулся так многозначительно, как только мог — специально, чтобы поддразнить. — Тц. Лыбишься? — Леви всегда раздражали подобные недоговорки, когда он не понимал, что у командора на уме. — Чего удумал? Эрвин отодвинулся на стуле от стола, похлопал себя по бёдрам, приглашая присаживаться. — Ты мне не доверяешь, Леви? — продолжая провоцировать, спокойно осведомился он. — Боишься, что я сделаю с тобой что-то плохое, когда ты проиграешь? — Я не проиграю, — приблизившись почти вплотную, Леви бесцеремонно сунул руку ему за пазуху и вытащил карманные часы, чтобы засечь время. — Ты изврат, каких поискать. Разумеется, ты меня облапаешь ещё до того, как пройдут пять минут. Видел бы ты свою похабную лыбу. Дождавшись, когда секундная стрелка дойдёт до двенадцати, чтобы начать отсчет новой минуты, он нахально приземлился на колени Эрвина. Хотел было развести полы шинели в каких-то личных соблазнительских целях, но Эрвин перехватил его поперёк туловища, словно плюшевую игрушку, и притянул ближе к себе, утыкаясь носом в отороченный мехом капюшон. — Эй. Эй, мы так не договаривались! — возмутился Леви, руки которого оказались прижаты к бокам в крепкой хватке. — Пусти. — Грейся и не возись, — шепнул ему на ухо Эрвин, на миг оторвав нос от капюшона, и снова погрузился в него, как в подушку. Леви в зимней форме был мягкий, уютный, и его совершенно не хотелось тискать — просто сидеть так, обняв, и мирно дремать часами напролёт. Тепло его спины проходило сквозь шинель, тепло Эрвина сливалось с ним и возвращалось обратно, к Леви, усиливаясь, напитывая его жаром двух прижатых друг к другу тел. — Э-Эрвин, — Леви, поняв, что при такой тактике ему действительно не светит повышение, поёрзал, пытаясь притереться к паху сквозь слои плотной одежды и понизил интонации до самых искусительных. — Ты нарочно? Пытаешься не шевелиться, терпишь, зная, что через пять минут я проиграю, и ты получишь право повалить меня на этот стол, а? Хочешь увидеть мою оттопыренную задницу, ждущую, пока ты засунешь в неё свой толстый, длинный палец, чтобы растянуть? Как это, Эрвин — растягивать меня? Ты всегда делаешь это так долго. Тебе нравится? Расскажи, что ты чувствуешь, смотря на мою тугую дырку? Она кажется тебе маленькой? — Перестань, — слегка смутившись, попросил Эрвин. Леви был неисправимым провокатором и, не имея возможности двигаться свободно, решил действовать словами, чтобы спровоцировать прикоснуться к себе. Его шея была совсем близко; Эрвин дышал в коротко выбритый затылок, чувствовал знакомый запах травяного чая, и это сводило с ума. — А тебе правда нравится вылизывать мою задницу? — продолжал подзуживать Леви, пытаясь елозить на его коленях. — Ты выглядишь полоумным, когда сгибаешь меня пополам и склоняешься к выпяченной жопе. Как бешеный пёс, Эрвин. Водишь горячим языком, капаешь слюной, сопишь, тычешься, пока я лежу такой открытый, весь твой. Хочешь сделать это сейчас, Эрвин? Что мешает? Неужели для тебя так принципиально не повышать мой оклад, что ты станешь терпеть и ждать, когда можешь сделать со мной всё, что угодно? Хочешь стянуть с меня штаны? Ты ведь так любишь меня раздевать, стаскивать бельё, зацеловывать везде, где дотянешься… — Леви, — Эрвину стоило немалых трудов контролировать свой голос, удерживая ровные и спокойные интонации. До этого у него и в мыслях не было никакой грязи, но от слов Леви разом потяжелело в паху, внизу живота собралось тянущее, волнующее чувство возбуждения, требуя прикосновений. Но принципы были важнее. — Леви, можешь не распинаться. Я не собираюсь тебя лапать. Леви цыкнул, недовольно завозился. — Хо? Ты настолько принципиален, что будешь ждать пять минут, прежде чем позволишь мне заглотить твой член? — голос Леви стал ниже, бархатисто перекатывался, соблазняя, призывая подчиниться, поддаться, покориться. Эрвину безумно хотелось прижаться губами к нежному местечку у него за ухом, провести носом по бледной шее, вдыхая запах глубже, наполняясь им, утопая в нём. Но он терпеть не мог уступать, да и выдержку следовало закалять, чтобы не показать своих уязвимостей — не в такой ситуации, а вообще. Командору Разведывательного отряда выдержка нужна всегда: и на поле боя перед лицом смерти, и на переговорах с министрами. И воспитывать её лучше всего, пока такой аппетитный, соблазнительный Леви ёрзает на коленях, говоря столь грязные словечки и всем своим видом обещая вознести до небес. — Твои провокации мало стоят, — ровным голосом произнёс Эрвин, перехватив его поперёк туловища поудобнее; то ли от соприкосновения тел и тёплой шинели меж ними, то ли от слов Леви, но становилось слишком жарко. — Как только я распущу руки, ты начнёшь дразниться, потребуешь приказ о повышении заработка и уйдёшь по своим делам. Я ведь тебя знаю, Леви. Тебе меня не обмануть. — Выёбываешься? — Леви обернулся, высокомерно скосив взгляд. — А ты? — Эрвин не сдержал улыбки. — Ты сам зачем пришёл? Не потому ли, что хотел забраться на мой член, но не знал, как этого попросить? — Ты слишком много мнишь о себе, — Леви задрал нос и отвернулся. — Думаешь, я прихожу к тебе только потрахаться? — О, — Эрвин откинулся на спинку стула, увлекая за собой. — Надеюсь, что нет. Но знаете, капитан, за минетом вы являетесь чаще, чем за подписью на документы. — Ты сейчас довякаешься — нос сломаю. — Я слышал эту угрозу уже раз двести, — Эрвин не удержался от смешка. — А ломал ты его всего единожды. У меня большие шансы остаться невредимым. — Или получить в рыло для завершения второй сотни угроз, — буркнул Леви, снова принимаясь вертеться. — Тебе обязательно быть таким занудой? — Не обязательно, — Эрвин легонько дунул ему на волосы, ероша их. — Мои пять минут ещё не прошли? — Нет. — Покажи мне часы. — Перебьешься. — Ты что, переводишь стрелку? — Тц! — Леви снова обернулся. Смотрел несколько долгих мгновений глаза в глаза, словно решая, насколько сильно хочет спорить, но потом выдохнул и поджал губы. — Прошли твои пять минут. Отпусти, дай штаны сниму. — Во-первых, — Эрвин раскрыл объятья, позволяя ему соскользнуть с колен, — не строй из себя жертву изнасилования. У тебя плохо получается. А во-вторых, кто сказал, что я собираюсь заняться с тобой любовью? Пальцы Леви замерли на пряжке пояса шинели. — Ты сам сказал, — возмутился он. — Я сказал, что если выиграю — ты позволишь мне согреть тебя так, как захочу, — поправил Эрвин. — Я не имел в виду секс. — Ты издеваешься?! — Леви всплеснул руками, выражая крайнюю степень охреневания. — Отнюдь, — Эрвин пожал плечами. — Но ты сам согласился на эту заведомо проигрышную игру, так что будь добр, исполни свою часть сделки. — Ты не хочешь трахаться потому, что я сказал, что у тебя только это на уме? — Леви заломил бровь. — Эрвин, хорош выделываться. — Ты отказываешься от уговора? Леви вздохнул и присел на краешек стола. — Не отказываюсь, — буркнул он. — Давай, выкладывай, как ты там хочешь меня согреть. — Круг по полю. — Чего? — Круг пробежки по полю. Леви выглядел настолько оскорблённым, что не нашёл слов. Разинул рот, глотая воздух от возмущения и явно собираясь высказать все свои претензии на этот счёт. Высказать, что он не намерен бегать, что он и без того найдет, чем заняться и где согреться. Но наткнулся на вежливую и доброжелательную улыбку Эрвина, зло нахмурился, фыркнул, спрыгнул со стола и решительно направился к двери. Он был очень ответственным человеком. Дав обязательство, будь то серьёзная клятва или проигрыш в глупой игре, Леви не успокаивался, пока не сдерживал слово или не исполнял повинность, нравилось ему это или нет. Эрвин уважал это, преклонялся перед тем, как надёжно было обещание Леви — всегда и во всём, кроме, разве что, шутливых угроз сломать нос. — Кстати, я немытый, — рыкнул Леви, выходя из кабинета. — Ты получил бы в лоб, если б полез мне в трусы. Идиот. Когда за ним хлопнула дверь, Эрвин ощутил лёгкий укол совести, но тут же успокоился тем, что небольшая пробежка сильнейшему воину человечества не повредит — напротив, немного уймёт мятущуюся от скуки натуру. В конце концов, это хоть какое-то занятие, да и для здоровья полезно. Дожди давно не шли, дорожка на поле была сухой, вытоптанной и удобной для бега, несмотря на позднюю осень. А за круг Леви должен был согреться как следует, если ещё не согрелся за пять минут в объятиях своего командора. Впрочем, у Эрвина были ещё кое-какие мысли на этот счёт. * * * Леви вернулся спустя полчаса, хмурый и запыхавшийся. Ввалился в кабинет и приткнулся к дверному косяку с крайне мрачной физиономией. — Я верю, что ты пробежал, Леви, — мягко произнёс Эрвин, поднимая голову от книги, которую читал. — Тебе не обязательно докладывать об этом. Надеюсь, ты согрелся. Лицо Леви стало ещё мрачнее. — Я весь потный, — выплюнул он в ответ, шумно дыша. — Пойду мыться. — Скоро ужин, не опаздывай, — мирно согласился Эрвин, но Леви уже выскользнул из кабинета, бесшумно удаляясь по коридору. Эрвин улыбнулся и глянул на часы, всё ещё лежащие на столешнице. * * * Леви стоял под горячими струями, опершись руками о стену и опустив голову; с волос и носа текло, по спине катилось тепло, и он наконец-то чувствовал, что начал согреваться. Нет, конечно, на коленях у Эрвина тоже было неплохо. Этот мужик был жаркий, как печка, и его тепло пропитывало сквозь слои одежды, согревая, насыщая, воспламеняя не меньше, чем мысли о том, как он через пару минут стянет штаны Леви, а его широкая ладонь благоговейно опустится на живот Леви — с таким трепетным восхищением, словно впервые в жизни. Каково же было разочарование, когда этот козёл приказал бежать круг по полю вместо того, чтобы накрыть член губами и отсосать так, что перед глазами замелькают звёздочки, а на горизонте от силы оргазма рухнут стены. Но нет. Пришлось бегать. Эрвин был той ещё заразой, и Леви думал, как его наказать. Логично было бы не приходить к нему этой ночью. Но в таком холоде Леви один бы не уснул — слишком уж изнежился и привык к уютным горячим объятьям. Следовало сочинить какой-то другой план, но в планах Леви никогда не был хорош. Но и стерпеть такой подвох от Эрвина было бы ударом по чувству собственного достоинства. Леви любил его, но не собирался позволять крутить собой. Эрвин был общепризнанным лидером, но Леви не намеревался уступать и разрешать вить из себя верёвки. Преданность и податливость были для него противоположными понятиями, и, хотя преданность он испытывал глубочайшую — как и готовность следовать за Эрвином до своей последней секунды — тем не менее, Леви не собирался покоряться или признавать чужую власть над собой. Они никогда не говорили об этом, но Эрвин уважал его гордость и старался не переступать черту, разбивающую их равенство. Эрвин был командиром, высшим по званию, руководителем — и при этом терпел почти любые нарушения субординации, лишь бы Леви не чувствовал себя подневольным. Эрвин позволял возражать ему и терпеливо пояснял причины своих решений, Эрвин отдавал приказы только в самом крайнем случае или — в личных целях — чтобы слегка поддразнить. Эрвин разрешал делать с собой что угодно, если у Леви появлялось на то настроение, и до чего приятно было чувствовать власть над ним — таким большим, прекрасным каждым дюймом своего тела и искренне готовым повиноваться. Леви упивался контролем над ним, а Эрвин наслаждался, повинуясь, хотя зачастую не сдерживался и срывался с поводка, превращаясь из послушного щенка в дикого волка. — Однажды ты сваришься заживо, — раздался сзади голос. Леви едва удержался, чтобы не подскочить от неожиданности: никого, кроме него, в офицерских душевых не было; видимо, слишком глубоко погрузился в свои мысли и через шум воды не услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Хотелось обернуться, но куда солиднее было показать, насколько глубоко Леви наплевать и на вошедшего, и на подобный комментарий, поэтому он остался неподвижным: упертые в кафель вытянутые руки, склонённая голова, по затылку которой бьют горячие струи, и расслабленное тело. — На ужин опоздаешь, — заметил он, то ли предупреждая, то ли утверждая. И тут же ощутил прикосновения больших, кажущихся прохладными ладоней к своим лопаткам. Мышцы спины непроизвольно напряглись. — Ты тоже, — заверил Эрвин; пальцы мягко, ненавязчиво скользили по мокрой коже сквозь потоки горячей воды. — Я уже согрелся, — прокомментировал Леви. — Без твоей помощи. Так что свали. — О, — Эрвин подступил ближе; Леви видел между своих ног его босые стопы и подозревал, что он полностью обнажен. — Как же я свалю, Леви? У меня ведь только одно на уме. — Не смешно, — Леви нахмурился, перестал опираться о стену и обернулся; Эрвин возвышался над ним тёмной громадой — лампа висела аккурат за его спиной, придавая фигуре зловещий ореол. — Сюда могут зайти. — Я запер дверь, — Эрвин уверенно шагнул навстречу, под струи воды. Влага брызнула по телу, заблестела, переливаясь, на плечах и груди. — К тому же, все собираются на ужин. — Будет странно, если только мы двое не придём в столовую, верно? — Леви не удержался, поймал его руку, переплёл пальцы. Его всегда завораживало, какой большой была эта ладонь — прекрасно пропорциональная, красиво вытянутая, всегда с ровными ногтями. Мозоли соприкоснулись с мозолями, потёрлись шершаво, когда они сжали пальцы, и у Леви внутри всё вспыхнуло желанием. — Я скажу, что заработался и пропустил время приёма пищи. Ты скажешь, что мылся после пробежки. Все поверят. — Эрвин подступил ещё ближе. Теперь их тела почти соприкасались, и Леви казалось, что вокруг уже искрило. Глаза командора выглядели такими тёмными в контровом свете, но в самой глубине словно тлели угольки, грозя вспыхнуть пожаром и сжечь Леви дотла, и он готов был сгореть в этом пламени, готов был сам шагнуть в костёр. — Так старательно доказывал, что у тебя на уме не только перепихоны, а теперь явился перепихнуться в рабочее время? — поддразнил он. Эрвин чуть сильнее сжал его руку, свободной ладонью коснулся плеча, огладил, перетёк пальцами на шею, на затылок. Массируя круговыми движениями, легонько надавил на затылочную впадинку, и Леви невольно запрокинул голову и застонал. В рот набралась вода; он сглотнул и сжал губы. — Конечно, у меня на уме только одно, — Эрвин склонился, совершенно развратно лизнул его вздёрнутый подбородок, и у Леви поджались пальцы на ногах. — Ты. Это было враньём, они оба знали; Эрвин думал о слишком многом, его голову всегда занимали мысли о сотнях вещей, начиная с победы человечества над титанами и заканчивая покупкой подпруг и постромков для конной упряжи, о которой парни с конюшни все уши прожужжали. Но иногда — иногда Леви действительно готов был поверить, что всё, о чём думает Эрвин — это он. — Я? — переспросил он, дразнясь. — Или моя тесная задница? Будь определённее, командор. Потому что сейчас ты явно явился с целью раздвинуть мне ноги. Кажется, он перегнул палку: Эрвин помрачнел, рукопожатие разомкнулось, пальцы с затылка скользнули вниз по позвоночнику, ладонь надавила, вынуждая податься вперёд, и ручищи заключили в крепкие объятья, прижимая к взволнованно вздымающейся груди. — Я могу стоять так целый час, — заверил Эрвин. — Даже после того, как закончится горячая вода. — Чтобы доказать что? — Леви обвил его руками в ответ, проехался ладонями по широкой мускулистой спине и стиснул в пятернях крепкие, упругие ягодицы. — Что я думаю не только о том, как с тобой переспать, — заверил Эрвин, но его член, прижатый к животу Леви, напрягся, начиная твердеть. Леви кратко хохотнул и плотнее стиснул его задницу. — Дурак, — сказал он. — Я и без того знаю, что это не так, но ты выбрал худший способ доказать это, явившись сюда, да ещё и заперев дверь. Возбуждение уже сплеталось в паху, заставляя яйца поджиматься в нетерпении; тёмный сосок Эрвина торчал перед лицом, и Леви не удержался, потёрся о крепкую бусину кончиком носа и прихватил губами; в рот потекла душевая вода, и он прижался плотнее, зализывая языком. — Леви… — голос Эрвина сорвался, зажатый меж телами член дрогнул. — Если ты не хочешь, я… — Бестолочь, — Леви оторвался от его соска, но руками продолжал мять упругие ягодицы. — Тебя невозможно не хотеть, Эрвин. Я хочу тебя всегда, везде и во всех позах. Во взгляде наверху зажглось возбуждение вперемешку с чем-то, что Леви никак не мог охарактеризовать. Восхищение? Благодарность? Нет, скорее, то было умиление. Леви поморщился и попытался отстраниться, но Эрвин склонился, подхватывая его за бёдра, поднял и посадил на выступ, предназначенный для мыла и мочалки. Теперь Леви глядел на него свысока; тело Эрвина вклинилось между его разведенных колен, притискиваясь ближе, и на сей раз уже член Леви прижимался к мокрому животу Эрвина, и он бессознательно двинул бёдрами, притираясь плотнее и отчаянно нуждаясь в прикосновении. — Сидеть холодно, — буркнул, но, вопреки недовольному тону, обхватил лицо Эрвина ладонями, притягивая для поцелуя. Эрвин охотно повиновался. Целоваться было мокро и горячо, вода текла по лицам, струилась в рот, но это не имело значения; Леви мог бы целовать его даже под водой, даже не дыша, лишь бы ощущать касания этих губ — сперва мягкие и нежные, потом жадные и страстные, словно Эрвин срывался с поводка, сознавая, что ему дозволено всё, что угодно. Он начинал целоваться, словно жеманная девица, пробующая пирожное на краешке десертной ложки, а распробовав, жрал эти пирожные руками, забравшись на стол и пачкаясь в крему с ног до головы. Вот и теперь он уже отпустил себя, придвинулся ещё ближе, вдавив Леви спиной в мерзко-холодную стену, шаря по его бокам горячими руками, и впивался в его рот с такой отчаянной увлечённостью, что мысли растворялись, улетучивались, и весь мир ужимался до этого поцелуя: жадные касания губ, языки, соприкасающиеся, скользящие, то едва дотрагивающиеся кончиками, то давящие друг на друга, и ощущение невозможности отстраниться — не потому, что отклоняться попросту некуда, а потому, что нет никакого желания отрываться, разрушая этот момент. Леви бессознательно мял плечи Эрвина пальцами, в тысячный раз забыв, что тот называл его за подобное котом, выгибался под шершавыми ладонями, льнул ближе, потираясь стояком о каменные мышцы пресса. Возбуждение опаляло жаром, шум воды заглушал тихие стоны, и даже холодный кафель под ягодицами начал согреваться. — Как… — произнёс Эрвин, не в силах прервать поцелуй и разлепляя губы лишь на мгновение. — Как ты… мм… хочешь? Этот вопрос всегда безумно возбуждал. Он звучал, как передача полной власти над собой, как предложение решать его судьбу, как абсолютная, безоговорочная покорность. И несмотря на то, что Эрвин всегда мог отказаться от предложения Леви, то, что он это спрашивал, каждый раз безумно будоражило, заставляя желать всего и сразу. — Только… не жми к стенке, — выдохнул в ответ Леви, оглаживая его лопатки, скользя по крепкой шее вверх, зарываясь пальцами в мокрые волосы, потемневшие от влаги. Душевая предполагала не так много комфортных позиций, если учесть, что лежать на холодном полу не хотелось, а трахаться стоя из-за разницы в росте было не слишком удобно. Вернее, совсем неудобно: Леви приходилось стоять на мысочках, Эрвину — сгибать ноги в коленях, кто бы ни был принимающей стороной. В данный момент о том, кто снизу, вопрос не стоял: Эрвина для этого нужно было мыть, а Леви не желал тратить ни секунды, поэтому с некоторым сожалением простился с соблазнительной мыслью о роскошной командорской жопе. Впрочем, толстый, набухший командорский член был не менее соблазнителен. — Не можешь решить? — Эрвин, чуть отстранившись, перевёл ладони с боков Леви на его грудь, огладил с благоговением скульптора, прикасающегося к совершенной статуе, и в то же время с пылом пламени, охватывающего брошенные в костёр поленья. На припухших от поцелуев губах играла лёгкая ухмылка. — Хочешь везде и по-всякому? Мм, нет. Наверняка отвергаешь вариант за вариантом в поисках самого комфортного. Ты знаешь, что ты маленькая принцесса, Леви? С твоими силой и гибкостью ты мог бы трахаться, подтягиваясь на турнике, обхватив меня ногами и удерживая в себе на весу. Но ты любишь удобства, всегда устраиваешься так, чтобы не приходилось напрягаться, потому что тебе нравится обмякать и расслабляться в моих руках. — Не неси херню, — перебил его Леви. Речистый и словоохотливый Эрвин порой начинал трепаться, и его следовало заткнуть прежде, чем он в своих рассуждениях доходил до темы смертей подчинённых — а он непременно доходил, стоило только отпустить вожжи. Но в целом Эрвин был прав: Леви любил грубый, жёсткий секс, но когда ощущал на всём теле влажные губы и горячие руки — каждый раз уступал, таял, растекался по простыням, растворяясь в блаженстве, не в состоянии издать членораздельных звуков, и не способен был и рукой шевельнуть, кроме как хвататься за смятое покрывало, полностью находясь в сладком плену страстно-нежных поцелуев и прикосновений. — Тогда я решу сам, — определился Эрвин, улыбнувшись, и в потемневших глазах вспыхнули властные огоньки. Леви ненавидел передавать инициативу, но обожал, когда Эрвин перехватывал её. Это безмерно возбуждало — чувствовать его власть над собой. Возбуждало не меньше, чем чувствовать свою власть над ним. Но сейчас, когда член Леви пульсировал между их разгорячёнными телами, и Эрвин стоял вплотную, такой мокрый, жаркий, соблазнительный — сопротивляться совершенно не хотелось. Леви потянулся навстречу, склонился к его уху, слегка прихватил мочку губами. — Давай, — шепнул он сквозь шелест падающей воды. — Давай, Эрвин. Трахни меня, как ты хочешь. Эрвин зарычал, будто эти слова пробудили в нём что-то животное. Положив ладонь Леви на грудь, оттолкнул его, снова вжимая лопатками в стену. — Держись, — потребовал он. Леви едва успел сообразить и вцепиться в края выступа, на котором сидел, как Эрвин ухватил его под бёдра и поднырнул под них, забрасывая на свои плечи и стягивая задницу с выступа. Выпрямляясь, он взял Леви за талию и легко подтащил его ближе, так, что пах Леви оказался прямо у него перед носом. Леви выдохнул и застонал, ощущая, как пальцы скользят по его гибкому телу, как крепкая и горячая шея Эрвина зажата между его бёдер, и развёл ноги чуть шире. Разместился как мог, упираясь локтями в выступ, на котором только что сидел; вся нижняя половина тела оказалась теперь на весу, поддерживаемая лишь широкими плечами Эрвина. — Тяжело будет, — прохрипел Леви, предупреждая. — Сам не соскользни, — с придыханием возразил Эрвин и вжался носом в напряжённую, натянутую мышцу на внутренней стороне бедра. Леви закусил губу, выгибаясь ему навстречу, следя, как большой горячий рот прихватывает нежную бледную кожу, как струйки воды с волос Эрвина капают на задранную ногу Леви, стекая по ней к паху, а оттуда — на живот, вдоль напряжённого, подрагивающего в нетерпении члена — и дальше к груди, к оттопыренным, потемневшим от горячей воды и возбуждения соскам. Эрвин не спешил, словно дразнясь — неторопливо зацеловывал место соединения бедра с тазом, а его руки были, кажется, повсюду, одновременно поддерживая и оглаживая: на вскинутой стройной ляжке, на выгнутой дугой спине, на жёстких рёбрах. У Леви поджались пальцы на ногах, когда широкий язык, наконец, добрался до промежности и острый кончик впервые прошёлся по паховому шву — почти от ануса вверх по поджавшейся мошонке к основанию члена. С носа капало, губы прихватили тонкую кожу на яичках, и Леви вскинул бёдра навстречу, намекая на более активные действия. Эрвин бросил на него взгляд из-под сосредоточенно сведённых бровей, из-под налипшей на лоб мокрой чёлки — взгляд голодного зверя, поймавшего и пожирающего свою добычу и готового наброситься на любого, кто попытается её отобрать. Леви пробила дрожь от жадности в этих глазах, и он несдержанно замычал, когда Эрвин, не прерывая зрительного контакта, выразительно провёл языком по крепким, подтянувшимся яйцам. Локти уже дрожали от напряжения, хотя держать своё тело на весу Леви мог часами. Но не так, не когда пальцы Эрвина скользят по чувствительному шраму на спине, не когда он зацеловывает основание набухшего члена, капая на него водой с волос, не когда бёдра так правильно седлают его плечи и хочется вогнать ему в рот на всю длину и грубо оттрахать, цепляясь за мокрые волосы. Леви хотел уже потребовать спустить его, чтобы сменить позицию, но Эрвин одной рукой подхватил его член, и все мысли спутались в голове. Эрвин отвёл его игриво — крепкий, налитой, с влажной розовой головкой — и отпустил, позволив снова шлёпнуться о кожу мокрого живота. Леви втянул воздух сквозь сжатые зубы — он ненавидел подобные забавы — но возмутиться тоже не успел: Эрвин снова подтянул к себе член и, на миг отодвинувшись, насадился на него ртом. Просто запустил во влажную глубину, без игр и предисловий, без предупреждений и облизываний головки, как он обычно любил. Леви крепче вцепился пальцами в скользкие края выступа, на котором висел. Губы Эрвина сомкнулись вокруг него, голова склонилась, вбирая глубже, брови сошлись на переносице — он часто хмурился в постели, даже находясь на пике наслаждения. Леви напряг бёдра, вскинув таз выше, вынуждая заглотить глубже. Эрвин, хмыкнув, придержал его за талию, обхватив её руками так хорошо, так правильно, что от одного ощущения его ладоней на боках, а пальцев — на животе и спине можно было кончить. Эрвин слегка отклонился назад, выпуская его из горла, шумно вдохнув носом, неторопливо посасывая самый кончик. Леви чувствовал скольжение припухших губ на чувствительной коже, видел, как Эрвин втягивает щёки, пропуская поблёскивающий от воды и слюны орган в свой рот, ощущал, как горячий язык туго давит на головку, вжимается в отверстие. Было так хорошо, что локти едва не разъехались в стороны, и Леви машинально взбрыкнул ногами, согнув их и надавив на лопатки Эрвина в поисках опоры. Эрвин, от этой манипуляции подавившийся членом, поспешил подхватить его за поясницу, придержал, глянул строго. Леви лишь дёрнул бровью в ответ, умостился понадёжнее и слегка расслабил мышцы бёдер, поощряя продолжать. Одна рука Эрвина так и осталась под его спиной, поддерживая, поглаживая выступающие отростки позвонков, и в этих касаниях было что-то немыслимо сексуальное, от чего Леви лишь изгибался сильнее, подставляясь, мычал через закушенную губу и беспомощно пытался толкаться в жадный жаркий рот. Вторую руку Эрвин запустил между задницей Леви и своей шеей, щекотно огладил яйца, надавил средним пальцем на колечко сжавшихся от прикосновения мышц. Леви застонал, не в силах сдерживаться, и голос эхом разнёсся по пустому помещению, блуждая меж кабинками, и растворился в шуме падающей воды. — Тише, — распорядился Эрвин, с пошлым хлюпаньем выпустив его член изо рта. Головка побагровела, блестящая и слизкая от смазки и слюны, и Леви тихо заскулил, когда губы снова разомкнулись, пропуская её в глубину, позволяя скользить по гладкому нёбу, а крепкая, сильная рука подхватила ещё надёжнее. Палец Эрвина с нажимом обвёл сморщенный анус, толкнулся в него самым кончиком, слегка царапнув по краешку ногтем. — Эй, — с придыханием позвал Леви, запрокинув голову и упершись макушкой в стену. — Плюнь хотя бы. Эрвин словно не слышал, медленно вводя палец в тугое отверстие на одну, две фаланги, и вот уже до конца. Леви сжался вокруг него, ощущая в себе так тепло, так правильно, а Эрвин насаживался на его упругий член, заглатывал с жадными звуками, и от этого просто сносило крышу. Палец оглаживал мягкие стенки внутри, давил легонько, не растягивая, а просто стимулируя, и Леви не сразу понял, что Эрвин на сей раз доставляет удовольствие лишь ему одному. Руки начали затекать, поза была ужасно неудобной, но он готов был остаться в таком состоянии навсегда — до того хорошо было ощущать, как Эрвин, часто дыша, вбирает его в себя, скользит губами с головки до основания и обратно, а по стволу и подбородку обильно бежит хлюпающая на каждом движении слюна вперемешку с душевой водой. Палец внутри надавил на простату, обвёл её легонько сквозь гладкую преграду, нажал сильнее, и Леви снова заскулил, задыхаясь от удовольствия, пытаясь одновременно и насадиться на этот длинный, умелый палец, и загнать член поглубже в самое горло. Возбуждение растекалось по венам, затапливало, вытесняло из сознания всё, кроме ощущения этого жадного рта на себе, жёсткого пальца внутри и бесконечных струй воды, бегущей по животу к груди, пока бёдра подрагивали от напряжения на широких плечах Эрвина. Под горячим потоком было душно, становилось сложно дышать, но остановиться было невозможно, и Леви отчаянно пытался вскинуться навстречу, совершенно размякнув, распаренный, неловкий на разъезжающихся локтях. Эрвин вытащил палец из его задницы, смазал в щедро натёкшей с подбородка слюне, снова нежно надавил на край припухшей розовой дырки, сжимающейся и расширяющейся от нетерпения. Леви чувствовал, что его лицо покраснело; член непроизвольно дёрнулся во рту Эрвина, заставив того на секунду подавиться, однако, не сбавить темп. Эрвин играл с его анусом, дразнясь, обводя по кругу, поглаживая сжатые мышцы, то пропихивая внутрь самый кончик пальца, то просто давя подушечкой на края, и это безмерно заводило. — Ты… Ты-то меня трахать будешь? — задыхаясь, произнёс Леви, зачарованно следя, как его аккуратный член, слизкий от слюны, со вздутыми венами, исчезает между покрасневших губ. — Эрвин? Иначе я… Я скоро… Ммх… Эрвин и теперь не оторвался от своего занятия — лишь медленно, демонстративно насадился до самого основания, утыкаясь губами в поросль тёмных волосков в паху, и вскинул поплывший взор, пропихивая палец в раскрывшуюся от такого зрелища задницу. Это было немного слишком, немного чересчур. Леви почувствовал, как его затапливает оргазмом, накрывает, слишком рано, слишком быстро, но слишком хорошо, чтобы останавливаться. Локти разъехались-таки; он шлёпнулся о край выступа лопатками, распластался, ухватился пальцами за борта кабинки по обе стороны, цепляясь из последних сил. Непроизвольно сдавил бёдрами шею Эрвина, пытаясь удержаться на весу и толкнуться ещё глубже, и почувствовал, что бесконтрольно выплёскивается ему в глотку толчок за толчком, спазматически стискивая в себе палец и уже не сдерживая хриплых, протяжных стонов. Эрвин поперхнулся, отклонился назад, с кашлем выпуская его член, и последний раз сперма брызнула уже на живот Леви, но тут же была смыта струями горячей воды. — Кх! Эй! — Эрвин толкнул его бедро подбородком, вынуждая развести ноги. — Задушишь. Леви, удерживаясь руками из последних сил, обмяк и расслабил ляжки. Эрвин напоследок надавил на чувствительную простату, вызывая последний придушенный стон, вытащил палец, подхватил Леви под ягодицы и бережно опустил, помогая встать на нетвёрдо держащие ноги. — С… Бля… — только и выдохнул Леви, опираясь о бортик, на котором только что висел задницей кверху. Колени подкашивались, во всём теле ощущалась странная усталость. То ли из-за того, что он весь минет пробыл в почти акробатическом напряжении, то ли из-за горячей воды, размягчающей тело и вызывающей сонливость. — Стоять можешь? Всё в порядке? — облизываясь и пытаясь отдышаться, спросил Эрвин. Фыркнув, смахнул сырые волосы со лба. — Да… Зараза, — Леви выпрямился, пихнул его в плечо. — А ты? — Я… — Эрвин опустил взгляд на свой член — крупный, напряжённый, с побагровевшей головкой. — Я сейчас… Просто по-быстрому… ну… — Нет уж, — Леви цыкнул, устало проводя ладонью по лицу. — Ополаскиваемся и идём в койку. Доебёмся там по-человечески. — В какую койку? Мы ещё не ужинали, — возмутился Эрвин. — Это уже будет подозрительно. — Тогда помой его и давай отсосу, — распорядился Леви, отворачиваясь и поднимая свою мочалку. — Чёрт, намочили мыло, разбухло всё. С тебя брызгов много, Эрвин. Больно здоровенный. Эрвин хмыкнул. — Я думал, тебе нравится, — низким голосом произнёс он, шагнув вперёд и прижавшись к спине Леви. Леви застонал, ощущая поясницей его большой, пульсирующий стояк, выгнулся, потёрся копчиком о тяжёлые литые яйца, облепленные сырыми волосками. Усталость, владевшая им всего минуту назад, уже угасла, уступая место едва схлынувшему желанию. Невозможно было не завестись снова, стоя рядом с таким большим, до нельзя возбуждённым мужиком, ощущая, как его мясистый член прижимается к спине, а скользкая головка елозит по позвоночной ложбинке. — Нравится, — ответил Леви, откидываясь назад, вжимаясь спиной в его грудь. Руки Эрвина перетекли ему на живот, оглаживая напрягшийся пресс, одна скользнула выше, бережно прихватывая сосок, вторая — когда Эрвин чуть склонился, наваливаясь — обхватила слегка обмякший член, провела по всей длине мягко и умело, с той осторожной властностью, от которой у Леви волосы на загривке дыбом вставали. — И ты знаешь, чего я хочу, — сказал Эрвин вкрадчивым шёпотом, склоняясь ещё ниже, проводя губами по вспыхнувшему уху. Прикоснулся горячим языком, обвёл кончиком по ободку. Его член нетерпеливо подрагивал, и у Леви слюни потекли от того, как сильно Эрвин его желал. От одной этой мысли внутри всё сжималось, а внизу живота — снова сладко ныло и тянуло. — Потерпи, — шепнул Леви, оборачиваясь и целуя мокрую грудь, по которой бежали струйки воды. Обхватил член Эрвина рукой, в которой держал кусок чуть размякшего мыла, двинул вверх, размазывая, намыливая, огладил второй рукой — незатейливо, грубовато, лишь бы скорее вымыть. Но Эрвину хватило и этого. Застонав, он резко оперся о перегородку за спиной Леви, толкнулся бёдрами вперёд, в его тонкие, красные от горячей воды пальцы, и пылко, несдержанно кончил. Его хриплое, шумное дыхание вперемешку с утробным стоном заполнило помещение. «Скоро народ вернётся с ужина и пойдёт мыться», — невпопад мелькнуло в голове у Леви. — Я только возбудился! — возмутился он, раздражённо додрачивая Эрвину, пока тот блаженно сопел ему в макушку. — Чёрт. Зараза. — Ты слишком… Слишком, — Эрвин, тяжело дыша, уткнулся носом в его сырые волосы. — Прости. Я думал, кончу без рук, пока тебе отсасывал. Ты такой невозможный, Леви. Я не удержался. — Мне чхать, что кончил ты, — Леви, отпихнув его, подставился под душ, смывая с живота густые потёки спермы. — Меня-то ты зачем опять возбудил? — Прости, — Эрвин коснулся его надплечья, огладил выступающие косточки. — Давай теперь я по-быстрому тебе… — Вот ещё! — Леви, намылив живот и грудь, пихнул ему кусок мыла. — Так мы тут до завтрака застрянем. Я удивлюсь, если за дверью ещё нет очереди, подслушивающей наши стоны, так что домывайся и пошли! — А ты? — по-детски растерянно переспросил Эрвин, смотря на мыло в своей ладони. — А я с тебя ночью спрошу, — буркнул Леви, тщательно смывая с себя пену и ополаскивая голову напоследок. — Мойся давай. И про жопу не забудь. Эрвин поджал губы, но не мог не согласиться с логикой — они и так проторчали тут слишком долго. А к тому же, потратили непомерное количество горячей воды. Кивнув, он потянулся было к мочалке Леви, лежащей в досягаемости, но был остановлен грубым шлепком по руке. — Куда?! Своей мойся! — Ты и мной брезгуешь? — удивился Эрвин. — После всего, чем мы занимались? — Заглохни и не трожь мою мочалку, — строго отрезал Леви, схватил её с уступа, наскоро прополоскал и вышел из-под душа. Вовсе он не брезговал. Эрвин был единственным, с кем он готов был есть одной ложкой. Но раздражение на что-либо всегда было гарантированным способом снять возбуждение. — Я — одеваться. Пошевеливайся. * * * Когда он вышел из душевых, отперев дверь, в коридоре никого не было. Только на углу стоял Майк с перекинутым через плечо полотенцем, задумчиво покусывая зубочистку. — Вы опять? — лениво вопросил он, переведя взгляд на капитана. Леви кисло скривился, вытирая сырые волосы. Этот лось давно знал про их отношения и поздно было конфузиться, однако неловкость от подобных упрёков всё равно оставалась, и её приходилось старательно скрывать. — Чтоб ты знал, — равнодушно заметил Леви, — некоторые принимают душ после пробежки. — Ага, — Майк издевательски кивнул и перекинул зубочистку языком в другой угол рта. — А стонут при этом, наверное, от усталости. — Да, — Леви закатил глаза. — Я вусмерть устал видеть твои похабные усишки. Не думал побриться? — Напротив, — возразил Майк. — Собираюсь к зиме конкретную бороду отрастить. Не хочешь со мной — проверить, у кого быстрее растёт? — У Эрвина быстрее растёт, — хмыкнул Леви, насладившись промелькнувшей на лице Захариуса мимолётной обидкой. — Но ты попробуй, шкафина. Вдруг получится. Не все ж с этим позором ходить. — А тебе-то там внизу не позорно? — Майк высокомерно усмехнулся. — Размер ноги, как у моей племяшки. А она в младшем классе, к слову. — О, — сказал Леви. — Полагаю, к старшим классам она вырастет с тебя ростом. И наверняка будет такой же усатой. Майк нахмурился, начав распаляться. — Зато будет выглядеть повнушительнее Сильнейшего Клопа Человечества, — заявил он. — А ты собрался племяшку против титанов выпускать? — не уступал Леви. Закончив вытирать волосы, показушно крутанул свёрнутым в жгут полотенцем. — Думаешь, они впечатлятся усатой девкой и разбегутся? Так чего ж они тебя такого внушительного не пугаются? — Они бы и пугались, — возразил Майк. — Да одна блоха на фоне скачет и уж больно их смешит. — Хо-о, — Леви поморщился. — У тебя блохи? Тогда не рекомендую бороду растить. Кусаться будут, знаешь ли. — А тебя в Подземном городе кусали, да? — Майк! — раздался женский голос из коридора. Мужчины смолкли; Майк напугался, а Леви покривил губы, делая вид, будто он вообще ни при чём. Их взаимные перепалки давно стали легендой: встретившись и не имея особых дел — могли цапаться часами, пока кто-нибудь не разнимал, а потом преспокойно идти дальше. Сперва такие споры вызваны были сильным взаимным недолюбливанием. Позднее — стали некой традицией, нестандартным способом вести беседу, причём удовольствие от процесса получали обе стороны. Нанаба вывернула из-за угла грозно и стремительно. Тоже с сырой головой, полотенцем на плече и сложенной формой под мышкой, обряженная лишь в простую ночную рубаху и штаны. — Захариус, — пристыдила она своего командира. — Ты сказал, в душ — и обратно. А сам ещё не помылся, опять языком шлёпаешь! — Да я ж это, — Майк развёл руками. — Душ занят был! — Хорош заливать! У вас там уйма кабинок! — Нанаба подошла к двери и распахнула её. — Вперёд! Майк надул губы и недовольно зыркнул на Леви, как бы говоря, что разговор не окончен. — Кстати, я тут караулил. Посторонних спроваживал, — с упрёком поведал он. — Сказал, что ты в душевых внеплановую уборку затеял. Эх, одни упрёки, никакой благодарности. И прежде, чем Леви или Нанаба успели это заявление как-либо прокомментировать, скрылся за дверью. Нанаба задумчиво склонила голову набок; мокрые волосы топорщились во все стороны. — Кхм… Это я его задержал, — лаконично доложил Леви. — Угу, — вроде бы согласилась Нанаба. — Но шлёпнуть его можешь. — Пожалуй. — Доброй ночи. — Доброй ночи. * * * После душа Леви ужинать не пошёл. Сидел в своей спаленке, плотно закутавшись в одеяло, и поочерёдно растирал заледеневшие стопы — те имели ужасное свойство остывать в считанные минуты, даже если остальному телу было вполне тепло. Спустя некоторое время в коридоре раздались командорские шаги, звон ключа, щелчок замка, потом второй щелчок: одна из дальних дверей открылась и закрылась. Снова звон ключа, на сей раз убираемого в карман; шаги стихли, но Леви знал, что они всего лишь стали беззвучными. Эрвин порой был неуклюжим, но при необходимости умел перемещаться с кошачьей грацией и бесшумностью. Вот и теперь — дверь спальни Леви чуть слышно отворилась, и внутрь украдкой проскользнул крупный силуэт. — Продолжаешь? — иронично спросил он вполголоса. Леви не сразу понял, о чём Эрвин спросил, а поняв, презрительно фыркнул. Должно быть, он и правда смотрелся неоднозначно, сидя под одеялом и ритмично растирая что-то между бёдер ладонями. — Ноги грею, идиот, — пояснил он, откинув край одеяла и демонстрируя, что вовсе не занят самоудовлетворением. — Чего явился? Я думал, ты опять к своим писулькам пойдёшь. — А я думал, мы ужинать будем, — возразил Эрвин, приблизившись и войдя в круг света от единственной свечи. — Кстати. Ты почему не предупредил, когда уходил из душевых? — Я предупредил, — Леви повёл плечом, закутываясь обратно. — Я не виноват, что ты в этот момент мыл уши. — Леви! По недовольной интонации Эрвина ясно было, что неведение о покинувшем душ капитане его как-то задело. Сложив один плюс один, Леви зафыркал от смеха и ткнулся носом в угол одеяла. — Ты думал, что я ещё там, и что-то ляпнул Майку, да? — забавляясь, предположил он, увидел смущение на командорском лице и лишь пуще развеселился. — Давай, выкладывай. Какую непотребщину ты ему предложил? — Я… Просто сказал «продолжим в кабинете», — пояснил Эрвин. — А конфузишься, словно попросил его подмыть твой жопец. — Он и так надо мной ржал, — насупился Эрвин. — Не поверил, что я имел в виду «продолжим разговор». — Я бы тоже не поверил, — хохотнул Леви. — Разве можно верить такому жуку? Эрвин изобразил на лице напускное, почти карикатурное неодобрение. — Ты тоже мне не веришь? — поинтересовался он, медленно приближаясь. — Не, — объявил Леви, следя за ним. Шаг, ещё шаг — и Эрвин упёрся коленом в край кровати, возвышаясь над ним, словно скала, и загораживая тусклый свет. — Не веришь? — в жутко похолодевшем голосе Эрвина прозвучала угроза. Леви прекрасно знал, что она была лишь притворной, поэтому задрал голову и нагло повторил: — Не. Эрвин, ухватив его за плечи, опрокинул на жёсткий матрас, навалился сверху, навис, пальцами одной руки вцепился в подбородок. Одеяло распахнулось, и Леви почувствовал жар его груди сквозь ткань тонкой рубахи, ощутил чистый, приятный запах и невольно облизнулся, разомлев. Близость Эрвина и его тепло всегда пленяли, околдовывая, зачаровывая, превращая в непослушное желе, лишая желания спорить и оставляя лишь потребность чувствовать этого человека рядом с собой. Возможно, вид Леви больше не провоцировал на шутливые ссоры, так как лицо Эрвина смягчилось, хватка стала слабее и нежнее, а горячее тело прильнуло ближе. — Не веришь? — уже совсем не грозно шепнул он, склонившись ещё ниже. — Конечно, верю, идиот, — выдохнул Леви, потёршись кончиком носа о его нос. И, не преминув воспользоваться случаем, развёл ноги, вскинул пятки и с наслаждением примостил их на бёдрах Эрвина. Тот издал громкое «Ай», отстранился и попытался смахнуть с себя ледяные стопы, но Леви лишь плотнее вдавил их в горячие ляжки прямо под упругой задницей. — Когда они успели так замёрзнуть? — возмутился Эрвин, поморщившись и неохотно смиряясь с участью грелки. — Без тебя им всегда холодно, — заметил Леви. — А что ты там хотел продолжить в кабинете? — А ужин? — встрепенулся Эрвин так возмущённо, словно это не он сейчас повалил Леви на кровать и взобрался на него, прижимаясь всем телом и соблазняя жарким шёпотом. — Я есть хочу. Он лежал на Леви, до смешного настороженный, как ребёнок, у которого отобрали единственный бутерброд. Высокие скулы, мужественный изгиб рта, серьёзный, но нежный взгляд из-под густых ресниц, сырые волосы, кажущиеся темнее, чем обычно. Леви безумно захотелось сказать, что влюблён в него до одури. Что жить без него не может. Что благодарен за каждую секунду, когда может вот так находиться рядом, какую бы чушь они оба не несли, потому что его сердце принадлежит Эрвину, полностью, всецело, до самого конца… — За ужином сам беги, — вместо этого брякнул он. — Это почему? — обиделся Эрвин. — Потому что я нынче уже набегался по твоей милости, — хмыкнул Леви, припоминая круг на поле. — Да и сосал ты мне, как акробату. Если захочешь ещё раз отсосать на весу — предупреди, я прихвачу УПМ, с ним удобнее. Лицо Эрвина вспыхнуло на мгновение, и он подался навстречу, не в силах унять смущение, но способный спрятать его, ткнувшись лицом в шею Леви и зацеловывая тонкую кожу чуть ниже уха, опускаясь к ключицам. Леви почувствовал, как бьётся горячая кровь под его губами, и запрокинул голову, открывая больше простора для действий. — Ужин чуть позже, — решил Эрвин, на миг оторвавшись от его горла. — Пусть все улягутся. Потом схожу и принесу. — Как сложно у вас в Разведке в холодный сезон, — гладя его плечи, съязвил Леви. — Трахают да трахают весь день, а жрать не дают. Эрвин хмыкнул и влажно провёл языком по нежной ложбинке меж ключиц. — Ты сам сказал, — иронично напомнил он, поднимая взгляд. — У здешнего командора только одно на уме.