Сондеро

— Я выйду на ближнюю сцену, — перед концертом в Лос-Анджелесе уверенно заявляет Чимин на собрании перед всем стаффом. Где-то на другом конце комнаты с шумом выдыхает Чонгук. Он знал, что так будет. Он ждал этого. Всего на короткое мгновение Чону показалось, что жизнь налаживается. Он все-таки смог выполнить часть своего долга, сталкер пойман, его клиента больше не преследует менеджер, возомнивший себя его любовником, и у них, наконец, появился шанс развивать отношения, не боясь быть раскрытыми общественности одержимым сумасшедшим. Но жизнь, судьба, Бог и Вселенная не могут быть к ним столько благосклонны. Чем ближе подступал день «Х», тем больше шумихи поднималось в социальных сетях. Посты продолжали появляться, угрозы становились все более реалистичными. Глок-19 сменился на снайперский прицел, а огромная арена — на адрес ближайшей жилой многоэтажки, где каждый жилец — подозреваемый. Помимо всего прочего, на других концертах тоже временами возникала паника. Кто-то специально во время прохода на свои места фанатов взрывал петарды рядом с многотысячной организованной толпой, что не могло не пугать и от чего опять поднимался ненужный шум в сети. Кто-то приносил на стадионы лазеры, считая забавным в сложившейся ситуации во время выступления навести на Чимина красную точку. Шутников быстро находили, но тревожная атмосфера продолжала нарастать. Чимин уже устал и вымотан настолько, что перестал реагировать хоть на что-то. Если выход к публике в Нью-Йорке его и правда пугал, то после артиста это мало заботило. Он полностью ограничил себя от социальных сетей, и это, определённо, плюс, но вместе с этим Чонгук начинал думать, что Пак не понимает всей опасности. Он не видит заявления агентства, не видит те инциденты с петардами перед выступлениями, не понимает масштаб постов с написанными в его адрес угрозами. За то, что Пак избавил себя от лишнего шума, его однозначно поблагодарит его ментальное здоровье. Зато от физической и моральной усталости, от неистового желания поскорее вернуться домой он словно не слышит все те предостережения от Тэсу, Гихуна и Чонгука. От всей охраны, что его окружает. Даже сейчас, сидя в комнате ожидания концертного зала в Лос-Анджелесе за несколько часов до того момента, как его жизнь вполне может оборваться, Пак снова настаивает на своём, игнорируя любые взгляды. Чонгук понимает ещё один факт. Пак Чимин увидел и ощутил очень много вещей, которые обычным людям, к счастью, никогда ощутить не удастся. Он терялся в толпе «преданных фанатов», которые пытались урвать от него хотя бы маленький кусок, невзирая на последствия и называя это «искренней любовью». Он был преследуем, лишён укрытия, безопасного места, приватности, личного пространства. Он знает, что такое несколько раз за вечер менять машины, когда возвращаешься домой. Знает, как следить за каждым действием, сказанным словом, упомянутым брендом. Он знает все, за что его могут осудить, опорочить, лишить карьеры, но не знает того, что знает Чон. Чимин не может даже предположить, как страшно оружие. Он и не может знать, ведь никогда его не видел, в руках не держал, не чувствовал его вес и холод, а потому и не может понять, как оно опасно. Он даже не представляет, как быстро что-то, созданное руками человека, может лишить жизни его же род. Чимин не глуп или бесстрашен, он просто тот, кто видел не самые лучшие стороны человечества, но не видел худшие. — Чимин, — в наступившей в комнате ожидания тишине говорит Чон. Его голос звучит спокойно, но он пропитан предупреждением и стальными нотками. Он не помнит, в какой момент перестал даже на людях обращаться к Чимину на «вы», но это произошло недавно. Оттого сказанное им всего одно слово вызывает ещё больший эффект для всех собравшихся. Все они чувствуют сквозившее в нем предостережение. — Я все сказал, — так же твердо говорит Пак. Он смотрит прямо на Чона, заглядывает в бесконечные омуты и пытается не тонуть. Он видит там все: беспокойство, злость, непонимание. Он знает, что Чонгук испытывает бессилие. Все время до этого и сейчас в особенности. Он знает, как тот хочет помочь ему, защитить, в конце концов — это его работа, ради этого Чимин его когда-то и нанял, а сейчас впервые упирается. Паку и правда больше нечего сказать. Под тяжёлым взглядом непроглядной тьмы он поднимается с кресла и идёт к выходу, слыша, как за ним поднимается ещё один человек. Ему не надо оборачиваться, чтобы знать кто это. — Знаешь, сколько времени нужно, чтобы достать пистолет, снять с предохранителя и взвести курок? — говорит Чон в спину Чимину. Он настигнет его в пустой гримерке, где они наконец могут поговорить наедине. Пак мотает головой из стороны в сторону, и Чонгук продолжает. — Три секунды, — звучит как приговор. — А знаешь, сколько времени нужно, чтобы успеть пересечь всю сцену и прикрыть тебя, если я чудом смогу заметить стрелка раньше? — Очевидно, больше трех секунд, — невероятно спокойно и рассудительно отвечает Пак. — Очевидно, — соглашается Чон. — Я не могу вмешиваться в твою работу… — Но ты делаешь это, — ощутимо холоднее говорит Чимин. — Но и ты мешаешь мне делать мою, — не отступает Чон. Он впервые так остро чувствует неспособность помочь тому, кому так сильно хочет. Он сходит с ума так сильно, что хочет перебросить Чимина через плечо и увезти прочь из Америки. Он готов под его прозрачную сценическую рубашку со стразами надеть бронежилет. Он ведь просит не так много, всего лишь держаться как можно дальше от фанатов, не выходить на сцену перед ними, а стоять чуть дальше и выступать там. Агентство и команда уже на полном серьёзе рассматривали возможность отменить концерт, но вместо этого нанимают армию. Все знают, что их паника, длящаяся вот уже почти месяц, может быть беспочвенна, но какова цена ошибки и легкомыслия? Чон совсем недавно убедился, что психи находятся совсем рядом и не стоит недооценивать тех, кто удачно примерил на себя образ невинной овечки. — Чонгук, — вернув самообладание, снова начинает Чимин. — Моя работа — быть на сцене и сделать шоу таким, чтобы люди не пожалели о потраченных деньгах и времени. Твоя — сделать так, чтобы я не умер. Какова вероятность, что кто-то и правда настолько безумен, что придёт на концерт и устроит расправу? — вопрос риторический, Пак не ждет ответа. — А какова вероятность, что он этого не сделает? Больше же? — она больше, он прав, но всегда есть риск. — Я верю, что ты сделал всё, чтобы защитить меня, как делал это всегда. Я знаю, что все было несколько раз осмотрено, что вещи зрителей также проверяются, твои парни стоят по периметру сцены, а ты сам сможешь добраться до меня меньше, чем за три секунды. — Ты слишком опрометчиво веришь в людей. — О, поверь мне, я давно разочаровался в людях, — с улыбкой на губах говорит Чимин. — Но я верю тебе, — кладя горячую ладонь на плечо Чона и несильно сжимая его, добавляет Пак. — Вдвоём против целого мира, помнишь? Чон бы никогда не подумал, что фраза, сказанная им в их первую с Чимином встречу, станет олицетворением его работы последующие несколько месяцев. — Я все ещё не представляю, почему это работает, — говорит Чон, протягивая руку и касаясь мягкой щёки Чимина. — Извини, что усложняю тебе жизнь, — ласковым котом поддаётся касаниям Чона Чимин, подходя ближе и утыкаясь носом тому куда-то в ключицу. — Но от меня этого и ждут. Они хотят, чтобы я боялся, чтобы отменил концерт, чтобы растерялся и облажался, но я не хочу этого. Я хочу быть тем, кто будет стоять на сцене и смотреть каждому в зале в глаза. Ты знаешь, что если сегодня меня убьет не пуля, я сам себя сожру, если позволю хоть кому-то испортить моё шоу, особенно, если это буду я сам. Так уж вышло, что я болен. Я болен сценой и признанием. Я хочу, чтобы мной восхищались, меня любили, меня хотели. Я знаю, что это нездорово, но давай поговорим о моем ментальном здоровье после того, как выберемся отсюда, ладно? Чону нечего сказать. Он лишь знает, что Чимин дышит сценой и, лишившись её, Пак сложит крылья, как чёрный лебедь.

***

Чонгук стоит за кулисами и наблюдает за выступлением Чимина на ближней сцене. Пак потрясающий. Он становится совершенно другим, когда в его руках находится микрофон, когда софиты светят так ярко, что обычный человек уже давно бы ослеп. Его мимика меняется, он становится пластичным, дерзким, а голос рычащим или таким мягким и зазывающим, словно он — сирена. Удивляет, насколько парень может быть разным в образах, этот контраст, когда он скрывается за кулисами и почти задыхается, а спустя минуту выбегает к публике так, словно ему только что не надевали кислородную маску, не прикладывали лёд к шее, пытаясь остудить, не кололи обезболивающее, потому что когда-то повреждённое колено снова разнылось. Чимин живёт и дышит на сцене, и умирает, стоит с неё спуститься. Так было от концерта к концерту. Он словно феникс, сгорающий и восходящий из пепла вновь и вновь. Его любит публика, а он живёт ею. Он может возбудить, заставить плакать, замереть, сделать так, чтобы она дышала или не дышала вместе с ним. Он — дирижер огромного оркестра. Он способен завладеть вниманием каждого из них. Он словно крысолов, умело использующий свою флейту. Он — настоящий артист, отдающий всего себя, оставляющий на алтаре здоровье, голосовые связки, а в данный момент и собственную жизнь. Охранники стоят по всему периметру. Они сканируют толпу, сдерживают её, одновременно следят за Чимином, чтобы и он не усложнял им задачу, не спускался ещё ниже к публике, не забывался. Если кто-то захочет выстрелить, охрана не поможет. Чонгук это знает и поэтому стоит, как натянутая струна. Чимин — открытая мишень, он стоит один на сцене, на открытом пространстве, где ничего не помешает пуле достичь его, а стрелку — скрыться безнаказанным. Лишь три секунды, решающие все. Выступления, песни и финальная речь никогда ещё не казались Чонгуку такими долгими, несмотря на то, что Пак действительно не растягивал, не стоял на месте и время от времени поворачивался в его сторону, чтобы получить какой-нибудь знак. Чимин, наконец, прощается. Он говорит последнее слово, низко кланяется, звучат первые ноты его финальной песни, и Чон потихоньку выдыхает, пусть ещё и слишком рано, но все становится чуть безопаснее. Сейчас Пак уходит на основную сцену, что уже дальше от толпы, и через пару минут артист скроется из виду фанатов вовсе. Охрана следует за Чимином, продолжает сканировать периметр, а Чонгук проходит за кулисы основной сцены. Последний, финальный поклон. Крики фанатов. Пак не разворачивается, а идёт спиной, до последнего запечатлевая в памяти тысячи огней, горящих от счастья, слезы в глазах и улыбки, что смог подарить. Если он умрёт сейчас, это ничего. Он просто счастлив, что довел до конца концерт, и у него нет сожалений. Ноги дрожат от напряжения, в ушах звенит, а в голове пульсирует бегущая с невероятной скоростью по венам кровь, но это изнеможение даже каким-то образом окрыляет. Музыка стихает, свет потихоньку гаснет, погружая сцену и стадион в полумрак. Чимин, наконец, направляется к Чонгуку, когда раздаётся оглушительный хлопок, крики фанатов, и артист, только зайдя за кулисы, падает прямо в руки ошарашенного Чона, который всего секунду назад словил его счастливую и облегченную улыбку. — Чимин! — повышает голос Чонгук, оседая вместе с Паком на колени и держа неподвижное тело в своих руках. — Чимин!!! — повторяет он уже громче, но ответа по-прежнему нет. Когда испуганные крики фанатов сменяются на восторженные, когда небо озаряется множеством огней, а из колонок начинает звучать на повторе финальная мелодия, Чонгук осматривает Чимина и убеждается, что повреждений на нем нет. Он переворачивает Пака на спину, укладывает голову себе на колени и несильно похлопывает по щекам, дожидаясь пока подбежит стафф и приведёт Чимина в чувства. Пак кашляет, отмахивается от окруживших его рук, морщит брови и, наконец, открывает глаза, устремляя взгляд прямиком в небо, которое разрывается взрывами сотен разноцветных петард. — Фейерверк, — едва слышно, поверх восторженных криков фанатов и хлопков говорит Чимин, в чьих глазах отражается это разноцветное небо, а на губах проскальзывает изнеможенная, едва уловимая, но счастливая улыбка. Из-за напряжённой атмосферы не только фейерверки, но и другой взрывающийся реквизит был отменен на всех шоу в Америке. Кто и как смог организовать эту канонаду, им после только предстоит выяснить. — Как себя чувствуешь? Голова кружится? — спрашивает Чон, убирая влажные от пота пряди со лба Пака, перетягивая на себя его внимание. Чимин находится в прострации. Он переводит взгляд на Чонгука, смотрит на него несколько секунд, а после мечется между все ещё разрывающимся небом и полными беспокойства глазами напротив. Он не может понять, как оказался в таком положении, в каком именно он положении, и что вообще произошло, потому что ощущает сухие руки на лбу и щеках. — Ты упал в обморок, — говорит Чонгук, когда через стафф пробирается медик и начинает осматривать Чимина, все ещё лежащего на ногах Чона. Тот приходит окончательно в сознание, отвечает на вопросы, медленно поднимается и с помощью Чонгука, который держит его за талию, уходит в комнату ожидания, где его снова осматривают и решают, стоит ли вызывать скорую и насколько все серьёзно. Чимин от скорой отказывается. У него переутомление, эмоциональное истощение и последствия того давления, в котором он находился весь концерт. Все дало о себе знать, учитывая ещё и физические нагрузки, которым он постоянно подвергался. Чонгук смог поймать падающее тело вовремя, так что серьезных повреждений он тоже не получил. Штатный медик рекомендует отдыхать следующие пару дней, больше спать и полноценно питаться, что так удачно совпадает с окончанием ещё одной части тура и желанием Чимина скрыться от посторонних глаз на несколько дней.

***

Если бы Чонгук все ещё был не на работе и не при исполнении определённых обязанностей, он бы обязательно напился. Напился так, что потерял бы сознание, возможно, натворил бы каких-нибудь дел или хорошо проспался. Главное — ушёл бы в забытье. Он за бесконечные секунды, что Чимин неподвижно лежал на его коленях, смог одновременно ощутить надвигающуюся панику, отрицание, острое желание отмотать время назад и полную безысходность от невозможности сделать это, потому что ничего невозможно исправить. Он в очередной раз понял, почему нельзя охранять никого столь близкого. Это как врачам нельзя оперировать своих родных. Ты слишком стараешься, слишком предвзят, ты неизменно допустишь ошибку. Вместо того, чтобы спасать жизни, ты думаешь о том, что будет, если потеряешь её, если облажаешься, если что-то сделаешь не так. Чонгук больше не желает ощущать ничего подобного, и он знает способ, как это сделать. Возможно, Чимин никогда не поймёт, что в тот момент, когда он потерял сознание от изнеможения, Чонгук ментально умер, ощущая, как его сердце на долю секунды прекратило биться и покинуло тело, желая последовать за тем, кому уже очень давно принадлежит, а после снова застучало, но уже так быстро, словно пыталось сделать это за двоих. Чимин в порядке. Он отдыхает, но вернувшийся страх потери настиг Чона будучи на гражданке, просто охраняя самого красивого парня, которого он когда-либо встречал. Чон курил в школе ради бунта, в армии потому, что курили все, на службе — снять стресс. Причина, по которой он курит, стоя на балконе отеля и смотря на ночной Лос-Анджелес, мирно спит в соседней комнате, ни о чем не подозревая. Вот только как раз таки наоборот. Чимин бы с радостью провалился в сон, но ему не спится. Он истощен физически, буквально свалился с ног несколько часов назад, но после перезагрузился. В крови все ещё бурлит адреналин после концерта от пережитого волнения и страха. Пак знает, что он будет сонным, когда эта буря эмоций в нем утихнет, но сейчас он готов покорять горы. Он также только в отеле смог осознать, что все наконец-то закончилось. Что нет больше навязчивых сообщений, знаков внимания, не будет больше непрошенных визитов домой, потому что Ба Сиджа находится под следствием, и так просто он не отделается. Американская часть тура окончена, а это значит, больше нет переживаний, что каждый выход к публике, репетиция или концерт окажутся последними. Он никогда все произошедшее не назовёт шуткой. Это моральное насилие над ним и над его фанатами, и оно более жестокое, чем физическое. Несмотря на огромный стресс, пережитый за последние месяцы, плюсы в этом тоже свои были. Благодаря Ба Сиджа Чимин сможет «по-хорошему» расстаться со своим агентством. Новости, что менеджер, нанятый компанией без должной проверки, был почти полтора года его сталкером, нигде не фигурирует, но Чимин вполне может это исправить. Пара интервью — и он выставит все так, будто агентство не предпринимало никаких действий, чтобы помочь ему в сложившейся ситуации, а так это и было. В суде буквально находится тот, кто может уничтожить и без того шаткую репутацию компании, устроить падение акций, отбить у молодого поколения желание идти стажироваться в эту помойку. Одно интервью, считанная запись с телефона Чонгука, парочка слитых навязчивых сообщений — компания обанкротится. Чтобы у агентства не было на Чимина, какими бы способами они не пытались оставить его у себя — это все не перекроет тот огромный косяк, который они допустили в лице Ба Сиджа. Это ощущение свободы и налаживающейся жизни окрыляет. Возвращение домой, азиатская часть тура, которая будет уже не такой изматывающей по многим причинам, а после — светлое будущее, в котором Пак сам сможет принимать решения. Из открытой балконной двери сквозит ночной ветер со стойким запахом сигаретного дыма. Чимин морщится, всегда не любивший ничего подобного, поднимается с кровати и хочет закрыть дверь, но замечает в нескольких метрах от себя на соседнем балконе вкусно затягивающегося Чонгука. Пак никогда не ощущал на том табачный запах, никогда не видел, как тот курит и не мог видеть, потому что до этого момента Чон вот уже полтора года был в завязке. Чимин рад, что в его комнате выключен свет. Оставшись незамеченным, он может смотреть на опершуюся на перила высокую, статную фигуру, подсвеченную желтоватым светом из приоткрытой двери номера. Есть что-то сексуальное в том, как Чонгук обхватывает губами сигарету, густо затягивается, пропускает никотин по организму, перекатывает во рту дым. Он делает это так тягуче, размеренно, полностью уходя в себя. Его взгляд устремлен на ночной город, но он смотрит куда-то сквозь. В отличие от Чимина, Чон еще не ощущает свободы и облегчения. Он также медленно, чуть запрокидывая голову, выпускает дым, который, подхваченный ветром, летит прямиком в сторону Пака, но тот даже не отмахивается от него, напротив, глубоко вдыхает, забывая, что не выносит табак. Чимин любуется на этот профиль, на острую линию челюсти при выдохе, на прикрытые от наслаждения глаза и силуэт, окутанный дымом. Пак смотрит на увитую рисунками руку, что держит сигарету, на длинные пальцы, и не может не прикусить губу от нарастающего внутри желания обладать всем этим или чтобы овладели им. Они с Чонгуком всегда ходили по краю. Они заводили друг друга, распаляли, у них было несколько особенно интимных моментов, но ничего больше. Пак чувствует, как низ его живота стягивает, когда он в очередной раз наблюдает за тем, как Чон подносит к губам сигарету, практически касаясь их пальцами. Чимин считает себя слегка одержимым. Он готов лезть рукой в штаны, чтобы снять нарастающее в них напряжение. Готов забраться на кровать и дрочить на засевший в голове образ Чона, окутанный сизым дымом, но вместо этого, хорошо подумав, направляется в душ. Пака ощутимо потряхивает, и он сам не решается ответить: это от возбуждения, предвкушения или он и в самом деле слегка трусит, когда негромко стучит в дверь соседнего номера. Прошло меньше часа с того момента, как он видел Чона на балконе, и артист надеется, что бодигард ещё не лег спать. За то время, что он стоял в коридоре отеля, он несколько раз подумал, а подходящий ли это момент, не совершает ли он ошибку, не должно ли все идти своим чередом, но все навязчивые мысли вмиг улетучиваются, когда замок щёлкает, дверь открывается, а на её пороге стоит Чон. Слегка взлохмаченный, в одних пижамных штанах. Чимин не знает, что именно его выдало. Может быть, весьма громкий выдох, когда перед ним предстал охранник. Возможно, томный, медленно скользящий по обнажённому телу взгляд, пожирающий Чонгука, раздевающий его, кричащий о желании. Что более вероятно, так это неосознанно прикушенная губа, когда Пак осмотрел Чона, а после - встретился с плещущейся на дне его глаз бездной, что следила за каждым движением до этого и видела желание и похоть, отраженные на лице. Чон просто ощущает это. Эту атмосферу, повисшую в воздухе, настроение Пака, только по одному его взгляду. Свое нутро, которое моментально откликается взаимностью. Он просто знает, что понимает все правильно, когда хватает Пака за руку, втягивает в номер и прижимает того к захлопнувшейся двери довольно сильно и с характерным стуком, чтобы после жадно впиться в чужие желанные губы. Внутри него буря эмоций. Он ощущает страх, гнев, возбуждение и все из-за одного человека, который заставил его сегодня все это пережить. Он понимает, что целует Пака слишком глубоко и агрессивно, но тот поддаётся ему, громко выдыхает, стонет, льнёт ближе, пускает в ход руки, пытаясь обуздать этот шторм. Чонгук впервые чувствует, как хочет поглотить человека целиком. Он хочет вжать в себя Чимина как можно сильнее, ощутить его каждым участком тела, чувствовать эту дрожь и возбуждение повсюду. Он шарит руками по телу Пака, гладит, сжимает, царапает, стягивает одежду, желая прочувствовать каждый миллиметр. Он действует грубо и дико, но получает то же самое в ответ. Чон целует, прикусывает шею Чимина, с нажимом рукой проводит по часто вздымающейся твёрдой груди, пока не доходит до горла. Он просто хочет зафиксировать Пака, повернуть его голову чуть в сторону для большего доступа, но тот реагирует на этот жест слишком бурно: облизывает губы, подаётся чуть вперед под чужую руку, позволяя той обхватить себя плотнее. Это слишком очевидно. Чонгук все понимает буквально с блеснувшего взгляда Чимина. Он давит пальцами чуть сильнее на чужое горло, не оставляя следов, но не перекрывает кислород, а заставляет Пака дрожать ещё интенсивнее, толкаться бедрами вперёд, тереться о Чона, об уже ощутимую твёрдость у того в штанах. Чонгук правда старается сдерживаться. Он старается не оставлять следы от мокрых поцелуев на тонкой коже, старается не сжимать пальцы слишком сильно, несмотря на то, что Пак подначивает его. Чимин открывается ему, подставляет шею, сам давит на затылок Чонгука, прося дать больше, поцеловать глубже, прикусить сильнее, сжать горло грубее. Они не разрывают влажный поцелуй, когда Чон спускает руки на ягодицы Пака, сжимает их, мнет, а после - перехватывает и сажает себе на бедра, отходя от двери и направляясь к кровати. Несмотря на бушующий между ними всего секунду назад пожар, Чонгук опускает Пака на кровать, как самое хрупкое в мире существо, оставаясь стоять рядом, стягивая с себя одежду и наблюдая, как Чимин двигается ближе к изголовью, не сводя с него томного взгляда. Чон хищником подбирается к Паку. Скользит руками по стройным ногам, подцепляет резинку штанов, но его останавливают, невинно хлопая глазами, вытаскивая из кармана тюбик смазки и пару презервативов. Он все спланировал, и это не может не вызывать улыбку. Карамельного цвета кожа просто великолепна. Чон больше чем уверен, что он никогда не устанет покрывать её поцелуями. Он начинает от икр, поднимается выше по упругим бедрам, облизывая чувствительную внутреннюю сторону, кусая и разводя их шире, умещаясь между. Пак подготовился. Чонгук видит это по тому, как тот идеально выбрит, а дырочка слегка покраснела и блестит от смазки. Чон не знает, как все ещё находит силы контролировать себя. Он не считает, что такое острое желание съесть, поглотить, слиться с кем-то может быть нормальным. Он испытывает слабость ко всему, что видит. К вставшему члену Пака, который берет в рот, громко и бессовестно посасывая, получая приглушенные стоны и цепляющиеся за его волосы руки. Как остро он желает мять, царапать, оставлять следы на гладкой коже ягодиц. От звуков выбитого из лёгких Чимина воздуха, когда он на пробу вставляет палец, а следом второй в растянутую дырочку, а после думает, что добавить к ним ещё и язык будет хорошей идеей, и это вовсе не доведет Чимина до предоргазменного состояния. — Ты с ума меня сводишь, — говорит Чон, продолжая растягивать Пака, поднимаясь к нему, заглядывая в глаза цвета горячего шоколада, заволоченные пеленой. — Это я тут на грани того, чтобы кончить, — тяжело дыша, протестует Пак. Он сильно вздрагивает из-за повышенной чувствительности, когда Чон второй рукой касается его члена и тут же отнимает его руку, перехватывая своими пальцами. Ему достаточно уже того, что тот всасывает, играет языком с его сосками, что растягивает его, толкается, гладит стенки, задевает простату и давит на неё, разнося по телу волны удовольствия. — Но мы ведь только начали, — говорит Чон, толкаясь пальцами особенно глубоко и с нажимом, следя, как Чимин напрягает живот, содрогается, облизывает губы, закрывает глаза на несколько секунд, ощущая пробегающее мурашками по его телу удовольствие. Пак видит, как на дне глаз Чонгука только разгорается азарт. Ему нравится наблюдать, какое удовольствие получает Чимин, дарить его, доводить до грани. Пак бы с удовольствием поиграл в эти игры как-нибудь в другой раз, но не сейчас, поэтому сжимает в своей руке член Чона, проходится большим пальцем по влажной головке, ощущает, как тот толкается в его кулак сильнее, тоже уже находясь на пределе возможного. — Я просто хочу, чтобы вот это оказалось уже во мне, — едва слышно говорит Пак прямо в губы Чона, склонившегося к нему. Он тяжело дышит от активной стимуляции, и Чимин ловит каждый его вздох. Чонгук тоже этого хочет. Он раскатывает по члену презерватив, добавляет смазки и не спеша толкается, заполняя Пака. Он видит, как тот поддаётся навстречу, он хочет быстрее, больше, интенсивнее. Чон подмечает, как от его тягучих, мощных, медленных с оттяжкой толчков глаза Чимина закатываются, а сам он сжимает простыни. Чонгук чуть ускоряет темп, но все также плотно проходится изнутри по мягким стеночкам, задевая все необходимые чувствительные точки. Он помнит ту реакцию Чимина, которая была на недавнее прикосновение, поэтому Чон с нажимом скользит раскрытой ладонью по телу Пака, давит на него, опускает поднявшуюся от удовольствия поясницу обратно на кровать и начинает входить ещё глубже. Он поднимается выше, скользит по груди, задевает чувствительные соски, а после едва ощутимо давит на горло. Глаза, полные неиссякаемого желания, которые до этого были закрыты от удовольствия, открываются, устремляют на него свой взгляд. Чимин, как и в прошлый раз, давит на его руку, просит не жалеть, а сделать это чуть сильнее, грубее, и Чон это делает. Он вместе с тем, как сжимает пальцы на чужом горле, покрывает его же поцелуями, словно прося прощения. Чонгук чувствует, как Чимин подбирается к оргазму. Он ощущает, как тот начинает сжимать его плотнее, дрожать сильнее, его дыхание и стоны становятся все более хаотичными. Чон тоже близок. Он выпрямляется, начинает двигаться быстрее, обхватывает одной рукой член Пака, видя, как много это для него, настолько бордовая головка чувствительна, но в отличие от прошлого раза, Чимин не просит убрать руку, или он просто уже потерян в водовороте испытываемого наслаждения. Ему кажется, что его тело невероятно огромно, потому что то, сколько наслаждения он получает прямо сейчас, несоразмерно с ним. То, как ювелирно Чон подбирает нужный угол для толчка, какое правильное время он задерживается внутри, давя на комочек нервов. То, с какой скоростью и с каким нажимом двигается рука Чонгука на его члене, и то, какой идеальный момент он подбирает, чтобы толкнуться особенно сильно, сжать крепко чужое возбуждение и в тоже время перекрыть второй рукой кислород на несколько секунд так идеально и так интенсивно, что на короткое мгновение Паку кажется, он потерял сознание. После оргазма тело Чимина сильно дрожит, но Чон не останавливается. Он продолжает вдалбливаться, стимулировать член, следя за тем, как ускоряется, выходит все без остатка. Единственное, что меняется, это исчезает на горле рука, вместо которой появляются нежные губы. Ещё будучи где-то не в своём теле, Чимин чувствует, как кончает Чон. Он замедляется, позволяет себе полностью излиться, а после, тяжело дыша, припадает к губам Пака, утопая в них.

***

— Ты уволишься после завершения тура? — спрашивает Чимин, выводя только ему понятные узоры на чужой груди и уже зная ответ. — Ты больше не нуждаешься в моей помощи. Сталкер пойман, моя работа закончена, — перебирая слегка влажные после бурной ночи пряди, говорит Чон. — Если я перейду в новое агентство или создам свое, ты станешь моим начальником охраны? По повисшей в комнате тишине Чимин понимает ответ. Он и без того его знал, но все-таки обговорить этот момент хотелось. Он видел, как ответственно Чон подходит к его безопасности, насколько остро реагирует на все происходящее и как переживает. Насколько для него это является личным. Это не то, как они оба должны работать. Они слишком упрямые, слишком одержимы своим долгом и вместе с тем — друг другом. Они всегда будут сталкиваться, разрушая либо отношения, либо себя самих. — Вообще-то, я рассчитываю стать кем-то большим, чем просто телохранителем, — говорит Чон, не отвечая прямо, но вполне удовлетворяя своими словами. Чимин рад, что это именно он лежит сейчас на чужой груди и может слышать, как сердцебиение учащается после сказанной фразы. Даже после их небольшого марафона оно билось не так быстро, как после нескольких произнесенных слов. Они оба знают о чувствах друг друга. Им не стоило даже говорить о чем-то подобном, потому что были достаточно очевидны с самого начала, но обозначить отношения, дать им конкретное название — это то, что и правда необходимо. — Правда? Но свободных вакансий нет, — играя в святую невинность, говорит Чимин, пытаясь унять глупую улыбку, расплывающуюся на раскрасневшихся губах. — А как насчёт места парня самого талантливого певца Кореи? — заигрывающим тоном, уже тоже забавляясь, спрашивает Чон. — Насколько я знаю, IU уже с кем-то встречается, — Чимин говорит это так непринужденно и серьёзно, что Чон действительно мог бы подумать, что тот не понимает, о чем идёт речь, если бы не знал артиста так хорошо. Пак хочет услышать все максимально прямолинейно, и Чонгук сделает это для него. — Хорошо, я понял, — Чон начинает двигаться, снимает со своей груди Чимина, чуть присаживается и заглядывает тому в глаза. — Человек, захвативший мое сердце, разум и душу, покоривший меня своей красотой, страстью и отдачей, уничтоживший своим упрямством, стойкостью и силой моё воображение. Я прошу вас снизойти до вашего слуги и оказать мне величайшую честь, позволив провести рядом с вами столько времени, сколько вы того пожелаете. Чимину казалось, что ему не нужны слова любви, чтобы знать о глубине чувств Чонгука, но как же он ошибался. Услышав то, как сильно им восхищается этот человек, как глубоко уважает и ценит его, как серьёзны его намерения, действительно было необходимо, чтобы ощутить небывалую уверенность. — Я сочту за честь быть рядом с тем, кто своей непоколебимостью и мужественностью смог успокоить мои неспокойные душу и разум, кто благодаря бескорыстной теплоте, заботе и преданности подарил мне забытые чувства спокойствия, комфорта и любви. Кто с помощью упорства и терпения, несмотря на высокие колючие стены и глубокие непроходимые овраги, смог без остатка завладеть моими чувствами, разумом, душой и сердцем. — Люди, обретшие мечту, зачастую разочаровываются в ней, но не я, — наклоняясь к Паку, оставляя на его губах короткий поцелуй и отстраняясь, говорит Чон. Эта фраза может показаться всем, кроме Чимина, совершенно неуместной в данный момент, но, возможно, он один знает, что долгое время являлся объектом желания Чона. — Даже несмотря на те трудности, которые она заставляет проживать тебя каждый день? — Пак прекрасно знает, каким непростым человеком является. — Благодаря этому я ценю её ещё больше.