Жизнь засранца

Когда он вернулся домой, сразу понял, что провести вечер, как было запланировано — не получится. В квартире были все те же. — Я же сказал, чтобы следа вашего здесь не было, когда я приду! Заорал Даня в пространство. Из пространства вышла теща. — Не бушуй, сынок. Мне Олечка говорила, что ты приехал нервный. Надо тебе от твоей Тутберидзе уходить, она на тебя плохо влияет. Вот ты подумай, откроешь свою школу, как Женечка Плющенко. Олечка там будет тебе помогать, директором будет, а Катюша — Вашу мать! Вы мне тут зубы не заговаривайте! Я ясно сказал, чтоб всё ваше собачье кодло выметалось вон. И тут маман поменялась в лице. От доброй и недалекой тётушки, которая его задабривала варениками до борщами, ничего не осталось. Перед ним стояла гопота со Слободки — Ты мне тут хавальник не открывай, зятек. Ты тут не хозяин. — А кто? Только этим и смог разродиться от удивления Даня. — А это теперь коллективная собственность. Все твои родственники прописаны здесь. И ты не имеешь права их отсюда выгнать. — Это не мои родственники! Во-первых! А во-вторых, как прописаны? Когда прописаны? У вас чё синька с белкой вместе? Тетка на это заявление ушла в комнату, бывшую спальню его родителей, и принесла бумагу. — Вот, зятек, гляди. Все чин чином, и бумажка имеется. Даня буравил взглядом документ и не понимал, как такое произошло, что неделю назад в его квартире прописался целый цыганский табор. — Я в суд будут подавать! — снова заорал Глейх, — я не знаю кому и какие взятки вы пораздавали, но вы тут прописались без моего ведома и согласия. Поэтому пошли нахуй! — Сам туда можешь сходить, — ласково огрызнулась теща, — все по твоему ведому и согласию. Вот документики, твоей рукой подписаны. Сам же здесь сидел, подписывал, сожрамши ужин, который мы тебе так старались готовили. И что-то он такое начал вспоминать. Да, действительно в тот день было все как обычно. Он пришел домой. Его накормили-напоили. Потом в дело пошел баян. А потом он помнит, что очень хотел спать, а ему не давали, а совали в руку ручку и показывали где подписывать. — Между прочим, ты, Данечка, все подписал в присутствии нотариуса. Она подтвердит. Он уже даже не стал спрашивать откуда тут на попойке тогда взялся частный нотариус. Он был тогда не в том состоянии, чтоб различать лица. А маман тем временем продолжала: — Так что, Данечка-сыночек, хорошее ты дело сделал, благородное. Дал официальный кров, зарегистрировал у себя под крышей социально незащищенных людей — песионерку, мать-одиночку с детьми… — А мать-одиночка откуда взялась? А это, — показал Даня на пердящее и храпящее мужское тело на диване, — разве не муж вашей кормящей матери и ейных детей отец? — Нет, Данечка, не муж. Они официально не женились и деток на папку не записывали, чтоб пособие от государства получать. Все так делали. Так что, ты не кипи, по-факту это их папка. А по бумагам Лорочка имеет право на льготы. Даня громко выдохнул и взял себя за голову. Маразм какой-то. — Все-равно я в суд пойду! Я вас через суд выпишу обратно! — Не выпишешь, Данечка. Несовершеннолетних детей просто так на воздух не выпишешь. Их можно выписывать только на жилплощадь по квадратуре не меньшую, чем та, на которой они были прописаны. Так сказать, чтоб не было ухудшения жилищных условий. Вот купишь деткам такую же квартирку только отдельную — тогда и выпишешь. Но ты не волнуйся, сынок, мы тут такой ремонт отгрохаем, сделаем из двух комнат одну большую детскую. Олечка тебе к тому времени твоих деток родит, а Лорка будет с ними со всеми сидеть, пока Олечка будет ходить на работу. Вот видишь, мы уже все продумали и решили. Большое семейство — это счастье. Ты не нервничай. И Олечку мне не обижай. Маман была ласкова до невозможности. Голос был сладким, аж приторным. Она его легко трепала по загривку, как вшивого кота и хлопала по плечу. Но в миг опять появилось слободкинское чмо: — А будешь с моей дочерью себя вести, как дерьмо, вот как сегодня в аэропорту — я тебе яйца вырву. Понял? И зарядила коленом туда, где росли эти самые яйца. Пока Даня обтекал по стене, баба снова мимикрировала в дружелюбную тещу и приглашала его бедного-голодного за стол. Жрать не хотелось. Хотелось только напиться. Что он успешно и сделал. Подумать только, сам, своими руками отдал родительскую квартиру этим чмошникам. И ничего никому не докажешь. Помнит ведь, что сам все подписывал. Земля летала, стены кружились от горя. Как на колени ему плюхнулась Катюха. — Дань, хочу сделать татуировку, — завела песню сестрица, — посмотри, где будет лучше: здесь или здесь? И опустила ворот широкой майки до пупка, демонстрируя тощие груди без лифчика. Они все правильно рассудили с мамкой: какая разница кто принесет в подоле наследников — если одна забеременеть не может, родит другая. Главное, чтобы зять с квартирой в семье остался. И пока Олька была на работе, недопсихолог времени решила зря не терять.