Жизнь засранца

Так и жили. Почти как раньше. Только одну Паутову заменила другая. Да и похер. Манда она и в Африке манда. А Олька обиделась. То ли до сих пор переваривала тот разговор в аэропорту, то ли прознала про сестрицу. А хуй с ней. Он дома практически не бывал — апрель пролетел в выездах по шоу. А на шоу всегда были свои цыпочки — висели на всех мужиках их команды гроздьями в каждом городе. Ну все и пользовались — от тренеров до спортсменов, которым уже спортивный режим держать не надо было. Этеричка, видимо, тоже зря времени не теряла — он пробовал заходить к ней в номер сразу после приезда в гостиницу, но дверь была закрыта. О том, что ему тупо не открывают в его куриные мозги такая светлая мысль даже не заползала. Наверное, себе тоже какие-то секс-развлечения завела на стороне. Как-то он увидел, что она выбегает из гостиницы в темную провинциальную ночь. Точно, на блядки. Ну и ладушки. Только обидно было, чего это она ведет себя как сорока-ворона, другим дает, а ему не дает. Он бы не отказался еще так пару раз, как в Минске. А Этери..... У нее было полное ощущение морального истощения. Те вещи, на которые она раньше смотрела сквозь пальцы, нормально, сейчас ранили очень глубоко, больно. Бабы, сплетни, давление сверху, бунты снизу. Хотелось все бросить, послать и закончиться прямо в этом месте. Пусть разбираются сами. Собственно, скоро это и произойдет — российская часть ее истории будет закончена. Она шла по ночным городам, таким разным, и просто смотрела на людей. Таких разных. Он хорошо жили. Счастливо. Они не трахали себе мозги, как жить дальше, с какой целью, мотивацией, как тащить всех за собой и на себе. Они просто жили. В ярких командировках пролетел апрель. Даня и его странности в поведении перестали бросаться в глаза. А может просто ушли на второй план. Душа была изранена, истерзана и жаждала тепла и покоя. Которого взять было неоткуда, а внутрненние ресурсы иссушились. Перед последним выездом хлопот было невпроворот. Надо было законсервировать жилье — раздать цветы и все съестное. Много времени занимали походы по врачам с ее девочками — для эмиграции нужны были хитрые анализы, титры крови, которые делаются полгода, а этот срок животные должны оставаться дома. И только потом, когда пройдет их собачий карантин, ей их смогут передать. Какая несправедливость! Они же ничем от детей не отличаются, а требования на въезд за границу, как будто-то от одного слова собака на говорящего прыгают блохи с лишаем. И вот сумки собраны, последнее прощание с городом ее жизни. То, что дальше, будет уже не жизнь, а так, существование. В Ташкенте был красивый финал. После которого она уехала. И скорее всего, навсегда. Даня все их развлекательные выезды не мог ее поймать ни на одном шоу, ни после. Вот в Ташкенте, он себе поставил в качестве цели, все-таки припереть ее к стенке. И взять свое. Где это видано, чтоб баба вначале приходила и говорила — «хочу тебя», а потом бегала от него. Такого не было и не будет. В Ташкенте, по приезду в гостиницу после шоу, он сразу рванул в ее номер. Закрыто. — А Этери Георгиевна осталась на арене. Сообщили из соседней открытой двери. Он умаялся с цыплятами — пока их угомонил, пока рассадил в автобус, пока по приезду пересчитал, пока раздал ЦУ, не заметил, что ни ее ни Дудакова нет. Он взял такси и рванул обратно к Хумо Арене. Там на ледовом плато в луче дежурного света на льду лежал одинокий букет. — Этери Георгиевна уехала. Вы с ней разминулись. Поехала в отель. Равнодушно сказал охранник. — Этери Георгиевна уехала. Вы с ней разминулись. Равнодушно сказал охранник в отеле. Этери собрала чемоданы и уехала в аэропорт. У нее вылет. Снова такси. Снова аэропорт. И снова не успел. Ее гейт уже был открыт. Пока он мотался, как говно в проруби, туда-сюда, она была уже на своем выбранном пути. Когда еще успевал — не понял. Когда понял — уже не успел. — Я думал мы попрощаемся. Перед отпуском. По-человечески. Как тогда в Минске. — Дань, — полетел в ответ в телефонную трубку усталый надтреснутый голос, — а мы с тобой попрощались. В Минске. Не звони мне больше. — А…а.как же программы. Мы же не у всех прошлись по концептам, по музыке… Ну уж работа ее точно остановит. Работа всегда была у нее на первом месте. — Дань. Делай программы. Какие хочешь. Сам. С Сережей. С Железом. С кем угодно. Я больше не вернусь. Не звони мне. Ты все сможешь сам. И повесила трубку. Когда уже полетел отбой, пассажир 13А, место у окошка, прямо на трапе вытерла слезы и сказала погасшей трубке: — Я люблю тебя. Прости. Их разделяло несколько сот метров. Даже не километр. Минуты. Пробежать и обнять. Хотя бы обнять. Но их уже разделила жизнь. Эти сотни метров стоили жизни. Он приземлился на пол зала ожидания. Вот теперь дно. Даже положил руку на пол — но снизу со дна не постучали. Вот теперь у него в жизни настоящее дно.