hyperborea

осаму прикрывает глаза. руки слабеют с каждой секундой и вскоре лезвие выпадает из ослабевших пальцев, а тело, которое не в силах справиться с гравитацией, погружается в воду. нет, жизнь не проносится у него перед глазами, как в каком-нибудь клишированном фильме, голова просто постепенно пустеет, как перед сном, когда вы даже не замечаете, что засыпаете. о да, это то, чего он так хотел. умирать не страшно, тебя просто окутывает приятная прохлада, ты не можешь пошевелиться, лишь чувствуешь, как тело наливается свинцом. старые шрамы блестят тысячей, нет, миллионом, прекрасных звезд, но осаму их ненавидит. кто-то сказал бы, что он похож на космос с этой россыпью блеска по всему телу, но дазай сказал бы, что космос убивает: в нем нет ничего, кроме абсолютного вакуума, холода и одиночества. — осаму, ёп твою мать! — скрип двери выбивает из приятного забытья. — ты скоро за километр будешь светиться, лампочка, блин, — мори тяжело вздыхает, открывая слив и обмывая тело подопечного. — ты сам не устал? — огай достает аптечку, принимаясь заматывать руки дазая стерильными бинтами. — если так хочешь умереть - прострели себе голову. вот скажи, дазай, ты специально не дорезаешь до крупных артерий? тебе не хуже меня известно их расположение. или я плохо тебя учил? либо закончи уже все, либо не доставляй мне проблем. — мори, я видел смерть. она не такая, как её описывают: нет коридора и голосов, там тихо, темно и пахнет ёлками. — ёлками? дазай, не неси чушь. поднимайся, я не буду тебя вытягивать из ванной. — зачем? ради шеллинга или киссинджера? голос хриплый от усталости и долгого молчания, а язык заплетается от расслабленности мышц и потери крови. говорить сложно, но осаму прикладывает все усилия, чтобы не звучать надломлено. — жалкое зрелище, дазай… мори покидает ванную, оставляя осаму наедине со своими мыслями, которые терзают его душу, заставляя схватиться за голову и с силой оттянуть волосы. он хочет, чтобы боль заглушила эти мерзкие голоса, которые, как тараканы, облепили его мозг. невыносимо, невыносимо, невыносимо! дазай ненавидит оставаться в одиночестве, он думает слишком много наедине с собой. беспорядочные социальные связи на время позволяют хоть немного заглушить эти крики в голове. а глупым людям и невдомёк как им повезло: им не приходится сталкиваться с пучиной собственных мыслей, у них в голове нет бездны, в которую можно вглядываться до бесконечности, находя каждый раз там новую грязь и лишь больше убеждаясь в пустоте собственной души. осаму знает, что не святой, но мозг, будто издеваясь, упорно подкидывает воспоминания обо всех его предыдущих провалах, начиная с самого детства. как же стыдно, черт возьми. парень хочет подняться, но тело еще слишком слабое, поэтому у него выходит только с четвертой попытки. он весь дрожит и хватается за раковину, чтобы не упасть на коврик. с тела течет вода, а руки, на которые оперся осаму, прошибает острая боль. они подгибаются, но дазай вовремя напрягается и выпрямляет их, чтобы не упасть лицом на гладкий белый фаянс. «и правда жалкое зрелище», — думает он, рассматривая свое потрепанное отражение в зеркале. осаму знает, что он жалок и его ужасно тошнит от самого себя, но он никогда и никому в этом не признается, даже самому себе. он отводит взгляд от отражения. больше всего на свете он ненавидит жалеть себя, но глядя на такое ничтожное существо, смотрящее на него из зеркала, он невольно начинает делать это. бьет себя пару раз по лицу. хоть немного, но это помогает опустошить голову. теперь можно выходить, нужно срочно чем-то заняться, иначе рой мыслей, кружащий в его больной голове замучает его до смерти. осаму выходит из ванной, не потрудившись ничего натянуть на себя. сквозняк из приоткрытой форточки неприятно холодит кожу. он ненавидит привычку мори постоянно проветривать квартиру, пусть это и «полезно». парень болезненно усмехается своим мыслям. состояние в ванной, когда голова была полностью пустой, ему нравилось больше, ведь даже мимолетные мысли обходили его стороной и не тревожили. он падает на кровать, тяжело застонав от ломоты в теле. его голову снова разрывают тысячи мыслей. нет, больше находиться тут он не может. стены гнетут и давят на мозг больными воспоминаниями. осаму пытается убедить себя в отсутствии чувств, но сердце неприятно колет. хочется истерически засмеяться, лишь бы не заплакать от мыслей о давно ушедших днях. нет! нельзя себя жалеть! жалея себя, ты становишься жалким! эти мысли мерцают под закрытыми веками. мори хорошо постарался, чтобы они кружили постоянно в дазаевской черепной коробке, отскакивая от ее стенок и причиняя боль одним своим присутствием. дазай, кряхтя, встает с кровати, поднимая с пола штаны и выуживая из кучи вещей на стуле футболку с толстовкой. несколько раз чертыхнувшись и чуть не потеряв сознание при попытке обуться, парень выходит из этой ненавистной ему квартиры, прихватив с собой телефон и наушники. вечерняя прохлада не так раздражает кожу, как сквозняк дома. совсем недавно прошел дождь и все деревья настолько мокрые, что с них то и дело, подобно маленьким слезинкам, капает вода. большая капля срывается с потрепанного ветром листка и падает на темную макушку дазая, вынуждая его тряхнуть головой в попытке избавиться от влаги на каштановых кудрях. в наушниках кто-то не очень разборчиво поет что-то безумно тоскливое. голова пустеет, мысли концентрируются на попытке разобрать текст песни. мелодия навевает воспоминания о детстве. хотя… какое детство? сколько он себя помнит, мори пичкал его умными книгами не по возрасту, хоть и не бил, но искалечил подопечного, его душу, а потом, уже руками самого дазая – его тело в бесконечных попытках лишить себя жизни. осаму прокручивает эту мысль в своей голове, но не может понять, как к ней относится. карие с медовым отблеском глаза устремляются к затянутому тучами небу. лицо дазая выражает какую-то неясную эмоцию, как будто слезы сейчас вырвутся наружу и потекут горячими каплями по холодным щекам, оставляя за собой мокрый след чистой боли, но он упорно пытается его расслабить, чтобы не пугать немногочисленных прохожих. солнце недавно скрыло свои последние лучи за горизонтом, но погрузить улицу во мрак не позволили включившиеся сразу после захода солнца уличные фонари. район, в который забрел осаму находился ближе к окраине, где застройщики уже не были так обеспокоены презентабельностью своих зданий и прочей инфраструктуры: не было ярких вывесок разных магазинов, кафе и баров, привлекающих к себе внимание туристов и жителей города, имеющих в запасе лишний час. в глаза сильно бросались неоднородные белые и желтые пятна фонарей. окраина – такая, какая она есть. дазаю казалось, что он только вышел из дома, однако потемневшее небо, с появившимися на нем звездами, говорило об обратном. и так не самый теплый вечер перетек в еще более холодную ночь. ветер обдувал лицо, от него слезились глаза, маленькие соленые капельки скатывались по щеке, но тут же высыхали от ледяных порывов воздуха. от долгой прогулки захотелось пить. дазай запустил руку в карман штанов, нащупывая там пару купюр, а глазами ища куда бы зайти в столь поздний час. пройдя еще пару кварталов, осаму заметил небольшой круглосуточный магазин. его потрепанные светло-желтые стены, расписанные разными нецензурными словами и целыми предложениями из разряда «таня * я тебя люблю» и «маша шлюха» — очень познавательно, однако — свидетельствовали о маргинальности райончика. возле дверей сидел миловидный котик, черно-белой расцветки, которого наверняка подкармливали местные старушки. ну как можно удержать себя от того, чтобы не присесть на корточки и не почесать этого ручного, как оказалось, и ласкового кота за ушками. вот дазай, например, никогда не мог пройти мимо бездомных котов и не погладить их, если они позволяли. «вот люди сами виноваты в своих бедах, а коты — нет. они ведь не виноваты, что люди такие жестокие мудаки, выбросившие их на улицу». возле магазина людей практически не было – оно и неудивительно в одиннадцать-то вечера. лишь небольшая, но шумная компания подростков толпилась у дверей, что-то бурно обсуждая. сделав мысленную заметку о том, что надо купить корм этому малышу, дазай зашел в магазин. там людей было еще меньше: один явно нетрезвый мужчина слегка за сорок и, как отметил дазай, достаточно симпатичный парень с рыжими кудрями. он показался осаму знакомым. его голубые глаза, напоминающие раннее утро, когда солнце еще не показалось из-за горизонта, но его лучи уже высветляли небо, вытесняя ночь, манили дазая своим живым блеском. парень мялся у прилавка с конфетами на развес, не решаясь ни подойти ближе, ни отойти от него. он был очень напряжен и постоянно оглядывался по сторонам. осаму, догадываясь в чем дело, подошел ближе и стал убеждать себя, что сделал он это из чистого любопытства, а не чтобы остановить парня, собирающегося нарушить закон, когда прямо за ним камера. преступление не тянуло на уголовку, но его родителям явно не понравилось бы выплачивать штраф за их сынишку-воришку. однако, когда рука рыжеволосого дернулась, чтобы положить одну из конфет в карман, дазай перехватил ее, сжимая парня за предплечье и сгибаясь в три погибели. «какой вообще рост у этого коротышки?». — я, конечно, не моралист, — дазай пододвинулся и сжал руку рыжего сильнее. тоненькие корочки под бинтами начали трескаться от напряжения мышц, доставляя боль, от которой осаму еле заметно поменялся в лице. — но тут повсюду камеры и на входе стоят рамки. конечно, велик шанс, что они не работают в таком-то райончике, но на твоем месте я не стал бы рисковать ради каких-то конфет. осаму потянул ошеломленного парня за собой к кассе, а тот и не сопротивлялся от шока. голубые глаза метались из стороны в сторону в недоумении. что с ним сейчас сделают? сдадут охране? побьют? беспокойный мозг начал придумывать множество разных исходов событий, но среди этих вариантов не было того, в котором незнакомец потянет его к кассе просто чтобы расплатиться. маленькая шоколадка кладется перед продавщицей рядом с газировкой, которую осаму до этого прихватил для себя, и кормом для котёнка у магазина. — с вас 730 йен, — уставшая продавщица недовольно оглядывает парней, когда дазай бросает ей 5000, и принимается отсчитывать сдачу. наверняка у бедной женщины не все хорошо в жизни раз она работает в круглосуточном магазинчике на отшибе города, вероятно, за считанные копейки. осаму загребает сдачу в карман и направляется к выходу, так и не отпустив руку воришки, пусть уже и не сжимая ее так сильно. держать руку этого парня очень приятно, и тут-то до дазая наконец доходит где они виделись…

***

громкий крик детей на детской площадке, все играют, смеются, а где-то недалеко слышен голос беспокойной родительницы: «не бегай так быстро и смотри под ноги, а то упадешь, плакать будешь, я тебя потом жалеть не стану.» высокие березы вокруг детской площадки создают приятную тень, в которой от летней духоты прячутся родители, наблюдая за носящимися детьми. вот кто-то из детишек упал, споткнувшись об камешек, а второй малыш, до этого догонявший его и ухватившийся за цветную футболку, летит следом, оба начинают плакать. почему они плачут? взволнованные мамочки тут же подлетают к своим чадам, разбирают эту небольшую кучку из маленьких человечков и уводят за собой, причитая о том, что нужно быть аккуратнее и «ну хватит плакать, я же тебя предупреждала». легкий ветер колышет тонкие ветки, не нарушая эту идиллию. дазай выглядывает из-за широкого ствола дерева, рассматривая играющих детей. ему не понятно, почему родители позволяют им заниматься всем этим баловством. ему интересно наблюдать за беснующейся малышней, ведь сам он лишен подобного. но внезапно в голову осаму прилетает небольшой красный мячик, вытаскивая его из глубины собственных мыслей. мяч отскакивает и улетает в кусты. он маленький и легкий, это не больно, но в чувства приводит быстро. осаму оглядывается и видит как за ускакавшей игрушкой гонится рыжеволосый мальчик на вид одного с осаму возраста. — подай, пожалуйста, — мальчик запыхался от бега, его дыхание глубокое и неровное, он хватает ртом воздух в попытке отдышаться и вернуть себе способность четко говорить. ладошки уперлись в коленки, а рыжие кудри взмокли ни то от жары, ни то от бега, прикрывая его небесно-голубые глаза. маленькие капельки пота скатились по лицу и малыш утер их ладошкой, а потом ей же начал махать в свою сторону, «создавая ветер». парнишка явно обращался к дазаю, но до того это дошло не сразу. он откровенно тупил и решил для верности указать пальчиком на себя, вопросительно глядя на малыша и склонив голову вбок. отдышавшись, мальчик, смотря прямо на осаму и видя его замешательство, продолжил:  — ты же видел куда он улетел? он ведь ударился об твою голову, — парень сдерживал смех, прокручивая в голове картину того, как мячик встретился с лицом этого странного мальчишки: другой ребёнок уже заплакал бы, побежал жаловаться к мамочке, а этот стоит, указывает на себя и хлопает глазками, не понимая, почему к нему обратились. чудной какой. только после этой реплики осаму понял, что голубоглазый обращался именно к нему. он вышел из своего укрытия и направился в ту сторону, в которую предположительно улетел мячик. немного запутавшись в колючих кустах дикой алычи, наверняка посаженной какой-то бабушкой еще при сталине и одичавшей после ее смерти, дазай все же достал мячик и бросил его обратно владельцу. — спасибо, — мальчик рассмеялся, забирая мяч из рук осаму. — меня, кстати, накахара чуя зовут, — он протянул маленькую ладошку для рукопожатия, и после тихого «дазай осаму» с робко протянутой в ответ рукой, крепко сжал и начал чересчур сильно ее трясти в приветственном жесте, громко смеясь с недоумевающего лица дазая. — почему ты стоишь тут один и не играешь ни с кем, дазай? у тебя нет друзей? хочешь я буду твоим другом? пошли поиграем вместе! чересчур быстрый поток слов сбил дазая с толку, поэтому он даже и не попытался сопротивляться, когда чуя потянул его за собой. дазай, ничего не понимая, лишь волочился следом и чуть не споткнулся о бордюр. маленький осаму пребывал в шоке, еще ни разу дети не звали его гулять — даже в те редкие моменты, когда он мог себе позволить поиграть с ними — как правило, они стеснялись подойти, а если и пытались, то в разговоре с осаму быстро впадали в истерику и бежали прятаться за маму, невнятно бормоча сквозь слёзы, что дазай «жуткий». почему же этот голубоглазый мальчишка с волосами, похожими на закатное солнце, и такими трогательными веснушками не похож на остальных детей? он не убегает от осаму, даже не дает шанса вставить слово, которое могло бы напугать его. да и почему-то не хочется расстраивать этого мальчишку. чуя останавливается, отпустив руку осаму, и, отойдя на пару шагов, бросает ему мячик, который летит криво и приземляется у ног дазая. потупив пару секунд, осаму подбирает мячик и бросает его со всей силы, из-за чего тот пролетает слишком высоко и подпрыгнувший чуя только задевает его кончиками пальцев. — эй, так нечестно! бросай мне в руки! — но ты ведь тоже не попал мне в руки. — но я старался! это ты не поймал. в следующий раз дазай действительно старается бросать мячик в руки чуе, который, в отличие от самого дазая, бегает быстро и далеко, прыгает и даже падает, когда пытается поймать мяч. но иногда он пролетает мимо и тогда мальчишки, заливаясь смехом, бегут вместе за ним в кусты. спустя какое-то время такой игры оба мальчика вспотели, их волосы растрепались, а рубашка осаму помялась и была выпачкана в грязь. он, не рассчитав, прыгнул следом за мячом, проскользил ладошками по траве и, ударившись подбородком о землю, измазал свою одежду в желтовато-зеленые пятна. однако все хорошее имеет свойство заканчиваться.  — дазай! — окликает его мори и осаму тут же меняется в лице, его улыбка угасает, и он прячется за спину чуи в попытке скрыться. нет, он вовсе не боится, но он знает, что его ждет по приходу домой: огромная стопка книг, очередная нудная лекция на тему «какой он неблагодарный» и запертая на замок комната. как же надоело! хотелось спрятаться так, чтобы опекун не мог до него добраться. сам дазай не видел смысла в этих нравоучениях: было больно, страшно, но никакого уважения это не добавляло, лишь отвращение и злость на родителя. — я еле тебя нашел, несносный ты мальчишка! стоило мне отвернуться на минуту для разговора по работе, как ты сбежал. и для чего? для игры с этим! крики мори начали привлекать внимание мамочек, которые как стервятники слетелись посмотреть, что же происходит. наверняка потом слухи облетят весь район, но ни мори, ни самого дазая это не волновало. осаму давно вышел из-за спины чуи и смотрел на мори скучающим взглядом, пока тот пытался вызвать у ребенка чувство стыда за его проступок. выходило явно плохо. огай определенно начинал терять контроль над ним, что его вовсе не радовало. нужно будет придумать новые методы сдерживания этой маленькой бомбы замедленного действия. — ты закончил? — дазай отворачивается, всем своим видом показывая, что ему по большому счету все равно на сказанное мори. в голове всплывают разрозненные воспоминания о том, как огай обычно занимался его воспитанием, и по спине мальчишки пробегают мурашки. все же приходится отвернуться от нового друга и поплестись в сторону родителя, чтобы не злить его еще больше. глаза поблескивают от обиды, но он не позволяет слезам вырваться и показать его слабость. наблюдая за этой сценой, чуя чувствует себя некомфортно, как будто ругают не только дазая, но и его самого. конечно, он не виноват, и дазай тоже не виноват, но разве объяснишь этим глупым взрослым, что их видение мира не единственное верное? взрослые все также продолжают навязывать свои мысли детям, ограничивать их и делать несчастными вслед за собой. чуе очень жаль осаму, в глазах которого плескалось счастье лишь до того момента, пока не пришел его родитель. эйфория накахары тоже сменяется сначала на раздражение, а вскоре на тоску, которая давит на чую, свербит где-то в грудной клетке неясной тревогой. — надеюсь, мы еще сможем с тобой поиграть, — накахара криво усмехается на свои невеселые мысли и забирает из рук дазая мяч. и осаму уходит, напоследок одарив рыжеволосого паренька самой искренней улыбкой за всю его недолгую жизнь.

***

следующая встреча случилась буквально через неделю. дазай, будучи под домашним арестом, выбрался через окно, разбив при этом коленки, из которых тут же хлынула красными бусинками кровь. спускаться по ветке близ стоящего дерева в шортиках и легкой маечке было ошибкой, не скрытые бинтами и одеждой участки кожи царапала грубая древесина, но ранки были недостаточно глубокими для того, чтобы покрыться светящимся блеском при заживлении. тихие шаги босыми ногами по траве, чтобы никак не выдать свою пакость, – и вот он уже находится за калиткой, отбегает на приличное расстояние и только после этого обувается. дазай бредет по знакомой улице, восхищаясь каждой мелочи. конечно же, он периодически гуляет по этой самой улице и знает на ней каждый камешек, но недозволенность и рискованность побега щиплют за нервы, делают весь мир таким удивительным и интересным. делать что-то без надзирателя оказывается в разы приятнее, отчего дазай не замечает, как заходит в неизвестный ему район. осаму шел не глядя, погруженный в свои мысли, поэтому вовсе не помнил, как тут очутился. — дазай! — его окликает знакомый голос. — что ты тут делаешь? осаму оборачивается на источник звука. из окна на первом этаже одного из домов на него смотрят голубые глаза, искрящиеся весельем. дазай в растерянности оглядывается, понимая, что где-то рядом находится детская площадка, на которой они встретились в прошлый раз.  — чуя, — легкая улыбка украшает губы дазая. — гуляю я. не хочешь составить мне компанию?  — а твой долбанутый папаша не ищет тебя? — чуя свешивается с подоконника, чтобы осаму лучше его слышал.  — ну, надеюсь, он еще не обнаружил мою пропажу. накахара улыбается, а его щеки слегка розовеют. он закрывает окно и спустя несколько минут выбегает на улицу. и в тот же миг солнце меркнет в глазах дазая на фоне этого рыжего чуда. чуя тянет его за собой в неизвестном направлении. идут они долго, но дазай теряет счет времени за чуиными рассказами о всяких глупостях: о том, как он отбил какого-то котенка у местных хулиганов и получил небольшую ссадину на щеке, о том как они с ребятами смешали ментос с колой и испачкали платье проходящей мимо солидной дамы, от которой впоследствии еле унесли ноги. дазай на все это сдержанно смеется, а его голову заполняет приятная пустота. так за разговором они доходят до небольшого пруда, окруженного порослью рогоза, рядом с которым плавают кувшинки. берег выглядит ухоженным, тут явно иногда отдыхают местные жители, но чуя тянет его к другому берегу, где гораздо больше кувшинок, а сама вода покрыта ряской. накахара жестом показывает дазаю быть тише, что, собственно, тот и делает. чуя присаживается на корточки, раздвигая камыши, и пальцем другой руки указывает на сидящую в них уточку, которая недовольно крякает, но не убегает. неожиданно из-под ее крыла высовывают головки три маленьких утенка.  — их было больше, — тихо поясняет чуя. — но собаки отогнали маму-утку и съели двух птенцов. повезло, что мы отбили хотя бы троих, но я никак не могу перестать за них переживать, вдруг их снова обидят. чуя достает из кармана пакетик с ячневой крупой, аккуратно разбрасывая маленькие гранулы рядом с птицей. малыши быстро выпрыгивают из-под крыла под взволнованные покрякивания мамы и начинают подбирать еду.   наблюдая за этой картиной, дазай понимает, как ему повезло с другом. у чуи мягкое сердце, он переживает за других больше, чем за себя. он скорее сам окажется без ужина, нежели не покормит голодных щенят под балконом. накахара ярко улыбается и аккуратно поправляет прядь волос, упавшую ему на лоб. его щеки, нос и спина, поцелованные солнцем, усеяны плеядой неярких веснушек, на которые дазай невольно засматривается, составляя из них созвездия, соединяя невидимыми линиями у себя в голове. чуя мягкий и теплый, и кажется, что его любви хватит на весь мир и еще больше половины останется. в глазах дазая он идеален. 

***

их встречи становятся регулярными, и, кажется, даже мори закрывает глаза на участившиеся побеги дазая, ведь в остальное время, свободное от прогулок, осаму проявляет невиданную активность в изучении всего, что дает ему мори. так что предоставление некоторой свободы подопечному - очевидное решение. контроль медленно утекает из рук огая, но в то же время глоток свободы в виде друга, помогает успокаивать эту бомбу замедленного действия.  раздается громкий стук в окно и чуя вздрагивает, но тут же подскакивает ближе и выглядывает на улицу. дазай, как и всегда, стоит и смотрит на него с щенячьей преданностью. лицо накахары кривится в подобии улыбки, чуя мнется несколько секунд, но всё же выходит.  что-то в нем изменилось, и это не новые синяки на детских ручках, и не новый шрам, выглядывающий из-под голубых шортиков. дазай по обыкновению вешается ему на шею, начиная причитать о том, как его утомил мори, и даже не сразу замечает, что чуя вздрагивает и пытается отстраниться. осаму, держа чую за плечи, вглядывается в его печальные голубые глаза, задавая немой вопрос. такое общение лишь при помощи взгляда для них стало неотъемлемой привычкой, помогающей понимать друг друга без слов.  накахара сжимает маленькие кулачки и опускает голову:  — мамы больше нет… они... — голос чуи вздрагивает, но он продолжает: — они убили её… дазай стоит в растерянности. он ожидал многого, но точно не такого. злость вспыхивает в нем, словно сухая трава от одной спички, и начинает очень быстро захватывать его разум, но осаму силой заставляет себя сосредоточиться и восстановить утерянное равновесие. сейчас не до этого, нужно узнать больше: — кто эти «они» и за что они убили твою маму?  — папины дружки, — чуя отталкивает от себя руки дазая и обнимает себя за подрагивающие плечи. — и я буду следующим, если он не выплатит долги! но он это не сделает! ему всегда было плевать на маму, а на меня и подавно. его интересует только выпивка! — накахара с каждым словом дрожит всё больше, балансируя на грани того, чтобы поддаться неконтролируемой истерике. — даже когда его друг делал со мной все эти ужасные вещи, он ничего не сделал... я… я не могу… чуя всхлипывает и в груди дазая что-то обрывается. он пятится назад. нет, нет, нет! думать об этом слишком мучительно. он жмурится, чтобы не видеть, как по бледным щекам чуи скатываются слезы, разворачивается и бежит. споткнувшись обо что-то несколько раз и упав, осаму разбивает коленки в кровь, но поднимается и бежит дальше. смотреть на чую, который стоит на крыльце, такой разбитый, плачет и нуждается в помощи... нет, дазай не сможет помочь, ему самому нужна помощь. лучше он убежит и спрячется в своей комнате. он делает только больно своим близким людям. он не поможет чуе, он сведет его в могилу. чуе будет лучше без него.

***

— чуя! — рыжего окликает парень с небольшим, но достаточно ярким блестящим шрамом под глазом. компания подростков, стоявших у входа в магазин, подходит к ним и с смотрит с непониманием, когда дазай вкладывает в руку одного из них ту самую шоколадку. только в этот момент чуя наконец выходит из транса и вырывает свою руку из хватки осаму. — а это кто? точно! как же он мог забыть своего первого друга? всё же эти рыжие волосы и голубые глаза всегда маячили где-то на периферии сознания, они прятались между всей информацией и навязчивыми мыслями, но никогда не пропадали. — мы с чуей давние друзья, — нагло заявляет дазай, растягивая губы в улыбке. нет, он не тянется к чуе за новым прикосновением, хотя руки чешутся. они так давно не виделись. — на один горшок ходили, так сказать. то, как его чуя злится и сжимает кулаки... ах, это восхитительно! а вот его друзья дазаю не нравятся. лица у них какие-то тупые, и взгляд колючий. — ах, у него такая умилительная родинка на попе! — с видом дальней родственницы щебечет дазай, прежде чем кулак чуи врезается в его челюсть. раздается неприятный щелчок, но, к счастью, она остается на месте. что не скажешь про самого осаму, которого удар заставляют пошатнуться и даже отойти на два шага в попытке сохранить равновесие. скула начинает кровить изнутри, оставляя на языке неприятный привкус железа. чертовски больно, но недоумевающие взгляды дружков накахары того стоят. нужно лишь ещё чуть-чуть надавить, и они уйдут. тогда они с чуей останутся наедине, поговорят и снова станут друзьями. однако мечты дазая разбиваются о жестокую реальность, когда чуя, отправив друзей вперед, опирается плечом о стену магазина и смотрит на него с вызовом, холодным и совершенно незнакомым взглядом. — ну и нахуя ты это сделал? — ха, чуя все также за словом в карман не лезет, не дает дазаю вставить и слово, и продолжает. — если узнал меня, так бы сразу и сказал. я твою забинтованную рожу сразу вспомнил, хотя в детстве ты получше выглядел. твой папаша тебя совсем до ручки довел, что ты так в жизнь людей вламываешься? чуя осекается, потому что дазай вздрагивает, и его улыбка становится натянутой. однако вскоре к осаму возвращается самообладание, а его поза снова приобретает расслабленный и беззаботный вид.  — чууууя, вообще-то я спас тебя от детской колонии. за это ты должен был сказать «спасибо». я что, виноват, что твои друзья такие противные? хороший вкус на друзей у тебя закончился ещё на мне. — ты конченый? накахара тяжело вздыхает и, махнув рукой, собирается уйти прочь, но хватка дазая на его предплечье не дает ему это сделать. осаму притягивает парня к себе, чтобы сжать его тело травмированными руками, притянуть к себе ближе. соприкосновение вызывает щемящее чувство в груди, как будто старую рану разворошили, чтобы вылечить: больно, но от близящегося излечения становится легче. импульсивное решение, однако от него так хорошо. наверно, иногда поддаваться эмоциям не так уж и плохо, да, дазай? у чуи же это вызывает приступ ярости. для него это… странно? он отталкивает осаму от себя, отвешивая ему хорошую затрещину, после чего разворачивается и уходит, удивленный тем, что дазай не пытается последовать за ним. кровь вскипает от раздражения смешанного с какой-то непреодолимой эмоцией. она сдавливает сердце и заставляет нервничать без всякой на то причины. что-то внутри кричит о том, что стоит вернуться и ответить на объятья разбитого и расстроенного осаму, однако неопределимый страх от одной мысли об этих объятьях, заставивший чую сбежать, перебивает все остальные чувства. а ведь, если задуматься, накахара никогда не позволял никому обнимать себя. нет уж, это точно совпадение, что объятия вызвали в нем такой страх. неблагополучный район, пьяницы кругом, вот и стало некомфортно, и всё. нет... не всё. нечто на периферии памяти бьется, кричит раненой птицей, чтобы о нем вспомнили, но чуя загоняет эти мысли подальше и лишь ускоряет шаг.