Дистальный резекционный и прочие радости жизни

      Страшно учтив и добр был к нему Евгений. Усадив его на кровать, он взял обе его руки в свои, мягко уверяя его при этом, что всё в порядке, беспокоиться не о чем. Может, ничего и не было в порядке, но то были человеческая забота и поддержка, и впервые за долгое время Григорий чувствовал себя... услышанным, что ли. Хотелось обнять его покрепче и ещё хоть пять минут прорыдать ему в плечо, но он бы помер со стыда, так что быстро и насильно оправился: отнял свою ладонь от чужой, только чтобы, утерев слёзы, вернуть её обратно. Кривая улыбка тронула его губы, и он потупил глаза, справляясь с давлением в горле.       — Я тебя расстроил? Извини, — мягко сказал Евгений.       — Что? Боже, нет, всё в порядке. Не знаю, что на меня нашло, прости, что приходится меня успокаивать.       — Это ничего. Я только рад, если могу помочь.       — Это... неожиданно всё, очень. Я не знаю, что и говорить, — он посмеялся глухо, облегчение не без обескураженности.       — Со временем разберёмся. Я тоже ничего такого не ожидал, — Евгений вздохнул, помедлил было, но вдруг выпустил его руки и поднялся с кровати.       На стуле у двери приютился его портфель: он открыл его и достал по небольшому пакету мандаринов и конфет.       — Я не шибко осведомлён о местной культуре посещения больных, но получил инструкцию принести это и не нашёл ничего лучше, чем принести. Всё тебе. Если ещё что-то понадобится — ты скажи, я занесу. Тебя когда выписывают?       Григорий смотрел на него уже просто жалобно: большим потерянным глазом, обнимая себя за плечи и качая головой.       — Было необязательно... Ты чего... Спасибо, большое, правда... Во вторник выписывают, нет, мне ничего не нужно...       — Ты подумай, до вторника ещё жить и жить, — Евгений всё задумчиво рассматривал мандарины, точно не желая смущать его своим взглядом, — мне это всё несложно, делов-то? У меня выходные. Я готов ещё пару дней на тебя выделить, если позволишь.       — Зачем?       — Зачем выделять или зачем позволять?       — Зачем... Ну, да, зачем выделять?       — Я правда хочу помочь. Я чувствую свою ответственность за всё это дело, хотя и не должен, наверное. Меньшее, что я могу сделать — принести тебе чего-нибудь или составить компанию — если ты захочешь и сможешь принять такое. Я до последнего не знал, стоит ли так врываться в твою жизнь, но когда пришёл в больницу, мне сказали, что тебя совсем никто не навещает — и я решил чёрт с ним, пойду.       — О Боже, это так звучит, будто у меня никого нет и я никому не нужен, но на деле я просто не сказал никому, что я тут... Иначе бы навещали, конечно, — Григорий сидел, ссутулившись и опустив голову в руки.       — То есть я необязателен?       — Да нет, оставайся теперь. Всё равно хотел с тобой познакомиться, а тут...       — Ну вот я с тобой тоже. Хорошо. Если что — ещё успеешь выгнать.       А потом они ели мандарины и обсуждали всякое. Григорий рассказал, что с тех пор как переехал в Калининград живёт у друзей, которые думают теперь наверное, что он помер и отмокает в канаве, и что работал он до некоторых пор на разливе в баре, и что он приличный вообще-то человек, просто тянется ко всякой дряни и оттого и огребает, наверное. А с тем самым упёкшим его в больницу он познакомился с полгода назад, когда тот пришёл в бар в поисках кальяна покрепче: разговорились, скорешились и частенько вместе курили траву с того времени. Закончили плохо, вестимо: туда больше ни ногой. Евгений поинтересовался — неловко и с особой стоической тревогой в голосе и жесте — не думает ли Гриша писать на него заяву теперь, но тот только посмеялся да отмахнулся грустно, мол, нет конечно, какая тут может быть заява? Что с него взять? Ну решил мой собутыльник по всякой дури на радостях жизни выебать меня и распотрошить, посадите его, что ли, пожалуйста? Бред. Врачи тоже об этом спрашивали, он и тогда отказался и был, по своему скромному, прав.       — А ты прямо Евгений — или можно Женя?       — Отчего же нельзя, Гриша? Можно.       Женя рассказал о себе немного: что сам переехал недавно, потому что скучал по России, что живёт в небольшом доме за железкой у центрального района, по образованию филолог и работает в издательстве. В хорошем освещении и с такого расстояния он не был похож на англичанина, кстати, скорее на уверенного немца — и то было ближе к гришиным привычкам и вкусам. Женя невольно внушал доверие — своим спокойным рассудительным тоном, своевременным зрительным контактом и виноватой улыбкой... Как глоток свежего воздуха после круговорота маргинальных тусовок и пьянства. Он очень умело слушал — не перебивая, клоня голову с трепетной эмпатией в случае чего, задумчиво кивая и посмеиваясь в ответ на каждую без исключений шутку. Искренне. Может, такого человека и не хватало по жизни Григорию — он очень бы хотел со временем мочь назвать его хотя бы хорошим знакомым — он и думать забыл о своих планах к скоропостижной кончине, поскольку ну конечно хотел жить и искал только к жизни повод.       — Тогда что, во вторник вернёшься к друзьям?       — Я не знаю даже, как-то мне стрёмно. Я исчез без предупреждения и ни разу не позвонил, не по-человечески это... Они привыкли, может, что я с ебанцой, но не настолько же.       — Сам говоришь, что они беспокоятся за тебя. Значит, будут рады тебя живого видеть.       — Думаешь?.. Мне привычнее полагать, что я даром никому не сдался — и что лучше б уж меня не было.       — Это твои мысли. Думаю, у них свои и сильно противоположные.       Григорий, вздыхая, улыбнулся и промолчал. Темнело уже, скоро расходиться. Он бы так хотел увидеть его ещё раз.       — Может, тебе нужна моральная поддержка? — он что, читает мысли?       — В плане? Ты и так её оказываешь.       — Не знаю, могу тебя во вторник встретить. Проводить до дома.       — Ну, ты б моим понравился... Может, так мне действительно меньше достанется, — Григорий задумчиво почесал небритую щёку. — Но с ними нельзя будет не остаться на выпить.       — Могу зайти якобы на чай ненадолго, и если всё пойдёт хорошо, то останусь на выпить, — он пожал плечами.       Что-то складывалось.       Расставаясь до вторника, они тепло попрощались, в шутку пожав друг другу руки. Договорились, что Женя зайдёт за ним утром после восьми, они прогуляются, сходят до его работы в центр, чтоб не торчать на улице, а ближе к вечеру, когда домашние уже вернутся со смен, поедут к Григорию на квартиру. Было волнительно вдруг впускать в свою жизнь нового человека, причём так близко впускать и возможно совсем ненадолго — но Гриша часто таким грешил на деле, вечно зависал с первыми встречными; Женя был куда лучше всякого первого встречного ко всему прочему — или хотя бы умел создавать такое впечатление. Диалог с ним строился ужасно легко и доверительно, как со старым другом — он напоминал чем-то гришиного препода теоретической и прикладной механики. С ним можно было обсуждать даже произошедшее, о чём Григорий зарёкся было говорить — но не вдаваться слишком сильно в подробности, потому что все и так всё знали. Да, Евгений без труда завоёвывал всякое к себе доверие — особенно доверие человека, уже не раз обжегшегося и страстно желавшего ещё раз обжечься. Но не всему же в мире источать жар, правда?       Может, в этот раз его пронесёт.