Девушка с печальным взглядом

Счастливая улыбка блуждала на губах, когда Баки захлопнул дверь, и колокольчик с веточкой омелы, повешенный на глазок золотой ниткой, радостно зазвонил, а из соседней комнаты донеслось поспешное шуршание подарочной бумагой. Чем же ещё следовало заняться Баки Барнсу в вечер двадцать пятого декабря, как не поехать в центр города за бенгальскими огнями, отсутствие которых Кэр обнаружила всего два часа назад? Конечно, она не настаивала, говорила, что на прошлое Рождество она даже не ела фруктового кекса, не то, что поджигала маленькие фейверки на палочке. Но Баки, готовившийся к празднику с особой щепетильностью и внимательностью, желал, чтобы эта ночь прошла без происшествий и навсегда запомнилась Кэр. Первая рождественская ночь, которую они проведут вместе. Искусственную ель он поставил второго декабря, когда Кэролин только-только выписали из больницы под письменное согласие Барнса на присмотр за девушкой. Два раза в неделю Баки возил её на капельницы, строго запрещал работать и, чтобы скрасить серые, скучные будни, притащил коробку украшений и даже оленя из белой гирлянды! Не прекращающая тихо смеяться, Кэролин командовала, куда вешать мишуру, куда венки; указывала правильное положение деревянных фигурок яслей Христа, волхвов и овец с коровами, которые передала Элис. Как она сказала, в детстве мама никогда не позволяла касаться фамильной инсталляции из дерева маленьким сёстрам. Из памяти Баки никак не стиралась минута, когда он подсадил Кэр, чтобы та вогрузила небесную звезду на верхушку дерева. Её слабый, но довольный — до тянущей сладости в груди — смешок навсегда растопил лёд в сердце Барнса. И Баки стремился, чтобы ее голубые глаза никогда не серели печалью. О судьбе отца Кэр осведомилась, придя в себя. Поначалу ей не ответили, но вскоре правда всплыла. На полгода Генри Розенберга поставили на учёт в психбольнице: вылечат — сядет на тридцать лет; нет — последние дни проведёт среди сумасшедших. С Райли дела обстояли сложнее — свою роль в истории он позиционировал как жертвенную, однако, узнав о беременности Элис и серьёзным планам мужчины вернуться к нормальной жизни, Баки не дал противные Моррисону показания. Кэролин же вовсе внушила следователю, что он её практически спас, из-за чего Райли чуть ли не ноги ей целовал. Кэтрин съехалась с Ником, — на того в Нью-Йорке была оформлена квартира. Подруга раз в неделю приезжала к Кэролин; Баки неплохо сдружился с её молодым человеком — рубахой-парнем, сыном богатых родителей, рыжим и солнечным. Сэму он бы понравился. Вынырнув из быстрых размышлений, Баки, как из засады, заглянул в зал. На диване с загадочной улыбкой сидела Кэролин; её глаза сияли большими звёздочками, и в свете фонариков ёлки они переливались невозможным спектром фиолетового. На ней мешком висел ярко-алый вязаный джемпер с зелёными ёлками, на ногах — безразмерные белые носочки. На журнальном столике, застеленном праздничной скатертью, стояли миски с печеньем, кексами, пропитанными ромом, два куска яблочного пирога и два бокала, — подарок от Кэтрин, — шампанского. — Как кот, что сметаны объелся, — как не закусывал щёки изнутри, подавить улыбку Барнс не сумел. — Что за хитрый прищур? Торопливо убрав чёлку за ухо, она подняла точно такой же джемпер, но большего размера. — Серьёзно? Ты ни слова не сказала, а я — сержант Джеймс Барнс — спешу натянуть рождественский свитер? — под ликующее хихиканье девушки он снял кофту, майку, и в праздничном одеянии уселся рядом, поцеловав Кэр в макушку и взяв шампанское. — Стой, — она проворно забрала бокал. — А подарки? — Ц, лиса! Отдохнуть не даёт! — простонал Баки, зарываясь лицом в копну её волос. — Сам меня к себе забрал! Вот, мучайся, — Кэролин вручила ему мягкий свёрток. — Открывай. — Сначала ты, — Барнс важно протянул аккуратно перехваченную розовой лентой коробочку. С детским охом Кэр осмотрела содержимое, не без боязни уронить распутывая тонкую цепочку. Эмалированный кулон с изображением сиренево-персикового гладиолуса долгих пять минут осматривался со всех сторон. — У тебя повсюду розы: в фамилии, одежде, прошлой комнате, но ты любишь гладиолусы. Я подумал, они должны быть с тобой всегда. — Ты подарил замечательный намёк тайным поклонникам, которые не знают, какие цветы мне нравятся, — щёки её зарделись. — Пусть попробуют, — ухмыльнулся он. — Но не могу же я оставить тебя совсем без присмотра, — Баки виновато перевернул подвеску и указал на крохотный чёрный маячок. — Браслет ведь тогда порвался, — отвлекая ее внимание от новороченного устройства слежения, Барнс зашуршал пакетом. Он выудил бледно-серую вещицу с вышитым впереди брюнетом. Тот сидел за столом; неясно проглядывались очертания кафе. — Это… — Да, Мистер за столиком напротив, — девушка в ожидании глядела на Барнса. — Я, когда очнулась, о тебе не как о Джеймсе, не как о Баки Барнсе, а именно так подумала. В этой квартире мы Мисс печальный взгляд и Мистер за столиком напротив, ты так говорил, верно? Только представь, как мне было тоскливо в палате, если я это вышила и почти удачно. Правда, тут ошиблась, это подлокотник, а выглядит, как непонятная палка. И волосы у тебя короче были. А ещё здесь… — Это прекрасно, — чересчур негромко шепнул Баки, что Кэролин недобровольно уняла громкие восклицания и убрала пальцы, указывающие на изъяны. — Кэр, твои руки, — он взял её ладони, провёл носом по ним — пахнущим шоколадным бисквитом и имбирным печеньем, — прижал пальцы к губам, — чудотворны. Ты вся — целиком и полностью — волшебная. Именно сейчас — в рождественском свитере, взбудораженная, с сахарной пудрой у уха, — широко распахнув глаза, она попыталась осмотреть масштаб трагедии, но Барнс опередил: ласково утёр область, где скула соединялась с челюстью. Он дотронулся родинок, повторил их узор, как бы удостоверившись, что они на месте. — Я люблю тебя. — Ты говорил столько раз, что не упомнишь. Когда я проснулась на больничной койке, ты забросал меня этой фразой, — несмело улыбнулась Кэролин, наклонив голову влево, утонув щекой в шероховатости его ладони. — И ты не отвечала. А когда ответила, не поняла важности этой фразы, — Баки беспокойно перескакивал с одного голубого глаза, на другой, поразительно мешая сосредоточиться. — Скажи мне кто-то полтора года назад, что я буду растолковывать тебе значение таких понятных слов, я бы не поверил. Ты обыкновенная студентка с мрачным стилем одежды, — я так считал. И знал, что рано или поздно без моего вмешательства твой печальный взгляд станет ярким. Как ошибался! Благодаря тебе мой дом пестрит украшениями, на двери колокольчик, представь! Я уже забыл, что большую часть бесполезного существования бродил мрачным, суровым и готовым убить взглядом того, кто громко чихнёт! А теперь я домашний… Да я на Сэма похож! И не стыжусь этого, но ты ему всё-таки не говори, — смутился Барнс, однако встретив ободряющую улыбку, продолжил. — Я счастлив, потому что не доказываю тебе ничего. Ты не знала того Барнса: Белого Волка, Зимнего Солдата. Для тебя я Джеймс. Джеймс Барнс из Бруклина, Мистер за столиком напротив. Но кое-что я понял недавно: для полноценного счастья я должен видеть твою улыбку и мерцающие глаза; ощущать кожу под пальцами; слышать биение сердца, — он перевёл дыхание. — Они правы, Сэм и Кэтрин. Я истребляю, сажаю наркоманов, а сам зависим не меньше. Я действительно больной, Кэр. Эту болезнь не излечить, она в клубке подсознания. Я долго ненавидел себя, когда был Зимним Солдатом, когда убивал по приказу, а после в четырёх стенах я спорил сам с собой. И вдруг ты — простая незнакомка — издала крик о помощи, не подразумевая, что привяжешь меня к себе незрывными путами. Я вцепился в тебя, как тонущий в болоте, тогда, когда ты проявила толику внимания. Я не отпущу тебя, Кэролин, ты понимаешь? И я уже не вылечусь. — Тогда мы оба больные. Даже сумасшедшие. Куда я от тебя денусь, Джеймс? — как всегда робко она коснулась его губ своими. «Всё-то она пробует на вкус, когда готовит, » — мысленно усмехнулся Баки, придерживая её за кончик подбородка двумя пальцами. Сложно уловимый вкус шоколадной выпечки дурманил, Джеймс желал больше. Однако, когда горячие языки переплелись, никакое рвущееся наружу «что-то» не стеснило его, не сдавило грудь камнем. Он сожалел исключительно об одном — секунды спешили, приближая конец их соития. Неожиданно солёная вода добавила горечи в затянувшийся поцелуй. Баки, за мгновение передумав самое плохое, отстранился. Плачущая и оттого смеющаяся румяная Кэролин, задыхаясь, прошептала: — Я тебя люблю. Люблю, Джеймс! И уверенно подалась навстречу объятиям. Кэр целовала его, утирала слёзы, тараторила бессмыслицу, улыбалась и вновь плакала, целовала. Но слезы счастья не печалили их поцелуи. А за окном громадными хлопьями падал и укрывал землю девственным покровом рождественский снег. И кристально-чистые снежинки радостно прилипали к окну, но строгий ветер сметал их, дабы не нарушали волшебство бьющихся в унисон человеческих сердец.