In spite of all the danger

Резкий скачок градуса по всему и так разгоряченному телу. Из ушей выбивает хаотичный писк струн, барабанную дробь и скрип стиральной доски, мгновенно исчезает внешняя беспорядочная какофония, испаряется мельтешение вокруг, в голове пульсирует огромный восклицательный знак ударяет по каждой доли мозга разгоняет по венам бурлящую кровь пойдем со мной Джон не может восстановить в сознании абсолютно ничего до этого момента. Ни утреннего выговора Мими за вопиющий прикид Тедди-боя, ни долгой дороги по деревенским кочкам, ни состояния аффекта в первой части выступления. Он хоть-убейся-не помнит, как они взбудоражено крутились по узкой площадке в попытках выставить старые инструменты и себя самих в наиболее выгодном ракурсе перед сопливой аудиторией. Разум напрочь утоплен в пиве. Количество вкинутых в себя банок рисуется размытой закорючкой, такой, какие старательно выводили учителя напротив бесконечных жалоб. Они были до усрачки счастливы вырваться из закоптевших пароходных набережных и обоссанных ливерпульских стен на по-летнему украшенное поле рядом с церковью на холме. Этот день должен был остаться ярким воспоминанием для всей группы. Джон, усердно вымазывавший волосы в геле и выбиравший самые неприличные дудочки полтора часа, в особенности возлагал надежды на этих разодетых подростков с открытыми ртами. Потому что это их шанс. Это бесценный опыт. Это — впервые. Однако текст песни, лажа товарищей и расфуфыренная молодежь перед тесной сценой моментально перестают иметь какое-либо значение, стоит белому пиджаку попасть в поле зрения Леннона. Пестрящая толпа сужается до мальчика. На фоне сверстников он выделяется своим прилизанно-аккуратным видом, и он что, старался выглядеть круче, неумело испачкав прическу на манер Тедди? Даже она выглядит чересчур вычурной для ливерпульской шпаны, не говоря уже об элегантном пиджаке поверх клетчатой рубашки. Его детское лицо явно не знает дворовых побоев, но Джон не ловит ни идеи о том, что здесь может делать этот святоша, потому что к черту дотошную опрятность и изящество. Его примагничивает взгляд. Взгляд отрывает ноги от помоста и выворачивает сознание наизнанку. Мысли не просто летят в другом направлении — мыслей вообще не остается. Как будто кожа в секунду сгорает под палящим солнцем. Или мозг разъедает кислота. Он глаз с него не сводит. Своих странно-огромных глаз с чем-то. В них угадывается смесь интереса, восхищения и... Ещё что-то. Такого нет ни у одного человека там, внизу, на поляне. Такое не разглядишь в Эрике, Колине, Лене, даже в Пите — сколько ни пытайся. А сейчас так и прет. Что-то пугающее и одновременно манящее. Незнакомое. Новое. Леннон, на бесконечное мгновение впустив это в себя, резко встряхивает головой, возвращаясь в реальность с далеким осознанием, что пропустил целый куплет. Закрылся. Мир закрылся. Ноги снова на земле. — Пойдем, пойдем со мной в тюрьму, — со всевозможной харизмой подхватывает мелодию. Придает лицу прежнюю наглую улыбку, покачивает шевелюрой в такт. — Скажи, что никогда меня не оставишь. За зрелищем здесь? Ну так наслаждайся. О, публике не позволено было остаться равнодушной после выступления «The Quarryman». Но подбадривания подростковой компании у сцены и возмущение старшего поколения больше не имеют никакого значения. Джон всë чаще выкрикивает всякие непристойности в паузах между песнями, отыгрывает на гитаре любые несуществующие аккорды, которые только могут взять его длинные пальцы, срывается то на хрипящий бас, то на оглушительное взвизгивание в независимости от уместности таких нот в репертуаре и ослепительно ржет всем вокруг, чересчур наигранно подмигнув каким-то девчонкам в первых рядах и показав язык побледневшему старику за столиком под навесом, хотя, может и наоборот. Потому что какая разница? Смотрите все. Все! Он слишком крут для прилизанных мальчиков и внимающих глаз. Он здесь устраивает шоу, на него все должны смотреть, и вам ничего не остается, кроме как полюбить его и пускать слюни в свои детские воротнички. Прямо сейчас он пьян и не сдержан, он молод и берет от жизни всё. А ты бы смог также? Потому что я вызываю. Подстегиваемый бурлящими в крови пивом и самоуверенностью (последняя опьяняла даже сильнее), Джон делает очередной выпад к зрителям, притворяясь, что собирается прыгнуть или по меньшей мере кинуть в них гитару, эффектно разворачивается под разноголосый гул, берет финальный якобы правильный аккорд и довольно усмехается. Аудитория взрывается аплодисментами и свистом. Еще бы. Глаза сами находят потрясенное восхищение в красноречивом взгляде из скопления молодежи, и этого было более, чем достаточно, чтобы довести удовлетворение до кульминации. Это, блять, победа. — Спасибо! Спасибо! — развязно тянет Леннон в микрофон. Джон любит выигрывать. Джон любит, когда его любят. Им должны восхищаться. Вокруг одобрительно гудят товарищи. — Спасибо, что слушали сегодня восходящую группу «The Quarrymen»! Вы такие милашки, каждый получит по печеньке в том ларьке, — ухмыляясь, солист кивает в сторону. Публика разбредается, потные музыканты лениво принимаются собирать инструменты. — По пивку? — толкает в плечо Эрик Гриффитс. Джон устало, но счастливо улыбается. — Спрашиваешь. Заслужили. Пропуская пальцы сквозь промокшую насквозь шевелюру, Джон безмерно собой доволен.

***

Церковный холл прокурен насквозь: пустившие их сюда умные дядьки наверняка пожалеют об этом. — Джон! Джон Леннон! Неспешно разворачиваясь на голос, главарю группы впервые за последний час (или полчаса, или пятнадцать минут, кто-то вообще следит за временем?) удается поймать за хвост сформулированную мысль. Уу, нихуя себе. — Помнишь меня? Айвен Воган. Это мой друг, Пол Маккартни. Мысль: у этого Пола Маккартни не только кристально чистый пиджак, но и очень открытое выражение лица. Джон прищуренно впивается взглядом в незнакомца. Воган наверняка привел подделку, фейк, потому что нормальные парни не вызывает такого скрупулезного желания изучать. Высокие брови, приоткрытые пухлые губы, господи, кто учил его укладывать эти волосы, по-детски большие щеки, и уши тоже большие. Следующее открытие откровенно напрягает. Глаза. Они, блять, не просто огромные. Просто... как вселенские. Глаза-окна. Глаза-поляны. Нет. Нет, блять. Еще больше. Гораздо глубже. И это сдержанное... что? Что ему сдерживать? И все-таки, он очень похож на Элвиса. Джон приглядывается к таинственным искрам в чужих радужках. Король рок-н-ролла. Дело в чертах лица? Скорее, мимике? Приоткрытый рот и внимательный взгляд. Только вот прищур совсем не элвисовский, наоборот — широко распахнутые глаза. Это он, блять, специально? Не может живой человек естественно так напрягать белки. Не может человек быть таким... идеальным. — Что за девчонку ты притащил на этот раз, Айвен? — пренебрежительно произносит сидящий слева Шоттон, чем вызывает шквал хохота. При виде нахмурившихся тонких бровей Леннон растягивает губы в ухмылке. Какие же брови нахуй... девчачьи. — Тебе сколько лет, малыш? Десять? — хрипит от смеха Гриффитс. Он и Лен Гарри стоят за спиной Джона, и, судя по звукам, смертельно забавляются гостем. Тот никак не показывает обиды или страха, только смешно морщит лоб, и прежде чем успеть остановить свой чуткий к прекрасному разум, Джон пронзает странное чувство. Почти восхищение. Потому что это мило. Блять. Просто пиздец. Отведи, нахуй, глаза. Прямо сейчас. Довольно трезвая мысль, обычно вообще похеру. Обычное чувство — по херу. Но это... это перечеркивает все понятия нормального. Тем более — крутого. Этот... ребенок не крутой. По-детски раскрытый рот и по-девчачьи хлопающие глазки. Рождающееся внутри умиление — не круто. — Пятнадцать, — вежливо поправляет мальчик. Голос мелодичный и какой же, блять, высокий. Чистый, без привычной всем мальчишкам хрипотцы а-ля Эдди Кокран. И не томный, как у Элвиса. Из томного только взгляд — и только на Джона. Он и вправду напоминает девчонку — Леннон таких каждые пару дней в кровать втрахивает. — Я из Ливерпульского института. — Ах, из института! — ржут парни, обмениваясь насмешливыми взглядами. Взрыв хохота затихает, стоит Джону подняться со стула. Параллельно он на удивление ясно отмечает, что может хорошо контролировать себя, хотя обычно ему нет до этого никакого дела, тем более будучи пьяным. Вот так, лениво и медленно. Не спеши. До Маккартни меньше шага. Только бы не ебнуться на него. Нет, было бы забавно посмотреть на реакцию. Однако что-то удерживало от слишком плотного физического контакта. Точно не страх. Джон ничего не боится. — По-ол Макка-артни, значит? — пьяно протягивает Леннон, опершись локтем на плечо парня и обдавая того терпким дыханием смеси алкоголя и табака. Судя по выражению лица в десяти сантиметрах, Маккартни собирает все силы на то, чтобы не отвернуться и не зажмуриться. Ну, приятно познакомиться, малыш. Тонкие рассеянные по краям широких глаз ресницы ползут по молочной коже в противоположных направлениях. Вопреки ленноновскому смраду, он еще больше раскрывает глаза. Какие-же-огроменные-глаза господитыбожемой. Удивительно, что сознание вообще способно так ясно уловить эту деталь. Маккартни похож на ангела с картинки. Наверняка таких полно в стенах вултонской церкви. Кровь вдруг наполняется ехидным злорадством. Джон ничего не боится. Только восхищенно-внимательный взгляд с оттенненной вызывающей гордостью напротив вспарывал кожу и вырывал нервы наружу, заставляя их пульсировать в горячем исступлении, и он чувствовал себя на грани припадка. Брехня это всё. Он нихуя себя не контролирует. — Колин, подбрось еще бутылку, — зовет лидер барабанщика. Вскоре перед чересчур ровным носиком оказывается закупоренное пиво. — Открыть хоть сможешь? Сейчас, так близко, так тянуще-тянуще-близко, вниз простирается бездна настороженных радужек — темно-зеленых, как заросшая яма на самом отшибе Вултона. Слой густой травы внизу тоже темно-зеленый. Не ядовито-салатовый, каким всегда пестрит неестественно насыщенный газон в саду Мими. Трава в яме успокаивающе затемненная — так бывает только в середине лета, когда от палящей жары спасают тени. И, блядский боже, как удивительно сочетались затаенная в глубине взгляда темнота и яркие искры, блеснувшие солнцем в зрачках, когда Пол трясущимися руками принялся откупоривать бутылку. Июль бесконечное солнце и Джон бесконечно молод, когда Маккартни со всей отчаянной смелостью делает слишком большой глоток. Если приглядеться усерднее, в ангельской тиши проявлялись таинственные контуры пляшущих чертиков. И тень нихуя не успокаивала. Распаляла больше, будоражила, доводила до края разгоряченность, что и так всегда у Леннона на пределе. Вызов был принят. Пиво брало отлично, но было на редкость горьким, мальчишка, конечно, закашлялся, чем вызвал новой всплеск веселья. Джон похлопал его по напряженной спине с одобрением и веселой жалостью. — А Пол играть умеет! — раздался нервный голос Айвена. Про него все давно забыли. — Играть? — с издевкой поднимает бровь Леннон. Нет, всё куда ни шло, но чтобы этот прилизанный папенькин сынок умел обращаться с гитарой? — Ну, все мы любим поиграть с собой, не так ли? Чтобы эта недо-девчонка поставила себя на один уровень с Элвисом? И, еще безумнее, вровень с Джоном? Ни черта подобного. По ушам бьет громкий смех Пита и Эрика, а сознание цепляется за выступивший румянец на круглых щеках Маккартни. Бляяяяяяя, ну конечно же. Мы еще и не дрочили ни разу? — На гитаре играть умею, — упавшим голосом произносит Пол. Джон даже не пытается сдержать улыбку: сейчас невинная монашка покажет всем класс. — Валяй. Изумленно-восторженные искры в притухшем взгляде: очевидно, думал, что Леннон уж не позволит. Очевидно, думал, что вот уже так легко порвалась ниточка интереса — не издевательского, а интереса к человеку. С простой фамилией выходца из рабочего класса. С именем святого апостола. — Что "валяй"? — Играй. Краем глаза Джон улавливает мельтешение со стороны Гриффитса с его гитарой, но тот тут же замирает: под изумленные взгляды товарищей Леннон вверяет незнакомцу свою детку. Конечно, удивленное внимание доставляет по артериям к мозгу невообразимый кайф. Конечно, Джон позволит. — Господи, ты держать-то ее умеешь? — насмешливо выгибает бровь лидер. Происходящее напоминает фарс: издевками Леннон прощупывает самого себя на интерес к тому, кто в принципе заинтересовать его не мог. Да, в симпатичном лице читаются черты Элвиса. Но если этот наивный ребенок постарается заинтриговать «The Quarrymen» причудливо расположенным грифом или гитарным джазом, что еще хуже, история закончится тем, что Айвен лишится доброй половины друзей за свою смехотворную попытку просунуть непутевого, хоть и чертовски красивого мальчишку в молодую амбициозную рок-н-ролл группу. Ее основатель прямо сейчас тяжелым волевым усилием отгоняет от себя мысли о симпатичном личике и глубоких зеленых глазах, уверенно расправляя плечи. Они тут вообще-то не абы кто. — Я левша, — бубнит Пол. — Твоя гитара расстроена. В полной тишине Маккартни настраивает инструмент. Джон внимательно следит за бегающим по струнам пальцами, пытаясь уличить их в липе. Если этот ребенок умеет... Какого хера он умеет? Как он может... откуда это — в нем? Откуда в невинно уложенных волосах взяться духу грязного рок-н-ролла? Довольно быстро парень заканчивает с гитарой и возвращает взгляд Леннону, улыбаясь уголками губ. Застенчиво. Но как же, блять, самодовольно. — Ну, зато я сегодня в настроении, — отшучивается Джон. Пол кивает, собирается с духом и, стараясь не обращать внимания на насмешливые взгляды, начинает «Twenty flight rock». Он реально знает каждое слово. Не отрываясь смотрит Джону в душу. Впечатлить пытается. «Он, верно, лидер», — думается Маккартни. «Чертова яма», — думается Леннону. К концу исполнения он испытывал странно-незнакомый прилив восхищения, и дело точно не в пиве. Пока Пол возвращал гитару на место и скромно улыбался, всё сознание Джона было занято одной простой мыслью. Да он ничем не хуже меня. Конечно, с четырьмя аккордами для банджо игра мальчишки не сравнится. Но признать, что Маккартни лучше его? Этот невинный ангелок? Недрочу-некурю-нематерюсь? Эти зеленые глазки? Конечно, лучше. Потому что чище. И пока чувство собственной никчемности медленно зарождалось где-то на затворках самовлюбленной ленноновской душонки, сам парень остановился на решении, что они с Маккартни на равных. И Джон может поклясться, что в смущенных жестах Пола прослеживались оттенки самоудовлетворения. Он определенно разыгрывал спектакль скромного гения, и разыгрывал его только перед Ленноном. Остальных участников группы он не удостоил и взглядом. У этих порхающих ресниц эго не меньше моего. После его ухода голова была занята отстраненными сомнениям. Остатки мозгов где-то в гениальной башке только переваривали событие, а остальная часть, возбужденно-впечатленная, уже приняла решение. За ангельским лицом скрывалось что-то такое, чего было слишком много, слишком много для одного Леннона и слишком много для одного Пола. Возможно, даже слишком много для одного мира. Джон это чувствовал. Что-то внутри него подсказывало, что лучше опасаться такой сильной энергии, однако парень и сам был не ссыкло, чтобы бежать и прятаться. Он любил риск, адреналин, он остро нуждался в том, чтобы своими собственными пальчиками ощупать все опасные изгибы и углы новизны, да он вообще мечтал покорить своим рок-н-роллом Джулию и всю землю заодно. Естественно, Маккартни его заинтересовал. Естественно. — Джон? — слышит из-за спины голос Эрика. — Ты же не удумал брать его? Вся компания бестолково пялится на главаря. Музыкальные кретины. Перед глазами развертывалась темная яма. Джон ощущал себя трезвым как никогда.