In spite of all the danger

Лидер устраивает новичку настоящую проверку на вшивость: за какие-то пару месяцев малыш Пол учится пить, курить, закашливаться до потери пульса, не опаздывать на репетиции, на которых все больше травят анекдоты, чем играют, часами крутиться у порога, пока тетя Джона, наконец, не впустит в дом "бедный пролетариат", целоваться с девчонками после выступлений, тащить на себе отрубающегося Леннона до дома и наоборот — пьяно доверяться новым товарищам, незаметно прокрадываться мимо отца в три часа ночи, бесшумно затворять окно второго этажа за Ленноном, потому что папа вообще-то запрещает водить в комнаты друзей, но Джону-то можно всё, ради Джона чего не сделаешь. Маккартни сам не понимает, как так получилось, что этот дерзкий, крутой парень точеными концами огромных ножниц обрезал его рутинное скучное существование и превратил жизнь в череду алкогольного беспамятства и отцовских выговоров. История действительно разделилась на "до" и "после". И на самом деле Пол ни разу не жалел о жарком Июле, вспотевшей спине и сердце, бешено колотящемся в ритме двадцатипролетного рока, о резкой ухмылке Джона и его отвратительном дыхании, потому что с Джоном так было всегда: резко, поначалу неприятно, но.... как-то по-свойски, что ли, как-то даже хорошо, когда к запаху спирта, сигаретному дыму и несвежему телу начинаешь привыкать. Полу было с ним хорошо. Даже не так — было просто сумасшедше-замечательно, как не было еще никогда прежде. Поэтому он первым с головой кидался в любые джоновы самые безумные идеи, поэтому он полностью бросил свои прежние идеалы, мечты и принципы, отдавшись без остатка этому бешеному вихрю с фамилией Леннон. Потому что с Джоном было хорошо — подбирать аккорды и смотреть в его вечно опьяненные глаза. Играть и просто проводить вместе время — замечательно. Но когда вместо репетиции группа расположилась тесным кругом на диванах и креслах гостиной Мими, Маккартни засомневался, что готов прям уж на всё ради пресловутого Леннона. — Ребята, вы же не серьезно? - нервничал Пол, хлопая длинными ресницами. — Еще как, — весело отозвался Джон. — Или зассал, а, Макка? Очередная авантюра безумного Леннона — групповая мастурбация. Он смотрит, забавляясь, а на дне глаз бушуют волны нескончаемого вызова. Пол моргает. Сдаться выше сил. Оставить все сейчас? Джона, главного гения и по совместительству безумца своего времени? Джона, который своим прищуром сейчас заставляет сердце заходится в бешеном ритме? Джон сам бешеный. Неутомимой жаждой жизни он заражает всех вокруг. И Маккартни тоже — заражен. Руки сами впиваются в подлокотники, когда Пол рывком усаживает в кресло своё уже возбужденное тело. Кровь в ушах заглушает одобрительные хмыканья, и он с отстраненным неверием наблюдает, как «The Quarrymen» расстегивают облегающие штаны и принимаются двигать руками, издавая характерные звуки. Пол всегда считал, что таким следует заниматься в полном одиночестве за закрытыми дверями и окнами, однако для Леннона интимность момента, видимо, заключалась в разделении удовольствия с близкими людьми. Были ли они близки? Если дело было в доверии, мог ли Маккартни вверить себя полностью Джону, без опаски быть высмеянным или брошенным? Пол не понимал, что творилось за своенравным массивным носом и внимательными карими глазами, когда их обладатель беспричинно дерзил Мими, доебывался до случайных прохожих и дебоширил в клубах. Пол не понимал — как ни пытался, а пытался он как никто другой. Но еще больше он не понимал, почему принимал все выходки, поддерживал резкость, жестокость и втайне даже восхищался. Наверное, потому что это был Джон. Наверное, потому что Джон был отчаянно живым. Почему Маккартни послушно достал из дудочек член и присоединился к общему процессу самоудовлетворения? Он был заражен больше всех. Когда случайные зрители подходили к Полу с поздравлениями и восхищениями тем, как славно сочетаются голоса солистов, Пол сам начинал задумываться об этом. Хрипотца и резкость Леннона сглаживалась мелодичной чистотой Маккартниевских нот, а голос Джона придавал пению Пола объем. Было так странно осознавать, что друг без друга они бы не смогли. Пол никогда не решился бы собрать музыкальную группу. Джон никогда бы не зашел так далеко с редкими стихами на салфетках и неправильными аккордами. Кончая, стонали они тоже в унисон. Девятого октября Джону исполнилось семнадцать. После большой пьянки Леннон потащил на улицу на удивление не вырубившегося Пола. Было около четырех утра, и улицы Ливерпуля были девственно чисты, но Джон все равно сквозь дикий смех заставлял Пола нагибаться и пугливо выглядывать случайных прохожих, пока они лезли на крыши гаражей. Откуда-то Джон выудил очередное припасенное пиво, и они закурили. — Как думаешь, что будет дальше? — спросил Пол, выпуская дым в посветлевшее небо. Благодаря длительным шныряниям в поисках нужной подворотни они уже чуть-чуть протрезвели, и Маккартни чувствовал исходящие от друга волны сомнений. — Наверняка прилетят инопланетяне и сожрут мой мозг, — с серьезным видом ответил Джон, открывая бутылку. — Семнадцать лет не такая ужасная старость, малыш. Клянусь, я не собираюсь бежать набирать кредиты и рожать детей следующим же утром. Какое-то время они просто сидели бок о бок, свесив ноги с крыши и наслаждаясь тишиной. Пол думал, как же это, всё-таки, невероятно, что три месяца назад судьба свела его с Джоном, Джоном Ленноном, теперь уже семнадцатилетним лидером молодой музыкальной группы с осенним ветром в медных волосах и решительностью в горящих глазах. И на самом деле Пол абсолютно счастлив прямо здесь и сейчас, когда они, двое никому не известных мальчишки из портового грязного городка, делят одно пиво на двоих и вместе мечтают о том, как в будущем весь мир будет принадлежать только им. — Знаешь, Макка, — лицо Джона в нескольких сантиметрах чуть повернулось. Во взгляде напротив играло октябрьское солнце.— Честно, у меня нет никакого четкого плана на будущее. Но пока группа рядом — пока мы рядом — клянусь, я совсем ничего не боюсь. Джон редко откровенничал даже с Шоттоном, а тут очень искренне смотрел Полу в глаза. Они вместе мечтали ограбить мир, ничего ему не отдать, обыграть судьбу — но Пол не был уверен, что хочет обманывать то, что подарило ему Джона. Джона-море, который может быть штормом, а может быть мирным. Джона-солнце, который может обжечь, а может согреть. Джона-всего, Джона-без-остатка, который горит идеей и сгорает от счастья — прямо сейчас, прямо здесь, справа от Пола. "Вместе" сейчас почему-то кажется даже важнее "всего мира". Рука сама нашла Джона, и музыкальные пальцы переплелись воедино. В этом интимном доверительном жесте было так много, что Пол волевым усилием оборвал внутренний монолог. Они вместе развернулись к выползшему из-за горизонта осеннему солнцу. Тридцать первого октября у всех нормальных и ненормальных людей Хеллоуин, однако Джонни Ленни решает впиндюрить репетицию именно сегодня, потому что Ноябрь собирается быть плодовитым на концерты. Пол не идет в первый раз с его официального принятия в группу: сегодня годовщина смерти его матери. Вообще он с головой бросается в музыку и делает всё, чтобы отвлечься. Но сегодня внезапный прилив меланхолии оставляет его дома: он не хочет никого видеть. Даже отец с Майклом уехали на кладбище. А он не смог. За окном дует ветер, срывает листья и метает в беспорядочном вихре. Слабая надежда, что дом защитит от холода, сразу тухнет: сквозняк пробирается через каждую щель в комнату, лезет затхлыми руками под свитер и впитывается в кожу — больно, тупо и ноюще. За входной дверью вдруг раздается грохот и отборная ленноновская брань. Пол открывает не сразу: колеблется, может, стоит дать разнести к чертям этот дом, хранящий столько воспоминаний. Пол хочет ничего не чувствовать. Джон влетает внутрь на всех порах и жмет Маккартни к стенке, прежде чем тот успевает сообразить хоть что-то. — Ты какого хера себе позволяешь, а? — угрожающим шепотом. От Джона разит алкоголем, и сам он весь в земле, будто телом облюбовал каждую могилу хайтонского кладбища. Пол растерянно моргает, безуспешно пытается прийти в себя. Леннон не должен увидеть его слабым. Сосредоточиться получается только на кровоточащих костяшках сжимающих его пальцев. — Ты какого хера не пришел?! Голос надрывно повышается. Пол не жмурится: волевым усилием шире открывает глаза и смотрит на пьяного Леннона неотрывно. Видеть его сейчас — почти невыносимо, всё равно, что противиться желанию блевать или заплакать, но Пол смотрит. Мгновение — одновременно яростно и жалобно. Пускай бьет. Пускай выбивает всё живое из-под ребер, чтобы болеть было просто нечему. Пол хочет ничего не чувствовать. — Год назад. Мама. Умерла. Конец. Что-то внутри рушится вниз, глубоко под землю, наверное, на уровень зарытого среди ледяных плит тела. У него всё еще есть его тело. Сосредоточиться на физиологических ощущениях. У него всё еще есть тело. Телу не больно, когда чужие руки продолжают крепко держать его за плечи. Тело-сломанная кукла, она сейчас безвольно провисает вниз, и только две ладони впиваются в него, заставляют не выключиться, не выпасть, не раствориться в космосе. Есть только руки, которые держат. Что-то в теле механически замечает, как взгляд напротив проясняется, и благодаря телу Пол возвращается в карий омут. Долго. Сколько вообще можно смотреть внутрь другого человека и не сойти с ума? Он чувствует. Чувствует сразу всё: как каждый сантиметр кожи разрезает скальпелем, внутренности сворачивает в грязную половую тряпку и давит, выжимает, кромсает, как жжет мышцы и щиплет напряженно раскрытые глаза. Он чувствует, что не может больше увидеть человека перед собой из-за пелены влаги на глазах, и это вынуждает разорвать наконец зрительный контакт и уставиться на замызганные грязью ленноновские ботинки. Только из горла всё равно выдирается отрывистый всхлип. И в следующую секунду он чувствует, как в тело врезается теплый Джон. Джон всегда горячий, прикоснувшись к одной его руке можно почувствовать, как взбудораженно в нем бурлит кровь. Джон горячий даже осенью, свет в его глазах не тухнет с упавшими листьями и пробористым ветром. Он весь распаленно-взбаламученный, он опьяненно-безумен, он горит прямо там, внутри, и сейчас Пола впервые не кидает в огонь и не сжигает до тла. Он дома. Его промерзшие запястья согревают языки пламени, и тепло распространяется по организму к самому сердцу. Он чувствует Джона. Слезы сами начинают течь, тело — его живое, горящее тело — трясется, а руки на спине понимающе поглаживают и сжимают еще теснее. Когда на следующее утро их будит ошалелый голос Джима Маккартни, крепкие объятия сонного Джона тоже горячие. Пол пишет первые песни. Конечно, он и раньше пытался создавать, но теперь он состоит в музыкальной группе и особенно мотивирован. Потому что есть, кому показать. Есть родственная душа, знающая толк в рок-н-ролле. Есть тот, кто поймет. — Буду ли я тебе нужен, будешь ли ты меня кормить, когда мне будет шестьдесят четыре? Они дома у семьи Маккартни. Старое пианино противно скрипит на си и западает на фа диез, но у Джона такое лицо, как будто это лучшие звуки, что он когда-либо слышал. — Ты тоже состаришься. Но одно твое слово, — Пол поднимает взгляд. Дрожащие пальцы еле попадают в ноты. — И я останусь с тобой. Клавиши выправляются, педаль возвращается в прежнее положение. Засрут ли сейчас композицию или возьмут в обработку? Ожидание реакции не позволяет оторваться от серьезного взгляда Джона. Однако в нем кипит что-то еще, что-то гораздо более масштабное взрывается внутри на все существующие тона, сбивает игру, срывает голос и отзывается горячим потом в области шеи при малейшем внимании от Леннона, что-то более пугающее, чем простой поиск одобрения у кумира всей, наверное, ливерпульской молодежи. Сердце колотится быстро, так быстро, и Полу действительно страшно, что оно вот-вот расшибется в лепешку. — Одно слово, — беззвучно шевелятся губы Джона. На спине Маккартни чувствует легкий взлет мурашек. Чужой рот расползается в ухмылке, но взгляд остается глубоким и даже задумчивым. Внутри разливается знакомое тепло, и Пол не сдерживает смущенную улыбку. — Но песню в репертуар не берем. Очень быстро Пол равняется с Джоном: он учит его правильным аккордам и соревнуется в написании песен. Эта сумасшедшая гонка затягивает их полностью, поэтому когда Маккартни придумывает слегка изменить имидж группы, чтобы они выглядели не как отбросы-дикари, а как достойные серьезно подходящие к своему делу музыканты, Джон даже не акцентирует на этом внимания. Ноябрьский сезон проходит в черных брюках, галстуках и стильных белых пиджаках. Остальным выпускникам Кворибэнк непривычно и странно это всё, и Пол чувствует, что начинает подбешивать их своим влиянием на Леннона и группу, но по большому счету ему просто плевать: какая разница, что они там думают, если так бесперспективно играют и ни черта не смыслят в музыке? Они же на деле никуда не стремятся, ничего не хотят, не горят рок-н-роллом — так чего рты раскрывать? Иногда Пол думает о том, кого бы взял на месте Леннона, если бы сам собирал музыкальную группу, но ни разу в его голове не возникает мысли попробовать себя в роли лидера где-то еще, потому что уйти кажется просто невозможным, потому что куда это, как это — без него? Без Джона? Еще полгода назад он и знать не знал, что может так сильно привязаться к какому-то воняющему спиртным пареньку, который и аккорды-то брать не умеет, а теперь он даже не думает о том, чтобы бросить всё: без Джона уже просто — никак. Когда на замечание игре Эрика тот выплевывает, что они с Ленноном "пижонятся" в этих новеньких пиджаках, Маккартни и ухом не ведет. Сам Гриффитс и все остальные участники «The Quarrymen» выступали в поношенных жилетках. Земля под ногами мертвецки холодная и сырая от постоянных дождей. Спотыкаясь о коряги и два раза чуть не ебнувшись в канаву (благо, Леннон вовремя поддержал, вытянув за предплечья наверх), Пол бежит по размытой холодной почве с одним единственным ориентиром перед глазами — легко маниврирующей между каменными плитами фигурой Джона. Ноябрь промозгло холодный, забирается длинными ледянящими пальцами под куртку и продувает голову. Джон насквозь теплый: его дыхание под кожей, его карие веснушки солнцем прокрадываются под ребра и впитываются глубже, смешинки в его глазах только сильнее распаляются назло холодам и болям. — Быстрее, Макка, не дохлый еще! — задиристо хохочет он, выразительно толкая ногой надгробный камень. — Пока внутри еще пульсирует жизнь, нельзя себя опускать на один уровень с этими! — Господи, Джон, я же прямо здесь сейчас сдохну, — сгибается в три погибели Маккартни в тщетных попытках выравнять дыхание. В следующий момент он ощущает сильный толчок в бок и валится прямо на холодный твёрдый камень. — Ты просто бешеный! Леннон падает рядом и задыхается в конвульсиях от выбитого из легких смеха. Пол просто задыхается. — Видел бы ты сейчас свое раскрасневшееся личико! Как девственница на свидании! Сбежавшая! — ржет Джон, и Маккартни вяло тянется к нему ослабленной рукой, собираясь вмазать хорошенько товарищу или, по крайней мере, закрыть тому глаза или неугомонной рот — Джон перехватывает ее у самых губ и, успокоившись, с широченной улыбкой уставляется Полу в глаза. — Серьезно, Макка, — неотрывно и низко. — Гребаная разница, понимаешь? Лежать там, в шести футах ниже земли, и быть здесь и сейчас. Есть, блять, эта огромная, титаническая разница — быть под или быть над, тик и так, до и после — понимаешь? Пол смотрит и понимает, понимает, потому что мама умерла только что, потому что дядя Джона — тоже совсем недавно, понимает чувство, когда пустота вселенского масштаба разворачивается в кратчайшие сроки и поглощает собой абсолютно всё, уничтожает основание, на котором держалась вся жизнь, он понимает, чувствует разницу — в его глотке тоже пока бьется сердце, заходится бешено и зараженно — пока глаза Джона пристально вглядываются вглубь. Они сейчас непустые, глаза-зеркало: Пол видит себя наизнанку. Всю душу выворачивает. Руку внезапно прижимают к губам, и Пол ощущает скольжение мокрого языка на костяшках. — Джон! — одергивает под новый всплеск смеха друга. — Мы все в грязи! — О, предпочитаешь грязный рок-н-ролл, детка? — томно хрипит Леннон, и Пол не сдерживает хохот. Сейчас им становится всё равно на мелко моросящий противный дождь, размытые дорожки и затянутое тучами удушающее низкое небо, на узкий Ливерпуль, проебанные занятия и вечное разочарование во взгляде Мими, Джима, остальных донельзя важных взрослых. Сейчас значение имеет только то, как грязная рука Пола снова нашла такую же измазанную землей руку Джона, и то, как он не отстранился — вместе они смеются на разные лады в серое однотонные небо. Живой сгусток энергии в бесконечной пустоте. Всё было в порядке.