Дом

Если бы не случайность, еë бы и не было на свете. Всего лишь выпавшая из кармана монета, в луже, у алтаря, возле которого обычно появлялись кирпичи. Невидимый бог благословил её на прочные стены для защиты; голубоватый свет, и монета ожила. Мир вокруг испугал еë множеством голосов и дрожью воды от топота ног. Хотелось сжаться и спрятаться — она так и сделала. Звуки мира стали тише, яркий свет сменился на полутьму. Так стало теплее и спокойнее. Лужа, в которой она ожила, была для неë всем миром, опасным и страшным настолько, что пришлось спрятаться в панцирь.

***

Неизвестно, долго ли пришлось здесь пролежать, но еë заметили. Подняли высоко над водой и завертели в руках, разглядывая. Посмотреть было на что: цифра десять и окружающие еë узоры на спине блестели в закатном солнце, как отполированные. По гранёному краю хотелось проводить пальцем вновь и вновь. Странная монета… А сбоку вдруг боязливо высунулась голова, будто вопрошая: «Оставишь мне жизнь?» Человек не испугался, но удивился своей находке. Голова втянулась обратно, стоило попытаться её тронуть. Человек спрятал монету во внутренний карман ветровки, к сородичам. Они бились о бока, создавая звон, спрятаться от которого было невозможно. Карман стал для неё самым неприятным из миров. Человек вытащил её уже в маленькой комнате с одним окошком, и, поставив на табуретку, сел рядом, на кровать. После волнения воды и топота ног, после тряски и звона монет тишина и устойчивость казались непривычно приятными. Она снова выглянула из укрытия. Её никто не тронул, только человек внимательно следил за ней, затаив дыхание. Она расслабилась, вставая четырьмя лапами на поверхность и осматриваясь. Хотелось есть, и что-то внутри подсказывало, что ради этого стоит пуститься на поиски пищи. Шаг, два, три, а во время четвёртого земля ушла из-под ног — она упала с края табуретки. Но тёплая рука человека поймала её и аккуратно поставила на пол. — Лучше ходи здесь. Так ниоткуда не свалишься. Она продолжила путешествие под пристальным надзором человека. Ничего интересного в первых трёх углах не было: метла, мусорная корзина (перевернуть которую ей не дали), пыль и несъедобный хлам. Последний угол занимал стол, но увидеть, что на нём стояло, было невозможно. Зато под ним бирюзовые листья приветливо выглядывали из корзины. Она всë тем же внутренним чувством поняла: это то, что она искала. И хотя, ухватившись за один из сочных листов она осознала, что слишком мала, чтобы справиться с такой махиной, упорно пыталась оторвать хотя бы кусочек. — Так ты хочешь съесть салат? — снова заговорил человек. Поглядев на еë страдания, он сжалился, разорвал лист на несколько частей и продолжил наблюдение. — Тебе нужно придумать имя, — он взял двумя пальцами один из кусочков, протягивая ей. — Меня вот Корслет зовут… Ай! — она случайно укусила его, пытаясь взять листок. — Может, Кираса? Да, хорошая идея. Кираса не знала, нравится ей еë имя или нет, но в доме у Корслета было неплохо, особенно если салат здесь часто бывает. Этот новый, но совсем не опасный мир ей понравился — от него не нужно было прятаться.

***

После того, как солнце зашло, Корслет ещё долго рылся в своих вещах, листал единственную в доме книгу и в итоге решил, что завтра придëтся сходить в отделение связи. Комната погрузилась во тьму, Корслет уснул в своей кровати. Оставшаяся в одиночестве Кираса не нашла ничего лучше, как последовать его примеру: расслабиться, чувствуя безопасность, и закрыть глаза. Проснулась ещë в сумерках, дожевала куски салата, оставленные в блюдце на полу. Предусмотрительный человек спрятал корзину с остальными листьями куда-то, и это Кирасу очень огорчило. Корслет же встал вместе с солнцем и отыскал глазами причину раннего подъëма. Она в сотый раз изучала место, где раньше стояла корзина с салатом. Он разорвал на части ещë один лист для неë, собрался сам. Кираса быстро справилась со своей едой и тут же очутилась в кармане. Он показался ей теснее, чем в прошлый раз, оттого пугал сильнее. Зато звона почти не было.

***

Корслет шëл по полупустым улицам, надеясь, что успеет справиться быстро, чтобы не потерять рабочих часов, но, увидев очередь к центру связи, буквально услышал, как трещат по швам все его планы. С конца очереди не было видно даже силуэт телеграфиста. — Неужели совет Зонтика так нужен всем этим людям? — спросил он у последнего в очереди. — Да если совета не даст, то пусть хотя бы услышит! — сказал тот. — Бессмысленно это всë… — произнёс кто-то впереди. — Раз бессмысленно, зачем стоишь, людей задерживаешь? В очереди разгорелся спор, с переменной силой он то становился сильнее, то ослабевал, к нему подключались новые люди, а старые участники, махнув рукой, замолкали. Корслет тоже вставил пару слов, но быстро умолк, когда агрессивно настроенный парень пообещал оставить его без целых костей, за что конкретно — ещё не решил. Драки не случилось лишь благодаря чуду, а точнее, подошла очередь Корслета обратиться с Зонтику. — Говори быстрее, — бросил телеграфист. — Дорогой Зонтик, существо, дарованное тобой, прекрасно, но я не знаю о нём почти ничего. Что оно любит, а что – нет? Как называется? Телеграфист посмотрел с подозрением, но без вопросов перевёл слова на код морзе. Ответа почему-то долго не было. В тишине под прожигающим взглядом телеграфиста Корслет почувствовал, что если хотя бы одно доказательство реальности «существа» не появится в его руках, то его в этом здании тоже больше не увидят. Он аккуратно запустил руку в карман и достал Кирасу, прятавшуюся в панцирь. Телеграфист поднял брови, но не успел ничего ответить, с обратной стороны Зонтик уже посылал ответ: — Опиши его. — Оно похоже на монету, только больше, где-то с ладонь, почти всë тело твëрдое, а если его испугать, оно прячет голову и лапы, — Кираса тем временем почувствовала безопасность и выглянула на свет, не без опаски рассматривая помещение. Телеграфист перевëл. Зонтик снова ответил: — Это черепаха. Она может жить как в воде, так и на суше, и в зависимости от вида обе эти среды в большей или меньшей степени ей необходимы, поэтому пусть у неë всегда будет доступ к воде, таз какой-нибудь, но не слишком глубокий, — он передал короткий сигнал, и снова получил долгий ответ. — Она питается растениями, в основном листьями. Нужно следить, чтобы она не съела что-то ядовитое или человеческую еду. И не пытайся открыть еë твëрдую часть — панцирь. Это неотделимый механизм защиты. На этом всё. Иди, не задерживай очередь. — Спасибо, Зонтик! Че-ре… — Черепаха. И совет лично от меня: не таскай её в кармане, ей это, кажется, не нравится. — Спасибо! Корслет был рад, что время в очереди прошло не зря, и он наконец получил ответы на свои вопросы. Кираса — черепаха, и она питается зеленью, которой у него в достатке. Кстати, насчёт этого. Если Корслет хочет поработать сегодня, ему следует поспешить. С этой мыслью он положил черепаху в карман, мысленно пообещав, что это точно последний раз, и побежал сломя голову домой, за тележкой. На рынок он не то чтобы опоздал (работать здесь с утра до вечера никто не запрещал), просто обычно он приходил загодя, чтобы без проблем попасть к своему месту, пока было не особо людно. Сейчас же широкая и обычно свободная улица казалась такой узкой, что протиснуться сквозь людей казалось невозможным. Стараясь не навлекать на себя гнев прохожих и при этом сохраняя в целости вёдра с салатом и Кирасу, с важным видом расположившуюся в железном тазике между ними, он медленно продвигался в середину торгового ряда. Почти без происшествий преодолев все препятствия, Корслет наконец добрался до небольшой деревянной палатки и начал спешно её открывать. — Ты всё же пришёл! — сказала девушка за соседним прилавком. — Задержался у пункта связи — Корслет поправлял листья, пряча более вялые за свежими. — У тебя хватило терпения отстоять очередь? Да и говорят, в последнее время наши слова будто пролетают мимо ушей Зонтика. Ограбления в центре уже не редкость. — Я думаю, это просто период такой. Не останемся же мы на растерзание судьбе? — на это девушка лишь промолчала. До самого вечера Корслет работал, проклиная бьющее в глаза солнце и поглядывая, не убежала ли куда Кираса. Черепаха же преспокойно грелась в тёплых лучах, иногда заползая под прилавок за листьями, оставленными для неё. Ловя её взглядом, Корслет не мог понять, как она вообще помещалась в карман — сейчас даже тазик был бы для неё тесноват. Когда же наступили сумерки, и рынок опустел, эта парочка была чуть ли не последними живыми существами на улице. Редкие прохожие не были заинтересованы в покупке чего-либо, а резко ставший холодным воздух подгонял Корслета разбирать свою палатку и спешить складывать вещи и Кирасу в тележку. Вдруг, когда он перекладывал выручку за сегодняшний день карман, сзади послышались неторопливые шаги. — Добрый человек, не поделитесь монеткой? — высоченный здоровяк не выглядел нуждающимся или несчастным. Скорее, готовым забрать эту монетку силой. — Да у меня и самого нет, неудачная торговля выдалась… — Правда? А что звенело тогда? — здоровяк усмехнулся. — Да брешет! Зуб даю, брешет! Тресни его! — послышалось сзади. Корслет обернулся. С обратной стороны прилавка возник второй человек, худой, как палка. — Карманы вывернул, быстро! — сказал здоровяк уже без всяких церемоний. — Да где же такое видано — в центре города людей грабить! — Сейчас увидишь… — здоровяк поднял руку, показывая кривой нож. Сделал шаг вперёд. — Последний шанс у тебя, — сказал "палка". Корслет испугался. Между двух зол он всегда старался выбирать меньшее, плевать на гордость или правду. Замолчать, уйти, спрятаться… Да и какой у него был выбор? Он отдал всё, что у него было. Здоровяк повеселел сразу же, а "палка" сказал, посмотрев на горсти, полные монет: — Торгаш-неудачник какой-то. Я до банкротства и то больше за день собрать мог. Пошли отсюда. Вдруг монеты, звеня, покатились по мостовой — здоровяк споткнулся. Корслет разглядел в темноте под его ногами блестящий панцирь: — Кираса! — Где? — здоровяк поднялся на локтях, оглядываясь. — Валим, олух! — завизжал "палка". И они вдвоём припустили в один из грязных переулков и будто даже слышали чьи-то шаги и неровное дыхание погони, хотя, скорее всего, это было эхо. В руках у них осталось всего по несколько монет, о чём после сокрушался "палка", ни раз припоминая день своего первого ограбления. Корслет переводил взгляд то на них, то на целёхонькую Кирасу, то на рассыпанные по мостовой монеты и желал оказаться в месте, не похожем на этот холодный и сырой мир. В месте, где он чувствовал бы себя в такой же безопасности, как Кираса – в своём панцире.