Герой чужой повести

Моё утро шло на полном автомате, по старой стандартной программе, получившей от меня золотой знак качества. Голова гундела болью. Я хотел спать. Ночью я проснулся от тревожных снов и напряжения в голове. Уже третий раз за месяц. После я практически и не спал. Поэтому моё сознание этим утром принимало бодрящую ванну мыслей. Мысли были кислые, колючие, горячие, и процесс занимал меня полностью. Поэтому на рычание неизвестного грузовика, приближавшегося к моему дому, я поначалу не обратил никакого внимания. Но мозг всё же за шкирку вынул меня из моего занятия, когда рёв мотора заглох недалеко от моей калитки. Кто приехал ко мне? С момента наших посиделок с Сергеем не прошло и недели, и я теперь точно никого не ждал. Разве что… — Хозяева! Газ! — прокричал мощный молодой голос работяги. Голос был незнакомый — видать, развоз обзавёлся новым работником, который теперь ездит по утрам. Вот чёрт. Совсем не вовремя! Я и так сегодня встал настолько поздно, что двигать до автобуса на работу придётся вприпрыжку. За пятое опоздание в месяце меня в парикмахерской по головке не погладят, а ещё и машинкой пройдутся… Я выбежал из дома и крикнул: — Мужик, а потом приехать можешь? У меня со временем запара! И тут же крайне удивился. Вместе с новым водителем развоз обзавёлся и новым транспортом — вместо советской тарахтелки, уставленной в кузове полками для баллонов, за забором виднелась крыша крупной закрытой фуры насыщенного чёрного цвета. Красота! На таком надо не газовые баллоны возить, а спорткары. А может, я выиграл какую-то лотерею? Я уже начал было надеяться, но рабочий, который уже вышел из фуры и не был виден из-за забора, крикнул в ответ: — Потом будет через месяц! — В смысле через месяц?! — обалдел я. — Сейчас подойду… Я быстро зашагал к калитке. Как я дошёл до того возраста, когда мой день начинается проблемой с газом? Я распахнул калитку, вышел… И встал как вкопанный. Мозг, не проснувшийся до конца к этому моменту, сейчас активно навёрстывал упущенное. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять простую мысль. Это не развоз газа. Что угодно, но не развоз газа. Газ не привозит команда из здоровых мужиков в чёрном. — Здравствуйте, — только и сказал я. Я был готов сорваться обратно за забор, но... Мужики мною особо не интересовались. Пара из них стояла у кабины фуры (видимо, кто-то из них меня и звал) всего в трёх шагах и смотрела на меня, как на прохожего. Они никак не отреагировали на моё приветствие. Остальные плотно сгрудились у края грузовика и слушали… женский голос? Голос быстро договорил, группа мужчин принялась за какую-то работу, и обладатель голоса показался из-за здоровых спин. Это действительно оказалась женщина, вся одетая в строгий, но в меру стильный костюм. Чёрные брюки со стрелками облегали бёдра, но становились свободными ниже коленей, заканчиваясь неким подобием красных кед. Под чёрным маленьким пиджаком виднелась чёрная, не дававшая никаких теней и информации моему мужскому взгляду водолазка. Завершали образ упругие тёмные волосы, свободно скакавшие по плечам. В правой руке она несла небольшой портфель. Она увидела меня издалека и ускорила шаг, помахав мне. По мере того, как она приближалась, я находил новые черты её лица, совсем избавленного от косметики, выдававшего небольшими морщинками, крапинками и пятнышками на коже, что его хозяйке идёт четвёртый десяток. Всю мрачность и строгость образа женщины с лихвой компенсировал взгляд, горевший в подвижных и ясных глазах ярче её бледной кожи. Губы женщины были маленькими, острыми, и из-за какого-то анатомического фокуса на уголках всегда выражали умиротворённую скромную улыбку. В остальном её лицо не отличалось особыми чертами. Когда женщина подошла достаточно близко, она сказала: — Евгений Свист, здравствуйте. Простите, но с газом мы вас обманули. В её вполне хорошем русском языке был заметен иностранный акцент. Он развеял флёр спокойствия, навеянный появлением женщины, и напомнил, что здесь творится что-то странное и необычное. Я инстинктивно начал делать шаги назад, сказав ослабшим голосом: — Вы здесь зачем? — Поговорить. И кое-что ещё, — раскрепощённо, с улыбкой говорила женщина, совершенно не соответствуя чёрному образу. — Но сначала, конечно, поговорить. Вспомнив что-то, она начала копаться в карманах портфеля. — Зачем? За что? Я ничего не делал… — говорил я, постепенно догадываясь о цели их визита, продолжая пятиться и желая телепортироваться домой. — Вот, — сказала женщина, протянув мне какую-то фотографию. В дом транзитом через пятку телепортировалась душа. Кровь застыла в жилах. Хоть я и не видел это фото уже два года, шум паба и приятное пьяное ощущение вспомнились очень быстро. Вспомнилась фигура Сергея передо мной. Вспомнился старый деревянный стол, на котором и лежало это фото — отчётливое фото меня и Твайлайт в ночном свете фонаря. Там, где Твайлайт произнесла заклинание, вернувшее её в Эквестрию. Если есть те, кто приходит к тебе, найдутся и те, кто придёт за тобой. Серёга, Серёга, ну как же так… — Давайте пройдём в дом, и я всё по порядку вам расскажу, — напористо, но мягко сказала женщина. Фотокарта оказалась козырной, и мне пришлось повиноваться. Уже за калиткой я вспомнил о толпе мужиков и посмотрел на них. Они выгрузили часть каких-то ящиков из грузовика и теперь как будто планировали передвинуть грузовик. — О них не беспокойтесь, — уловив мой взгляд, сказала женщина. — С вашим домом они ничего не сделают. У них другая работа. — А что они разгружают? — Узнаете. Как ни крути, её голос успокаивал, заставлял поверить, что никакой опасности для меня нет. Да и никто не собирался меня хватать, приставлять к виску пистолет или как-то угрожать. Всё было вполне мирно. Меня ждал только какой-то р а з г о в о р, важный, очень важный. Не так я представлял себе визит товарища майора после того, как Сергей рассказал мне правду… В голове щёлкнуло. Не так. А ведь всё совсем не так. Почему со мной разговаривают в моём доме? Почему здесь что-то разгружают? И если это ФСБ, то почему у этой женщины акцент? Предчувствие говорило мне, что разговор может оказаться похуже пистолета у виска. — Да-а-а-а уж, хаос у вас образцовый, — протянула женщина на входе в дом. — Признаюсь, никогда не видела, чтобы сорняки выращивали. Она говорила настолько непринуждённо, что я, зайдя в дом, как-то легко спросил: — Чай будете? — Буду рада. Давно не пила, — бодро ответила женщина, подойдя к дивану. — В последнее время сижу на кофейной игле, если можно так выразиться. Я сяду? Она указала на диван. — Да, конечно, — рассеянно сказал я, открывая мини-бар и доставая первый попавшийся чай. В руке оказалась «Неожиданная встреча» из улуна с небольшим добавлением ягод. Спасибо, очень смешно. Минуту в комнате стояла тишина, пока я ждал заварки чая и готовил кружки. — Сахар? — Не-а, благодарю. Я перенёс обе чашки на стол. Женщина явно расслабилась и проверяла что-то в своём портфеле, устроившись посередине дивана. Я с сомнением поглядел на «своё» место, которое было настолько близко к ней, что на нём оставалось только прилечь ей на колени и сказать: «У меня был такой тяжёлый день…» Это было бы неплохо… Меня пробрало от фантазии. Надо доставать кресло. Пока гостья дула на чашку и пробовала чай, я подбежал к своему «компьютерному» столу и откатил от него мягкое и высокое руководительское кресло — одну из самых дорогих вещей в этом доме. Едва я устроил его перед женщиной и уселся, она довольно воскликнула: — Какой необычный чай! Вы, конечно, жутко нервничаете, но выбор сделали хороший. Спасибо. Она прищуром посмотрела на меня и встала. — Давайте поменяемся. Думаю, на диване вам будет комфортней. Я был не особо против. В тишине мы расположились на своих новых местах. Теперь это напоминало мне сеанс психотерапии. Я вспомнил номерок, который дал мне Сергей, и почувствовал сильный укол вины за благополучное его забывание. — Устроились поудобнее? — сказала психотерапевт в чёрном, улыбнувшись и посмотрев мне в глаза. Я угукнул. И на мгновение почувствовал странное ощущение. Что-то знакомое в глазах женщины. Или я узнал эти глаза? — Ну вот и здорово, потому что сидеть мы будем долго, — она хлопнула ладонями и вывела меня из мыслей. — Итак, я представлюсь. Меня зовут Лорен Фауст. Последние два года я пристально слежу за вашей… — она осеклась, а потом сощуренно-фамильярным взглядом спросила: — Не против, если мы будем на «ты»? Так будет проще. Ты можешь называть меня Лорен. Или Фауст, как будет удобно. Я кивнул. Думаю, кивать мне придётся много. — Отлично. В общем, я долго следила за твоей жизнью, Женя. Я знаю всё о ней, в том числе и о самом интересном её эпизоде. Она вытянула кипу бумаг из портфеля — похоже, она опустошила портфель — и скинула на стол между кружками. Большая часть из них выглядела как отчёты, которые нужно было ещё уметь читать. Моё внимание приковал ворох тетрадных листов, сшитых в папку, на которых был виден рукописный текст. Это был призрак прошлого — рукопись, которую я делал, пока Твайлайт жила у меня. Когда я приютил у себя единорожку, у меня возникло резкое желание писать. В этой писанине я с душой и долей художественного приукрашивания описал те события четырёх месяцев. Сейчас мне страшно представить, что это кто-то прочитал. Я же и назвал эту рукопись по-дурацки — что-то связанное с мирами и искрами… Я видел в ней какой-то смысл, пока не закончил её. Тогда я понял, что носить с собой этот сгусток прошлого мне не хочется. Я оставил рукопись в старой квартире, откуда она попала к Сергею, затем в архив его группы в ФСБ, попала в пожар… Но, видимо, ей чудом удалось уцелеть. И после этого она как-то перешла в руки к женщине по имени Лорен Фауст, которая говорит по-русски с акцентом… — Интересная работа, — прокомментировала Фауст, кивнув в сторону рукописи. — Особенно в тех местах, где ты соврал. По спине прошёл холодок. Разговор точно будет не из приятных. — Да, я знаю, как всё было на самом деле. Вообще я знаю о твоей жизни больше, чем ты сам. Она взяла кружку чая и как будто демонстративно хлебнула из неё. Она, очевидно, наслаждалась положением. — Ты будешь удивлён, но я даже виновата в том, какой она стала. Поэтому, думаю, будет честно, если ты сначала узнаешь о моей жизни, верно? Повисла пауза. — Так, погодите. Что? Зачем? — я был в полном непонимании. — Вы точно из ФСБ? Лорен улыбнулась. — Я от тех, кто контролирует ФСБ. Я не знал, испытывать мне от этих слов облегчение или бояться ещё сильнее. — Кто же это? — Это всё вопросы к моей истории, — она продолжала улыбаться. — Ладно, я знаю, как убедить тебя послушать меня. Она залезла рукой в портфель и положила на стол ещё одну фотографию. Взглянув на неё, я был моментально убеждён, что хочу послушать Лорен Фауст. На фотографии я увидел большой и широкий резервуар с мутной жидкостью. Он походил на аквариум, но трубки и различные панели в боковой части создавали скорее научно-фантастическое ощущение, дезориентировавшее, вызывавшее скептицизм по поводу реальности данного фото. Конечно, достаточно было взглянуть на объект, плававший в мутной жидкости, терявший из-за неё очертания, окружённый кучей трубок, чтобы в искусственности фотографии ни у кого не оставалось сомнения. В самом деле, кто в здравом уме поверит в подлинность фотографии, на которой изображён фиолетовый единорог? К несчастью, я верю. Но я ничего не понимаю. — Я начну? — спросила Фауст, подтягивая к себе фотографию. Я кивнул, стараясь скрыть зависть от предчувствия, что история этой женщины будет гораздо, гораздо более интереснее моей. Лорен отпила чай и посмотрела пустым взглядом в сторону, собираясь с мыслями. — Второй раз рассказываю эту историю, но всё ещё поражаюсь — сколько же всего случилось… Ну, хватит! Она хлопнула себя по коленям и начала: — Всё началось, когда мне было 17. Я была обычной девочкой, только привыкла к учёбе в колледже, ни с кем странным не связывалась, ничего подозрительного не принимала и так далее. Образцовая американка, как у нас говорят... Но почему-то одной ночью я проснулась от жуткой головной боли. Мне ещё говорили, что я кричала, но этого я уже не помню, потому что быстро потеряла сознание. А затем впала в кому, но всего лишь на неделю. Я очнулась… Тяжело же я очнулась. Тошнило, голова кружилась… По лицу Фауст было видно, что воспоминания были неприятны, даже болезненны. Странное начало истории неожиданно заинтересовало меня и расслабило. —…Но не суть. Постепенно это прошло. Спустя время родня заметила, что у меня произошла частичная амнезия. Часть имён, часть людей, часть вещей, даже часть моего языка — в общем, часть всего просто испарилось из памяти. Это не так страшно, как кажется, но видеть шок на незнакомых лицах… — она сжала губы и покачала головой. — Ещё я начала спать по 12 часов в сутки. Врачи написали «инсульт» или что-то вроде, но доктор говорил родителям, что ни причины комы, ни её последствия объяснить они не могут. Конечно, они не могли объяснить и того, почему весь тот бред, который я видела во время своего длиннющего сна, я всегда помнила отчётливо. Вся голова была забита этим бредом, и он даже просачивался в разговорах с близкими. Я вспомнил, как сам тяжело в детстве переносил температуру. Вдобавок к бреду, меня всегда мучили галлюцинации, и что хуже всего — осязательные. Казалось, будто я мог потрогать воздух, а он был плотным, как пластиковая гофрированная трубка, и пока я трогал его ладонью, он трогал мою ладонь… Бр-р-р-р. — Вот так вот я около недели лежала и восстанавливала рассудок, потому что в остальном, как говорил доктор, я была здорова. Семья помогла вернуть какие-то воспоминания, отличать реальность от нереальности. Меня выписали, когда я начала вести себя более-менее адекватно. Дома я постепенно пришла в норму, но двенадцатичасовой сон и бред по-прежнему не ушли. И даже более того — я начала присматриваться к бреду и понимать, что это не бред. Потому что каждую ночь я видела одно и то же. И знаешь, что мне снилось? Я молчал. — В том сне я тоже была в больнице, вокруг меня ходили врачи, ко мне ходили родственники. Они были не моими, но я их знала. Я их знала, и это пугало, потому что и они, и врачи, и прохожие за окном — всё это были пони. Мои глаза округлились. — Вы сейчас не шутите? — выпалил я. — Вы и правда… — Не шучу, Евгений, — серьёзно ответила Лорен. — Некогда мне шутить. Я продолжу? Я энергично кивнул. — Когда видишь в больнице сон про больницу, неважно какой, это ещё куда ни шло, но когда этот сон продолжается дома… В общем, я знатно перепугалась сначала. Естественно, я там ни с кем сознательно не заговаривала, да и не всегда я там их понимала. Я хотела рассказать матери… но не рассказала, потому что обратно в больничку не хотелось. Знал бы ты мою мать… Подругам я тоже не стала говорить, вдруг подумают чего. Так никому и не рассказала. Дни шли, а сон не проходил. Я пробовала не спать, но это не помогло — меня всегда вырубало после 12 часов бодрствования. Ровно, с отклонением всего в пару минут. Представь себе, впервые за мою подростковую жизнь у меня появился режим! Лорен расслабила лицо и рассмеялась.

***

Девочка лежала в палате и больше не смотрела в потолок, как раньше. Она поняла, что канал в её сне не сменится, как бы старательно она не щёлкала по кнопкам воображаемого пульта. К тому же, к ней в голову пришла другая мысль — может, это какое-то ухищрение её подсознания? Её травмировал опыт в больнице, и теперь эта травма приходит к ней во сне? И теперь, чтобы всё вернулось в норму, ей нужно… победить этот сон. Победить эту травму. Эту мысль укреплял тот факт, что люди в этом сне все до единого выглядели как разноцветные пони. Наверняка в этом есть какой-то смысл. Вот только девочка не могла его понять. Да, это обыкновенный многозначительный сон — странный, совершенно не понятный, но толкающий на интерпретации… Не успела девочка подумать над возможными вариантами движения к «победе над сном», как вздрогнула от чьего-то громкого вздоха, раздавшегося из кресла рядом со её койкой. Ей было не видно, что в кресле кто-то сидит. Но там кто-то сидит. Этот кто-то был здесь до того, как начался её сон. Видимо, это вестник её сна, и ей нужно с ним поговорить. И это — первое испытание. Она вспомнила, что раньше во снах пони говорили на другом языке, из которого она знала лишь некоторые слова. Она даже могла что-то сказать. Она открыла рот, но ей стало страшно. А если она ошибается, и ей лучше молчать? Что, если… Что, если там не пони? Ну, это ведь сон, попыталась она успокоить себя. Да ещё и с подвохом. Вполне возможно, что он достаточно проклятый, чтобы она просто не могла умереть. Или хотя бы могла переродиться, в худшем случае… Она собралась с духом и произнесла: — Здравствуйте. В кресле что-то затряслось, и она уже пожалела о своём решении. Из кресла появился… пони. Он был серого цвета, и волосы на его голове были коротко острижены — едва-едва можно было понять, что они бордовые. Из-за боков выглядывали сложенные по бокам… крылья. Пони смотрел на неё и обдавал удивлением из своих глаз. Глядя на морщинки, она неожиданно ясно для себя поняла, что этот пони гораздо старше её. — Селестия солнечная… Как ты, Лорел? Лорел? Это ведь совсем не её имя. Видимо, это спектакль с полным замещением лиц. Она попыталась ответить «хорошо», но не знала это слово и сказала только: — Круто. Пони издал смешки, нервные и радостные. Он слез с кресла и подошёл к ней вплотную. — Как я испугался. Ты почти две недели с нами не разговаривала. Как будто не узнавала. А ещё говорила то понятно, то непонятно… Ты узнаёшь меня? Он смотрел на неё с такой надеждой, что ей стало тоскливо, ведь… Девочка вдруг обомлела. Она вспомнила своего отца. И вместе с тем вспомнила этого пони. Вот отец щекочет её в детстве. Вот этот пони учит её читать. Вот отец везёт её в школу. Вот этот пони догоняет её, и они смеются. Вот отец кричит на маму. Вот этот пони готовит самый вкусный ужин. Вот отец дарит ей игрушку и уходит навсегда. Вот отец учит её летать. Вот… отец? — Папа? Она не успела ничего понять, как пони рухнул на неё и завыл: — Как же хорошо… как же хорошо… Он всхлипнул несколько раз и встал. Его милые глаза блестели, и он, ловко распахнув крыло, убирал слезинки пёрышком. — Я так рад… Лорел, я ж ему рог бы выдернул, если б ты… Как же хорошо… Девочка лежала, не понимая, что за чувства её одолевают. В ней как будто что-то освободилось. Что-то полностью спокойное, знакомое и одновременно чужое захлёстывало волной радости, такой знакомой и чужой. Слёзы сами текли из её глаз. Девочка вспомнила, что у неё есть отец. Но у неё больше не было отца — это она тоже помнила. Вся жизнь поделилась наполовину. Лорел приходила в себя и вспоминала свою жизнь. Она зашевелилась впервые за всё время и радостно посмотрела на свои копыта. Она повернулась на бок и с удовольствием размяла свои крылья. Наконец-то она проснулась от своего кошмара. И в то же время погрузилась в гораздо, гораздо более сложный сон…

***

— Оказывается, в своём сне я была пегаской по имени Лорел Хэвэн, любимой своим отцом, которая так же, как и я, впала в кому… — А почему её и ваше имена… — Какой ты внимательный! Ты был отличником в школе? Но об этом я расскажу позже. А пока продолжу. Я согласно кивнул. — Могло показаться, — продолжала Лорен, — что я окончательно схожу с ума. И я действительно сошла с ума — от радости, ибо сон был очень прикольный. Больше я не боялась и не тревожилась, теперь я целыми днями только и хотела, что спать… как самый обычный подросток. Она усмехнулась и громко хлебнула чаем. — Как и здесь, во сне я тоже потеряла память после комы. Восстановила, что смогла, с помощью отца и тех, кто меня навещал. Постепенно я заметила, что это было не единственное сходство. Здесь я спала 12 часов, а во сне проходило тоже 12 часов. Когда я засыпала во сне, то просыпалась здесь… И пока проводила здесь 12 часов, во сне я в это время спала… Ты же меня понимаешь? Я думал. Лорен, конечно, ошибалась — отличником я не был. Зато был любителем фантастики. Да что говорить, я эту фантастику своими глазами видел и своими руками кормил. Это расширяет мышление. — То, что происходило с вами на Земле с точки зрения людей, происходило и в вашем сне с точки зрения… поней. — Ну хоть ты быстро схватываешь, — сказала Лорен с таким облегчением, что вместо гордости я ощутил жалость от осознания тех усилий, которые она потратила на объяснение этой истории не особо смышлёным людям. — Но все эти странности и загадки тогда меня не заботили. Мне был интересен только мой новый мир. Я бы сказала, что ты поймёшь меня… Но ты не был 17-летней девочкой в мире пони. Лорен улыбнулась так мило и смело, что я смутился. — Как можно понять, в конце концов меня выписали. Второй раз.

***

— Лора, ты уверена? — озабоченно спросил кобылку отец. Но та прослушала. Снаружи больницы, едва Лорел увидела ровные и тесные ряды городских домиков Кантерлота, пахнущего оживлённой весной и переходящего в лето, внутри неё всё запело. Все эти прохожие, редкие и густые толпы пони, занимающиеся повседневными делами, их дома… Это всё было очень знакомым, но при этом новым. Это вызывало дезориентацию, к которой Лорел постепенно привыкала. И даже больше — ей она очень-очень нравилась. Хотелось по-настоящему запеть… — Лорел, отзовись. — А? — она улыбнулась отцу. — Да, я хочу прогуляться. Я ведь так долго лежала. — Ну смотри. Помнишь же, где находится дом? Она напрягла память. — Кажется, по этой улице вперёд… Потом на первой площади направо… и четвёртый с конца дом. — Третий, — он смотрел на неё с сомнением. — Ну ладно, гуляй, свежего воздуха не жалко. Но через час домой. Он подмигнул и потопал домой. Для пегаса он был достаточно большим, но здорово компенсировал свою сложную аэродинамику натренированными мышцами крыльев… которые в итоге делали его ещё больше. Лорел с любовью смотрела отцу вслед. Он классный. Она посмотрела на толпу пони и направилась прямо на неё. Её сердце игриво забилось. Лорел никогда так не делала, но сейчас ей очень хотелось. Она спрашивала случайных пони о том, как у них дела или отдавала комплименты. Многие улыбались ей, говорили, что всё хорошо, или притормаживали и жаловались на разные мелочи. Некоторые сами поздравляли её с выздоровлением, и кого-то из этих пони Лорел узнавала, а кого-то нет. Она улыбалась всем, но на душе темнело от мысли — сколько же друзей стали для неё теперь незнакомцами? Так она шла к центру города, стараясь держать в уме дорогу до дома, которая так и норовила забыться. Впрочем, её это не пугало. Вот на этой улице жила её школьная знакомая, у дома которой она частенько играла. А вон там, на конце этой улицы — её подруга, у которой ей даже доводилось ночевать. Лорел помнила эту ночь, вернее, то чувство безразмерной радости и счастья от близости с этой пони. К несчастью, подробности она вспомнить не могла, а когда пыталась, вспоминала совсем другую ночь, ночь с человеком, чувства от которой были совсем-совсем другие. Обернувшись, чтобы сориентироваться, она встретилась с глазами с единорогом, который глядел на неё уставшими глазами. Ей не показалось — он смотрел на неё. Единорог шёл позади неё и ускорил шаг. Дойдя до неё, он потупился и как-то совсем не уверенно сказал: — Ну… привет. Чёрная как смола грива единорога казалась ещё темнее на фоне жёлтой, почти золотой шёрстки, которая переходила в чёрный на копытах. Забавно, но даже рог этого пони был окрашен в чёрный. Вблизи этот запоминающийся окрас быстро вернул ей воспоминания. Этот единорог — её знакомый ещё со школы, которого зовут… э-э… На душе потемнело. — Прости, что не навещал тебя, Лорел… — заговорил он. Усталые глаза казались ещё более усталыми. — Твой отец был в больнице почти постоянно, а встречаться с ним мне, сама понимаешь… опасно. У неё был вопрос к нему, и ей очень не хотелось его задавать. Но единорог всё понял и так. Уставшие глаза его обрели энергию, но только для того, чтобы округлиться в отчаянии. — Ты меня не помнишь… — произнёс он и отвернулся, продолжая говорить то ли ей, то ли себе. — Вот как. Я слышал, что у тебя что-то с памятью… Наверное, я это заслужил. — Прости… Лорел стало ещё хуже. Она поняла — выбора у неё нет. Вопрос задать придётся. И точно не в последний раз. — Как тебя зовут? Он повернулся к ней, и глаза его выглядели ещё более уставшими. — Меня зовут Лайтбирер. Мы общаемся со школы. И, не знаю, помнишь ли ты это… Но из-за меня ты попала в больницу. — А-а, так вот про кого мой отец говорил, что оторвёт… — она прервалась. — А что произошло? Мне никто так ничего и не рассказал. — Я… испытал на тебе одно заклинание. Ты потеряла сознание… Ну а дальше ты, думаю, знаешь. Тут целиком моя вина — я пренебрёг безопасностью. Мать мне все уши за это отбила. Он вдруг склонил голову и затараторил: — Прости меня, пожалуйста… Я не хотел… Я хотел впечатлить тебя… Он неожиданно почесал свои уши… и Лорел стало смешно. Что-то в его движениях было не от мира сего, такое величественно неуклюжее, неправильное. Он придавливал её своими страданиями, но он же её и смешил. Настроение у неё поднялось. — Я не в обиде, — она искренне улыбнулась. — Не думаю, что ты хотел мне зла. — Я рад, — улыбнулся он бессильно. — Но я уже получил за свою оплошность. Не буду тебе мешать… Пока. Он с достоинством пошёл вдаль, стараясь выглядеть невозмутимым. Но то ли он не умел, то ли слишком сильно старался, но Лорел становилось только смешнее. Она даже не знала, почему. Не всякий раз хорошее настроение так легко возвращается в её жизнь. — Эй, Лайтбирер! Покажешь мне город? Боюсь, я что-то могла забыть…

***

— Да уж, не повезло ему, — сказал я, как-то очень близко к сердцу приняв историю этого единорога. — Наоборот, ему повезло, что как раз тогда мне не хватало внимания, — Лорен тепло улыбнулась. — Мне он нравился. Мне тут же захотелось сменить тему, и я моментально вспомнил очень важный вопрос: — А что это было за заклинание, которое он использовал на вас… то есть, на ней? Лорен медленно кивнула, явно ожидая этого вопроса. — Мне тоже хотелось узнать. Я много раз пыталась выведать это у Лайтбирера, но он постоянно находил предлоги не говорить. Лишь на пятый раз, когда я его прижала, он рассказал, что это было одно помогающее в запоминании заклинание. Лайтбирер неправильно его воспроизвёл, и в результате на память оно подействовало совсем не так, как надо. Я нахмурился в сомнении. — Звучит нечисто. — Я тоже заподозрила неладное. Как минимум что-то подсказывало мне, что он врал. Но, знаешь, со временем это стало мне не важно. Я восстановила память кобылки, и жизнь моя пришла в норму. Я привыкла к своему новому странному сну, все привыкли ко мне, новой и странной. У меня была целая новая жизнь. — И вы так и не узнали правду? — Со временем стало поздно. Лайтбирер перестал общаться со мной. Видимо, я стала совсем другой и больше не была той Лорел Хэвэн, которую он знал. А может, всё ещё чувствовал вину. Я сочувственно вздохнул. Лорен развела руками. — Тогда у меня была большая перестановка в друзьях с обоих миров. Я ведь настолько расслабилась, что начала рассказывать про сон всем, кто слушал. Вещала, как ежедневное радио. Естественно, мне никто не верил. Кто-то начал считать дурочкой и решил больше не общаться. А кому-то, наоборот, дурочки нравились больше.

***

— Да, Лорел, странные же у тебя сны, — протянула Лиллимин. — Настоящая сказка. Тебе понравилось, Лира? Жеребёнок мятно-салатового цвета мог и не отвечать — по широко раскрытым глазкам Лиры было понятно, что ей понравилось. Она энергично закивала: — Очень! Хочу такие же сны! — Снов, значит, хочешь? — Лиллимин пощекотала её, и та, смеясь, ловко вырвалась. — А в Школу Селестии осенью не хочешь вместе с моей сестрёнкой? — Не хочу. Все говорят, что там страшный экзамен. Лучше в обычную школу пойду. Тёть, расскажи ещё! Но Лорел смотрела на Лиллимин. Рассудительность этой кобылки шла вразрез с ярким окрасом, смешавшим в себе цвета осенних листьев. Но именно эта её рассудительность и нравилась Лорел. Поэтому она настаивала: — Звучит, может быть, и странно, но я это всё видела и подробно могу всё рассказать. Так что это не сказка. — А ты рассказывала этим… «людям» о нас? Об Эквестрии? — Ну… да, — неуверенно произнесла Лорел. — И что же тебе говорили? — Много что… — протянула Лорел. — Но никто не верил. Все считали, что это моя фантазия. — Что и требовалось показать, — самодовольно улыбнулась Лиллимин. — Для сказки наш реальный мир будет казаться сказкой. Сказка и реальность несовместимы. — Но ведь это не означает, что реальна именно Эквестрия. Она вполне себе может быть и сказкой. — Ситуация такова, что «реальность» в этой «сказке» снится только тебе, поэтому… Лорел сокрушённо вздохнула. Её подруга права. — Да не расстраивайся ты, — Лиллимин слегка толкнула её. — Придумывать такие отменные сказки — это здорово. Они всем понравятся. О, можешь даже написать роман про то, как путаешь сон и реальность. Я на днях прочитала один такой, просто класс. Смотри, у тебя уже есть один поклонник... Она показала на скучающую Лиру, и та снова энергично закивала, явно надеясь что-то за это получить. —…который получит от своей мамы по крупу, если вернётся поздно, — с серьёзным взглядом сказала Лиллимин. — И я тоже за компанию. Так что пошли уже. — Но я ещё хочу послушать про людей! Лора так интересно рассказывает! — Лора, завлеки жеребятюньку, иначе всему Кантерлоту будет интересно послушать про людей. Они уже шли по дорожке от скамеек, и Лира с надеждой глядела в глаза Лорел. Лиллимин тоже. Лорел посмотрела на бок подруги с изображением силуэта обычного жеребёнка десятка лет от роду и гадала — то ли кьютимарка врёт Лиллимин о таланте ладить с жеребятами, то ли она настолько хорошо владеет своим талантом, что умеет вовлекать других пони в свою работу. — Ну ладно, ладно. Вот, например, у людей тоже есть школы…

***

— Она навела меня на одну мысль, — говорила Лорен. — Только по другую сторону. На Земле я почувствовала очень сильное желание рисовать. Никогда раньше не получалось, а тут я убивала блокноты за неделю, вообще не парясь о результате. Рисовала всякое, но прежде всего Эквестрию, пони и всё, что я оттуда узнавала. Этот мир наполнял меня сильным вдохновением. Думаю, ты понимаешь меня. Я грустно улыбнулся. Она там, конечно, побывала больше меня, но я её понимал. — Для моих близких людей новое увлечение было неожиданностью. Но для эквестрийцев ничего удивительного не было, ведь моя… кью-ти-мар-ка… — Лорен явно не привыкла говорить это слово по-русски, и её старания вызывали уважение, — давным-давно определила меня как художницу. — Это многое объясняет, — произнёс я и тут же задал вопрос, возникший у меня в голове. — А что вы чувствовали от кьютимарки? Та задумалась, явно подбирая слова. Старательно подбирая слова. Наверное, легко заблудиться в таком количестве слов русского языка после английского и красиво объяснить свои эмоции. Особенно если не владеешь матом. — Уверенность. Спокойствие, — произнесла она. — Понимание, что я это могу, и никак иначе. — Спасибо. — В общем, мне никто не верил ни там, ни тут, а я рисовала и радовалась обоим мирам, как никогда раньше. Первые месяцы этого состояния были, наверное, лучшими в моей жизни… Я просыпалась по утрам с мыслью: «Как здорово! Как круто!». Причём в каждом мире, дважды в сутки. Мне кажется, все завидовали моей радости от жизни. А уж как я себе сейчас завидую… Постепенно я привыкла, и радость успокоилась...

***

Лето подходило к концу. Лорел чувствовала это не только в холодке, который обдавал её тело чаще, чем обычно, не только в движениях пони, ставших чуть более заторможенными, не только в работе погодной службы, то и дело пригонявших серые облака. Стрелка её собственных часов медленно подходила к краю важного этапа жизни и шла к следующему, чуть менее важному, чуть менее красочному. Сумерки жизни после яркого дня золотых времён. Зрелость после юности… Она вздрогнула от глубины этого чувства. А ведь ей скоро исполнится 18. Там, в другой реальности, не в этой. Тут она моложе примерно на год. Но именно здесь она впервые в жизни ощутила, что такое приближающаяся осень. Свет больше не греет, всё вымочено, цвета становятся болезненными. Ей останется только найти свой источник тепла и греться о него, не надеясь больше на тепло извне. Зрелость после юности. — М-м, какая встреча. Кажется, я вас знаю. Аккуратный голос за спиной показался очень громким в этом отдалённом уголке Кантерлотского парка, пустым из-за прохладной погоды. Сбоку к Лорел подошло тёмно-красное пятно кобылки, тряхнув полами полосатого багрового шарфика. — Вам не холодно так без шарфа? Я бы предложила свой, но в моём возрасте это близко к самоубийству. К волосам вашим он подошёл бы прекрасно. Пегаска рассеяно посмотрела на шарф пони-единорожки. В необычно сложном узле он сходился на её груди в знак, похожий на «плюс», и обматывал всю её шею. Концы свисали на боках и подбрасывались ветром, напоминая чем-то крылья. — Да что вы, мне хорошо, — ответила Лорел. — А этот шарф на вас смотрится лучше. Единорожка почтительно кивнула в кантерлотском молчаливом благодарстве, умело упростив его до одного быстрого движения вместо десяти. — Погода эта мне очень нравится. Поэтому стараюсь быть при параде. Она улыбнулась уголками рта. Лорел поразилась, как много в ней было красного: даже глаза были малинового цвета. Отличались только чёрные волосы, элегантно зачёсанные назад и слегка прилизанные, но и у них в районе ушей проглядывались две очень заметные бордовые пряди, напоминавшие о рогах сказочных существ из детских книжек пони. — А у вас погодка, подозреваю, таких чувств не вызывает, — сощурилась в улыбке единорожка. — Или мой сын вас расстроил? Лорел с удивлением посмотрела в глаза кобылки и только сейчас узнала их. Она вспомнила их взгляд, застывший во времени на той старой фотографии, которая постоянно попадалась на глаза в доме её уже не столь близкого друга. — Вы мама Лайтбирера, да? Она кивнула и представилась: — Морнинг Стар. А тебя зовут, кажется, Лора… — Лорел Хэвэн. — Вот как. Приятно, наконец, познакомиться. Ты же не против быть на «ты»? Мне кажется, так проще. Пройдёмся? — Давайте, — согласилась пегаска. Она была совсем не против компании, но вот звать такого почтенного вида единорожку на «ты» не хотела. Они пошли вдоль парка чуть побыстрее. — Можно только восхититься тем, как Лайт умело приводил тебя домой именно в те моменты, когда меня там не было. — Да, я с вами так ни разу и не встретилась… — Нет, встретилась. На дне рождения Лайта года три назад. Ты тогда, кажется, меня немного боялась, — она оскалила зубы и посмеялась. — А сейчас, полагаю, ты забыла об этом. Морнинг Стар была права. Лорел не могла вспомнить ни один день рождения, который проходил три года назад. Даже свой собственный. — Ах, точно, — единорожка как будто что-то вспомнила. — Приношу извинения за свою бестолочь. В её голосе едва ли слышались сожаление и вина, но Лорел была этому только рада. — Всё хорошо, — сказала Лорел и слегка улыбнулась. — Вам не за что извиняться. Ничего плохого со мной не произошло. Лайтбирер, кстати, уже извинился… — Ещё б он этого не сделал, — голосом воспитательницы ответила Морнинг. — Чем он сейчас занимается, кстати? — поинтересовалась Лорел. — Я с ним уже давно не говорила. — Поступает в Университет магии. Усиленно готовится к экзаменам. Решил, видимо, взяться за ум. Лорел вздохнула. Грустные мысли начали заплывать её в голову. Но та отогнала их, впустив в грудь осенний запах умирающей травы, запах естественного увядания и приближения смерти. Ничего страшного. — А ты мне нравишься, Лорел. Ты любишь жизнь. — Вы так думаете? — У тебя на лице написано. Оставляешь прошлое в прошлом и радуешься моменту. А момент — он ведь и есть жизнь, верно? Лорел задумалась. — Мне сейчас действительно хорошо. Моя жизнь в чём-то даже стала лучше… — неожиданно для себя призналась она. — Наверное, поэтому я и радуюсь. — Я очень этому рада. Ведь на мне тоже доля ответственности. Это ведь из-за меня Лайт достал то заклинание. Лорел оживилась. Вопрос с заклинанием, до сих пор не решённый, именно сейчас показался ей важным. И как она могла забыть про него? — Да? Расскажите, пожалуйста, — не скрыла интереса Лорел. — Да всё просто. По работе я часто имею дело с опасными заклинаниями. Бывает, приношу книги домой. Строго-настрого запрещаю сыну их брать, но у этого балбеса инстинкт самосохранения от меня в молодости, поэтому он ослушался. А умом пошёл в отца, поэтому даже смог что-то прочесть. Это многое объясняет. Вряд ли какое-нибудь обычное заклинание могло вызвать такой ущерб. Это точно было что-то сложное, а ещё и запретное. — И что это было за заклинание? — спросила Лорел и затаила дыхание. Она внимательно смотрела на лицо Морнинг. Яблоко от яблони недалеко ведь падает, да? Она должна заметить ложь. Однако лицо единорожки было ровное и слегка удивлённое. — А что, Лайт не рассказывал? — Нет, — соврала Лорел и старалась не покраснеть. Она не любила врать. Для компенсации она быстро выпалила правду: — А если рассказывал до его использования, то этого я не помню. — Ясно. Это была Мемора Кварк за авторством Квантуса, — произнесла Морнинг. — Позволяет остановить утрату любых воспоминаний. По крайней мере, так задумывал автор, на деле же заклинание нестабильно. Поэтому и знают о нём только единороги с квалификацией и мозгами. Ну и, получается, мой сын, у которого нет ни того, ни другого. Ни один мускул на лице единорожки не дрогнул. Нет, она не врёт. Лорел вздохнула. Неужели ей тогда показалось, и Лайтбирер всё-таки говорил правду? А может, ей не хотелось это признать? Ведь получалась такая стройная история, где заклинание, с которого всё началось — ключ ко всем тайнам… А что в итоге? Ключ не подходит ни к одной. Легко поверить, что это обман и настоящий ключ где-то скрыт. Но где? Где теперь искать? А главное — нужно ли? Нужны ли Лорел ответы? Или всё это время ей нужна была только красивая история? Но ведь её история и так красива… Неожиданное осознание тёплой волной прошло по телу, стёрло все мысли. Ей показалось, что время пошло вспять, и сейчас снова настанет лето. Но миг прошёл, оставив только приятное послевкусие… и сильное облегчение. Вопрос закрыт. Настроение Лорел поднялось, и она с улыбкой ответила Морнинг: — Спасибо... Расскажите, а где вы работаете? — Не поверишь, поняшечка, но в Школе Селестии. — Что?! — у пегаски округлились глаза. — И вы там имеете дело с такими заклинаниями? — Не совсем. Я ещё подрабатываю в Кантерлотском Университете как магический сотрудник. Вот там мы имеем дело с такими заклинаниями. Иногда я просто использую их как примеры в преподавании. — А что ведёте? — Защиту от Тёмной магии. Это тема для отдельного разговора, поверь! Они, гуляя, вошли в знакомые Лорел места. Видимо, единорожка медленно вела её в сторону своего дома. — Сестра одной моей подруги собиралась поступать в Школу. Вступительные скоро начнутся, — вспомнила пегаска. — Многие собираются, место ведь престижное. Удачи ей на вступительных. Испытание в этом году будет драконовское, — Морнинг усмехнулась. — Раз уж мы заговорили про школы и университеты, куда крылья понесут твою жизнь, Лорел? Пегаска начала рассказывать длинную историю о том, как её отец, всегда восхищавшийся работой погодной службы, постоянно настраивал её идти учиться и работать в Клаудсдейл. Лорел же не хотела ограничивать свою жизнь одной работой, да и вообще увлекалась рисованием. Отец с радостью предсказывал ей работу с чертежами и место инженера на фабрике, с чем Лорел было трудно согласиться. Сейчас отец стал гораздо мягче в своих предложениях, но явно не изменил своим целям. Постепенно их разговор перетекал в другие темы. Морнинг была сдержаннее Лорел и больше слушала её, и была прекрасной слушательницей. Иногда она давала интересные комментарии или переходила на рассказы о своих учениках и о случаях с работы в Университете — и становилась прекрасной собеседницей. Рассказывала она то с хлёстким сарказмом, то с едва различимой иронией, то с откровенной насмешкой, и постоянно цитировала и невзначай советовала какие-то книги, а иногда пересказывала истории различных исторических фигур. Её спокойная, полная достоинства речь иногда по мановению актёрской магии сменялась увлечённым рассказом, словно она желала разнообразить разговор, а манеры и движения напоминали обычаи кантерлотских аристократов, но были… лучше: более живые и быстрые, менее жеманные, продуманные. С восхищением Лорел осознала, что впервые в жизни увидела настоящего аристократа. Все остальные «аристократы» Кантерлота на её фоне выглядели в лучшем случае остроумной пародией, а в худшем — клоунами. Ни с друзьями, ни с родителями в обоих мирах Лорел не было так интересно разговаривать. Она рассказывала единорожке обо всём: что знала, что помнила, о чём думала, что узнала недавно. Она так увлеклась, что даже начала рассказывать Морнинг про людей. Лорел с тревогой ждала иронично-сомнительного выражения на лице единорожки, с которым та полчаса назад пересказывала теории её сотрудника-профессора о плане по моральному разложению Эквестрии, составленном давным-давно королём грифонов. Однако, на удивление Лорел, Морнинг слушала с неподдельным интересом. Более того, когда Лорел закончила свою «стандартную» историю про мир людей, дальше которой никто не изъявлял желания слушать, Морнинг тут же попросила рассказать о людях что-нибудь ещё. В этот момент Лорел влюбилась. Она пустилась рассказывать вообще все свои знания о людях. Она даже перестала делать ремарки о том, что всё это она видела во сне. Живой интерес Морнинг, которого Лорел до этого за ней не наблюдала, только распалял её. Через несколько кварталов Морнинг резко остановилась около сероватого дома. Лорел это не мешало. Она уже была готова рассказать личные подробности её жизни на Земле, как вдруг встретилась глазами с золотым единорогом с чёрными волосами. Он тоже стоял на подходе к дому. Серьёзными и даже немного злыми от усталости глазами он смотрел на Лорел и сказал: — Привет. — Привет, — ответила та, и единорог быстро зашёл домой. И только сейчас Лорел узнала этот дом. — Мда, — кратко произнесла Морнинг и улыбнулась пегаске. — Лорел, с тобой было жутко приятно общаться, и рассказ меня твой увлёк не описать как. Я бы тебя пригласила домой, но не хочу тебе создавать неудобств. Поэтому пойду бить уши Лайту за то, что упустил такую прекрасную невестку. Она улыбнулась, и Лорел, хоть и была раздосадована прерванным рассказом, тоже. — Надо нам ещё встретиться, поболтать, и ты расскажешь мне больше. Через четыре дня у меня будет выходной. Как тебе идея? Энергичное кивание пегаски выдавало самый что ни на есть положительный ответ.

***

— И так я начала отводить свою человеческую душу вместе с этой пони, — говорила Лорен, и на лице её светилось удовольствие. — Знаешь, обычные пони в среднем интереснее и живее людей, но Морнинг Стар была на несколько ступеней выше обычных пони. Мне кажется, будь она человеком, то была бы очень популярной. — Вы даже чем-то с ней похожи. Лорен не скрыла удивления и как-то неуверенно улыбнулась моим словам, как комплименту: — Спасибо… Затем продолжила: — Мы с нею общались очень много. Иногда это были мои рассказы о людях, иногда — её рассказы об Эквестрии, о магии. Знала она предостаточно, своими познаниями от неё я могла уже удивлять пони. Больше всего я обожала затыкать отца рассказами о смешных эпизодах в истории Клаудсдейла… Она сдержанно захихикала. — Знакомство имело, так сказать, исключительно положительные последствия. Но дальше — больше!

***

Лорел шла и чувствовала дискомфорт. Не от поспешности ходьбы и не от страха опоздать. Стены с портретами выдающихся единорогов, множество дорогих элементов декора и стенды с множеством наград как будто свысока смотрели на неё, залётную пегаску, намекая, что ей здесь не место. Редкие взрослые пони в строгих костюмах именно так на неё и смотрели, только усугубляя ощущение. Две своих детских жизни она провела в достаточно простых школах, и поэтому Школа Селестии для одарённых единорогов была не тем местом, которое вызывало ностальгию. Она как щит держала в крыле плотную бумажку, данную ей Морнинг Стар. Только благодаря ей Лорел вообще впустили сюда. Учителя и прочие сотрудники косо смотрели на пегаску, потом опускали взгляд на бумажку, узнавали на ней золотистый узор пропуска и теряли интерес. Она почти дошла до нужной аудитории, и рядом со входом в неё увидела группу пони-подростков, у которых, по-видимому, там будет проходить следующее занятие. Лорел прикинула их возраст и подумала, что этой осенью у них начался последний учебный год. До неё донеслись обрывки разговоров и даже песен: —…попробовали поиграть в «Огры и Темницы», его подруга была мастером, а мы с ним — братьями Э-Э. И в конце нас вампир… —…голова кипит. Рассказать? Ну если вкратце, то нужно исследовать поток воды в водовороте и составить заклинание-модель. На прошлом Турнире Юных Заклинателей было… —…такие жуткие рисунки, но персонажи красивые, я балдею! Завтра новая глава должна выйти. Что? Название? «Упырь Мэйнхеттена». Ой, вот только про мёртвых внутри не надо… —…готовиться к СГСЗАПОМ. Не спрашивай, сам не помню, как это расшифровывается… —…говорю, что мне его творчество не нравится. Я бы лучше выступила с каким-нибудь сонетом Каннона, он так читается приятно… —…ты хитёр, ты удачи приговор… Брошен вызов игрокам — главным моим врагам… От знакомых вещей и аккуратной речи молодёжи у Лорел потеплело на душе и проснулась надежда на новое поколение. Отбросив стариковские мысли, она тихонько зашла в аудиторию. Большая аудитория была оформлена в виде амфитеатра, напоминающего знаменитый цирк в Лас-Пегасе. Древность аудитории угадывалась в тёмной древесине, использованной и в стенах, и в потолке, и в дугообразных скамьях, все пятнадцать рядов которых были целиком заполнены жеребятами. Жеребята выглядели гораздо младше тех, что поджидали за дверью. Скорее всего, первокурсники, или первоклассники. «Надеюсь, на этих стареньких скамьях есть мягкие подстилки», — думала Лорел при виде напряжённых лиц юных единорогов, едва различимых в полутьме. Все их взгляды были направлены на круглую, немного возвышенную и хорошо освещённую площадку в центре аудитории, где сейчас стояла и вещала Морнинг Стар. На самой Морнинг был строгий костюм, навевавший у Лорел ассоциации с человеческой готикой: подпоясанный у крупа чёрный фрак на белой рубахе, распахнутой у ворота. Волосы у неё всё так же были зачёсаны. Весь костюм вкупе с худощавым телосложением единорожки, которое особенно заметно проявлялось в острых чертах лица, создавал впечатление, что перед Лорел из мёртвых восстал маг двухсотлетней давности, причём именно жеребец. Будь Лорел сейчас школьницей, была бы в неописуемом восторге. Рядом с Морнинг стоял небольшой стол, но она им не пользовалась — только двигалась по кругу и громко говорила. Иногда она активировала рог, и магическая нить протягивалась до большого стеклянного шара, висящего под потолком. Внутри шара, словно на школьной доске, Лорел увидела рисунки и надписи, удивительно чётко и ясно различимые, несмотря на довольно большое расстояние. —…Нельзя недооценивать этот фактор, деточки. Я буду твердить об этом на нашем предмете всегда. Работы многих исследователей полезны только для розжига костров исключительно потому, что они не уделяют никакого внимания эмоциям и личным проблемам разумных Тёмных существ и Тёмных магов. Всё, что я сегодня упомянула: тёмные эссенции, негативные абстракции, проклятая энергия, одержимость — конечно, оказывают значимое влияние на мага и его силу, но лишь на позднем этапе. Зародилось-то всё из-за неудовлетворённости, страха и прочих неприятных мыслишек. И не с самого рождения, а постепенно, в процессе жизни. Об этом важно помнить, когда мы говорим о противодействии Тёмной магии. Или мы всерьёз будем считать, что Принцесса Луна превратилась в Найтмер Мун и попыталась сместить Селестию, потому что появилась на свет плохой? Ударилась головой о проклятый артефакт? Случайно вступила в лужу тёмной жижи? Раздались смешки, но совсем-совсем редкие. На глазах жеребят Лорел видела по большей части ужас. Почти все дети знали историю Найтмер Мун, но для многих она ещё оставалась страшной сказкой на ночь. — Мы будем всерьёз игнорировать известный всем факт, что она завидовала своей сестре? Что хотела любви и почитания от Эквестрии за свою ночную службу, а не дружного храпа? Аудитория ожидаемо молчала. — Есть и другие примеры. Лорд Тирек, неожиданно возжелавший забрать магию пони. От его более мирного брата Скорпана нам известно, что на деле он с помощью магии хотел заслужить похвалу своего отца, короля Ворака. Дискорд… более тяжёлый случай, но есть предположения, что своё безумие он заработал, проведя в одиночестве огромный срок из-за своей силы. Но это персонажи известные. Менее известных или практически неизвестных гораздо больше, и они для нас более интересны. Например, Карамуз. Аудитория дружным смехом встретила забавное имя, послышались разные версии, как его можно исковеркать. — Тише, тише, я вас понимаю. Мы будем разбирать его в следующем семестре, но я немного забегу вперёд. Где-то пятьсот лет назад он примерно в вашем возрасте переехал в другое поселение. Ему хватило три года, чтобы он стал сильнейшим Тёмным Магом своего времени и не оставил от поселения и следа. А всё из-за того, что там его имя постоянно называли неправильно. Повисла мёртвая тишина. Морнинг удовлетворённо улыбнулась. — Нам их страсти могут показаться малодушием и глупостью, что будет вполне справедливо, но игнорировать их — глупость гораздо большая. Потому что почти всегда так выходит, что эти страсти, сколь бы смешными они не были, постепенно превращаются в силу. Страшную, ужасную силу, которая не несёт ничего, кроме боли. Поэтому большая сила — это всегда большая ответственность. Даже если твои намерения благородны, малодушие и даже капелька злобы, зависти, страха поведут тебя по чёрной тропинке и сделают злодеем в глазах пони. И ведёт эта тропинка лишь в один конец. Вдалеке один жеребёнок поднял копыто. Он сидел в сумеречной части аудитории, и Лорел не могла разглядеть очертаний — только фиолетовое пятно его тела. — Да, деточка, задавай вопрос, — ответила Морнинг. — Скажите, если все пони могут злиться и бояться… — заговорила, как стало ясно по голосу, кобылка, — это значит, что каждый пони, если он сильный, может стать злодеем? — О! Этого вопроса я ждала, — с похвалой сказала Морнинг. — Сразу говорю, мои поняшки, что хорошие вопросы я ценю даже больше, чем хорошие ответы. И мой ответ: да. Однако вы вздрогнете, узнав, сколько в Эквестрии сильных пони. Ведь сила бывает разной. Достаточно умный жеребёнок с душевными проблемами может наделать столько зла, что не каждый злодей похвастается. Вы все здесь достаточно сильны в чём-то своём. Поэтому помните: прежде чем одолевать демонов снаружи, одолейте сначала демонов внутри. Снова повисла тишина, и на тех лицах, что Лорел могла разглядеть, она прочла изумление. Этим жеребятам будет о чём подумать и обсудить с родителями сегодня вечером. — Урок окончен, жеребятки, до встречи через неделю, — отчеканила Морнинг, и доска в шаре над её головой погасла. Аудитория зашумела. Жеребята оживились от свободы, и Лорел едва успела прижаться к стенке, как поток понёсся мимо неё. В шуме и гаме она едва распознавала слова: «классная», «красивая», «страшно», «жуть» и много других противоречивых эпитетов. Когда поток схлынул, пегаска прошла к центру опустевшей аудитории. — Никогда не думала, что можно преподавать настолько интересно, — искренне восхитилась Лорел. — Я аж завидую этим единорожкам. Морнинг разбирала бумаги на столе и без удивления обернулась на Лорел. — Тебе повезло попасть на самую интересную часть, Лора, — с ухмылкой сказала она и продолжила разбирать бумаги. — Основы Теории Противодействия Тёмной Магии — один из самых унылых предметов. Вся теория застряла где-то в прошлом тысячелетии и продряхлела, как и литература по ней. — Почему же ты его преподаёшь? — Потому что предмет важный, — не отводя глаз от бумаг, говорила Морнинг. — Да и унылость — вопрос времени. Нужно написать хорошие книги и получше укомплектовать теорию. — Наверное… — неуверенно произнесла Лорел. — Книги в обычных школах читать тяжеловато. — Извечная проблема. Я как раз пишу один учебник, он должен быть попроще для со-временных жеребят. К сожалению, кроме меня в Эквестрии мало кому сегодня интересно заглядывать в бездну тёмных форм магии. А меня на всё не хватает… — Но ведь и правда, какая польза от этого предмета в мирной Эквестрии? Морнинг словно окаменела, и от этого Лорел стало не по себе. — Потому что он и делает её мирной. Единорожка собрала бумаги в стопку и в магической багровой вспышке куда-то телепортировала их. Затем развернулась, слегка присела на стол и скрестила у груди копыта. — Тёмная магия была, есть и будет. Как боль приходит вместе с даром осязания, так и она — вечная обратная сторона магии. Каждый сколь-нибудь способный единорог обязан знать её в лицо, всегда замечать её, всегда устранять. Это важная и необходимая профилактика. Без неё Эквестрия станет второй Кристальной империей. У Лорел по спине прошли мурашки. Впервые за время общения с Морнинг. В отличие от множества сказок и рассказов про существ, древних героев и злодеев, историю о великом городе знали все, и никто не сомневался в её правдивости. Давным-давно в нём устроил тиранию король Сомбра, владевший какой-то развитой формой Тёмной магии. Как будто бы жителям не хватало этой ужасной участи, он погрузил свою империю в вечный мрак и навсегда скрыл её от внешнего мира. Никто больше не может добраться туда. Серьёзные и холодные глаза Морнинг только усиливали тревогу. Казалось, что она своими глазами видела падение Эквестрии. — Конечно, все давно привыкли к безопасности в городах. Да и Принцессы в своё время хорошо постарались, чтобы на их землях магия была чистой. Собственно, и Противодействие Тёмной Магии как предмет было зачато при них. И в каждом захолустье, в каждом приграничном городке появился единорог, который мог хотя бы щитом закрыть пони от созданий тьмы. И с тех пор всем кажется — да что эта ваша тёмная магия? Она пространно посмотрела в сторону. — Все забывают и расслабляются. Даже именитые знатоки и мастера. Все забывают, что свет существует, покуда в костёр бросают дрова, а лампу чистят от грязи. Достаточно чуть-чуть отвлечься, и ты уже в темноте. Все забывают посмотреть на Луну ночью и увидеть на ней тень Найтмер Мун. Тень, которая всегда напоминает, что от тьмы не застрахованы даже Принцессы. Лорел молчала, не зная, что ответить. Но Морнинг вдруг засмеялась зловещим из-за её мрачного лица смехом и сказала ожившим голосом: — Мои ответы иногда могут превращаться в лекции. Привыкай, — она ловко встала на копыта и пошла к выходу. Но Лорел не отпускало впечатление мрачных глаз Морнинг. Это были не просто глаза учителя, считавших свой предмет важным. Она спросила, почему-то сильно боясь ответа: — Морнинг… А почему ты вообще решила преподавать? Единорожка оценивающе посмотрела на неё, будто не знала, готова ли Лорел к правде. Лорел и сама не понимала, готова ли она. — Я расскажу тебе как-нибудь потом. Мне надо сдать аудиторию. Подожди меня на улице. Пегаска послушала её и вскоре ожидала снаружи, поглядывая на вход в Школу. Морнинг Стар вышла из Школы минут через десять всё в том же фраке, но уже с шарфом. В этот раз шарф был серый в чёрных звёздочках, раньше Лорел такого не видела. Завязан он был таким же сложным узлом. — Пошли. Они двинули по улице молча. На Морнинг не осталось и следа мрачности и холодности. Теперь её тёмные глазки, сощуренные от ветра, хищно оглядывали улицу, как и всегда. Но кое-что в них осталось — то, что нравилось Лорел. Это была стойкость, недвижимая и заметная, как гора. Стойкость её характера, стойкость её души, стойкость её принципов. Стойкость пони, который не сделает шага назад перед лицом своего главного врага. Лорел поняла, что стойкость в глазах Морнинг была всегда — пегаска просто осознала её только сегодня, в Школе. Сегодня Лорел могла и не заходить в Школу. Изначально в этот день Лорел должна была ждать Морнинг здесь, но единорожка дала ей пропуск со словами: «Если будет интересно, я в главной поточной аудитории». Лорел было интересно, и она зашла. И сейчас думала. Как же мало пегасы интересуются магией. Не все даже знают, что они пронизаны ею не меньше единорогов. А Лорел знала именно благодаря Морнинг Стар. Но даже с этим знанием она не понимала магию настолько глубоко, как единорожка. Как, возможно, любой единорог. Глазами человека она видела в магии лишь инструмент, которым единороги давным-давно овладели путём экспериментов и практики, как люди в своё время приручили электричество. Но электричество не делает из людей отморозков. Не оно ведь даёт волю их тёмным желаниям. К этому приводит совсем другое. — Что-то ты как будто загрустила, — начала разговор Морнинг. — Тебя так впечатлила моя лекция? — Впечатлила, — ответила Лорел и добавила с улыбкой. — Обе лекции. Я всё это время думала, что магия — это просто заклинания. Но она связана с личностью. Я по-другому начала смотреть на неё. — Это прекрасно. Пожалуй, стоит почаще тебе рассказывать о магии, пегасу будет не лишним. Знания из чужой жизни помогают иначе взглянуть на свою. — Знаешь, а ты права. Людям бы эти знания пригодились. Хотя они и так много внимания уделяют личности… Ну, с недавних пор. Морнинг не удивил резкий переход на разговор о людях. Она удивилась совсем другому: — Правда? Я думала, без магии переход к изучению души просто невозможен. Может, у людей всё же была магия? Лорел хорошенько задумалась, но чувствовала, что философия такого уровня ей не под силу. — Не знаю. Но на Земле с давних пор было много войн, убийств, зверств… Наверное, это настолько же страшно, как и преступления тёмных магов. Ведь их тоже делали те, кого в детстве обижали, кого били и… — она не решилась сказать «насиловали», — и унижали родители. Они мстят, они не могут смириться с прошлым. Их соблазняет сила… — Значит… — протянула Морнинг, — у людей была магия. Тёмная магия. — Ну, наверное… да, — задумчиво ответила Лорел. — Власть, деньги, статус... Это всё даёт людям возможности. Защиту. И многие так боятся быть убитыми, что убивают сами… Бывает ещё хуже — когда убивают не из-за страха, а просто ради удовольствия, потому что им никто ничего не сделает… Раньше на Земле Лорел смотрела много серьёзных фильмов про ужасы, которые способен сотворить человек. Ей они были в тягость, порой она не могла долго нормально спать после них. Некоторые воспоминания о них были особенно болезненными. Она перестала их смотреть после комы. Ей показалось странным, что она вообще смотрела их. Видимо, ей хотелось чувствовать себя взрослой. Сейчас воспоминания приходили к ней и были даже ещё более болезненными. Ей было страшно, ей становилось дурно, но остановиться она уже не могла. Она вспомнила, в каком мире живёт 12 часов в сутки. Она вспомнила реалистичные кадры убитых, ужас на глазах ещё не убитых и глубокую острую трещину в глазах женщин, девушек и девочек, кем воспользовались на глазах их близких. — Люди могут превратиться в животных из-за всего этого. В настоящих тварей. Они могут оставить после себя последствия, которые будут жить гораздо дольше них самих. Многие не могут забыть свою убитую родню, кто-то травмирован на всю жизнь. Болезни идут сквозь времена… Остаётся множество сирот, а кто-то без мамы или папы… — сверкнул детский образ отца, и она затрясла головой, пытаясь его отогнать. — И всё это порой из-за решений только одного человека. И что хуже всего, это практически норма. Наваждение злобы и боли прошло, и Лорел увидела изумление Морнинг Стар. Лицо её было спокойным, но округлые глаза и сузившиеся зрачки выдавали её состояние. — Это… страшно, — сказала она наконец. — Не скажу, что твои рассказы сравнятся с тем, что тёмные маги творили до Принцесс… Но это страшно. Видимо, тёмные страницы есть у каждого народа. Лорел вздохнула. — Помнишь, ты говорила, что хотела бы увидеть опыт и технологии людей в Эквестрии? — сказала грустно она. — А я бы очень хотела, чтобы люди могли жить, как пони. Может быть, им просто не хватает немного магии. Хорошей, нормальной магии. Может быть, им не хватает немного спокойствия. Может, природы. Может, им нужно чуть больше сказки в их жизни… Лорел не сразу поняла, насколько сильной и искренней была эта мечта… и насколько сильной она стала в последнее время, когда моменты радости от открытия нового мира стали проходить. После этих слов Морнинг даже остановилась. Она думала, глядя на выложенный булыжником тротуар улицы Центральной. Лорел стало немного приятно — впервые не она, а единорожка так задумывалась в их беседе. Но было б чем гордиться… — Это очень хорошее желание, Лорел, — ответила, наконец, единорожка с искренностью в глазах. — Наверное, под стать моему желанию увидеть людей вживую. Как думаешь, реален ли вообще их мир? Лорел не ожидала такого вопроса от Морнинг, но сам вопрос её не смутил. Она уже давно нашла ему ответ. — Для меня он реален. Но это просто очень красочный сон. Морнинг кивнула. — Понимаю. А хотела бы проверить? — Что? — выпалила она, не ожидая такого вопроса. — А можно ли? Морнинг сделала жест, который заменял пони пожимание плечами. — Зависит от твоей смелости, Лора, от твоего желания. Ты живёшь в мире, где воля создаёт героев и злодеев. Нельзя её недооценивать. Впервые за долгое время в душе Лорел наступило противоречие. Чужая точка зрения сильно меняет восприятие. Всё это время она привыкла думать, что два раза в сутки реальность и сон просто меняются местами. Это правда её точки зрения, но не истина. А нужна ли ей истина?.. Её мысли прервал смех Морнинг. — Да не беспокойся ты так. На твоём лице всё написано. Пошли, чего стоять. Они двинулись дальше, и Лорел, всё ещё возбуждённая вопросом единорожки, спросила: — Но действительно, Морнинг, можно ли? — Ну… Есть у меня одна идейка… — сощурившись, произнесла единорожка. — Это связано с моей карьерой. Ты хотела сегодня узнать, почему я начала преподавать. Но я расскажу, с чего я начала преподавать… Я проводила одну исследовательскую экспедицию по приграничным территориям Эквестрии, которые были присоединены в позднее время. И там мне повезло найти последнее пристанище одного из величайших магов — Спарксворта. Морнинг с некоторым выжиданием смотрела на Лорел, явно ожидая реакции. Повисла тишина. — Не слышала это имя? — спросила единорожка с удивлением. — Маг-путешественник. Он был другом Старсвирла Бородатого. — А Старсвирл — это… — Так, ладно, с тобой всё понятно, — улыбнулась Морнинг. — Спарксворт много времени посвятил противодействию Тёмной магии, в своих путешествиях он повидал много разных её видов. Записей он накопил предостаточно, так что мне на пару с историками материала хватило надолго. Так я стала специалистом в Противодействии, и меня с руками и ногами забрали в Школу. — Здорово… Для учителя у тебя необычная предыстория. — А то, — подмигнула Морнинг и продолжила. — Так вот, Спарксворт интересовался разными сферами магии, не только Тёмной. У него были труды о карманных пространствах. Ну, знаешь, как в сундуке директора нашей Школы — внутри больше, чем снаружи. Жилище Спарксворта так долго не могли найти как раз из-за того, что он носил его с собой в коробочке под шляпой. Для перемещения в карманное пространство Спарксворт вывел отдельное заклинание — Синорус. В карманных пространствах оно работало безотказно, и я задалась вопросом — а что насчёт внешних?.. — Подожди, Морнинг, стоп, — Лорел попыталась спасти разговор от превращения в монолог. — Причём здесь эти пространства? Что за Синорус? Разговорившаяся Морнинг глубоко вздохнула и заговорила чуть медленнее: — Карманное пространство отделяют особые границы, которые нельзя пересечь без магии. Синорус позволяет сделать это в обе стороны — войти в карманное пространство из обычного и наоборот. Но что, если я захочу из обычного пространства не войти… а выйти? К Лорел начало приходить понимание. Её глаза сами по себе округлились. — Ты только подумай, Лора: что если вся Эквестрия, все земли за нею до самого края света, весь наш огромный мир с Солнцем, Луной и звёздами — это одно большое карманное пространство? Глаза Морнинг горели, глаза Лорел продолжали походить на две монеты. На миг ей показалось, что жизнь больше не имеет смысла, она узнала всё, что нужно, и её можно выпускать в мир наружу. Но пегаска опомнилась, и ощущение прошло. — Это… у меня нет слов. — Далеко не мечтай, это всего лишь гипотеза, — сказала довольная Морнинг. — Всего лишь? Это серьёзная гипотеза. И ты её до сих пор не проверила? Морнинг помрачнела. — Спарксворт был гением, который почти не документировал свои заклинания, как это делают сейчас. Разумеется, он не слышал и о стандартах на процедуру составления заклинания, потому что родился лет эдак за триста до их появления. Синорус — это чёрный ящик. Нельзя заранее знать, как он подействует в нестандартной ситуации. Даже по самой щадящей классификации это заклинание считается крайне небезопасным. — Но что такого могло бы произойти? — Знала бы ты, сколько магов закончило карьеру в экспериментах со своими же заклинаниями… Лорел стало нехорошо. — Я перевела эти труды Спарксворта, когда уже преподавала, — продолжила Морнинг. — Я не сильно боялась за свою жизнь… но у меня была работа, которую я обязана была выполнять. Это был мой долг. Я бы не простила себе смерть. Я, конечно, сохранила все свои записи, где высказала гипотезу и описала способ её проверки Синорусом, но упрятала их с глаз долой. Много лет прошло с тех пор. — И это… наш единственный шанс узнать, существует ли мир людей? — тяжело сказала Лорел. — Именно так. — Выходит, кто-то должен рискнуть жизнью… — В этом нет нужды. Лорел удивлённо посмотрела на спокойные, как будто готовые к чему-то глаза Морнинг. — В смысле? — Пару месяцев назад мой сын нашёл эти записи и использовал на тебе. По Лорел прошёл жуткий холодок от осознания неправильности реальности. Она встала как вкопанная. Что-то не стыкуется. Ей даже показалось, что её опять подводит память. Но нет — она помнила всё чётко. — Подожди… А как же эта Мемора… — Ты меня извини, пожалуйста, — грустно улыбнулась Морнинг. — Я тебе соврала. Я всем врала, и Лайта тоже заставила врать. Если б кто-то узнал, что по моей вине такое заклинание попало в не в те копыта, нам обоим было бы несладко. Надеюсь, ты не злишься. Лорел не могла понять, что она чувствует, и даже не могла решить, плохо это или хорошо. Ей мерещился треск — так трещали по швам стены её собственного карманного пространства, её уютного мира, к которому она привыкла за эти два месяца, который она хотела считать настоящим. Но настоящий мир, скрывавший бездну возможностей, уже проглядывался сквозь трещины и вызывал лишь одну простейшую реакцию — страх. — Я говорю правду не просто так, — глаза Морнинг Стар вновь загорелись. — Я долго слушала твои рассказы о людях. Я обдумывала их, анализировала и пыталась понять, правда ли это. Для выдумки всё это слишком сложно, слишком продуманно… А для сна слишком мало ассоциаций с Эквестрией и предпосылок… Зато всё очень хорошо соответствует теории общества без магии, но гораздо, гораздо шире её… Я уж не говорю о том, что никто никогда не спит по 12 часов в сутки и не видит постоянно один и тот же сон. Всё сходится к тому, что Синорус каким-то дискордовым образом, но сработал! Впервые пони видит мир людей. Или, может быть, это человек заглянул к нам? Морнинг сощуренными глазами смотрела на Лорел как на сложную, но очень вкусную задачку. — То есть, всё это… не сон? — только и произнесла пегаска, приходя в себя. — Как посмотреть, деточка, как посмотреть… Никогда я ни с чем подобным не сталкивалась. Мне сложно что-то говорить. В глазах Морнинг вспыхнул взрыв новой мысли, от которой у неё даже приоткрылся рот, и она заговорила восхищённым тоном: — Но кое-что мне подсказывает, что это лишь цветочки... Это заклинание способно на большее. Если ты правда существуешь в обоих мирах, ты можешь объединять знания Эквестрии со знаниями людей… Мои знания… с их технологиями… И знаешь, что? — Что? — спросила Лорел, с ужасом и благоговением догадываясь об ответе единорожки. Морнинг улыбнулась. — Мы могли бы построить портал между мирами.