Шрамы

      За то время, что они находились в дороге, девушка обдумала все возможные варианты, как повести себя, когда крышка багажника наконец откроется, и она вновь столкнется с черным человеком лицом к лицу. Свернутая ею рука томительно болела и ныла в районе запястья, но она почти не обращала внимания на нее, поглощенная мыслями об обретении утраченной свободы.       Мужчина был крупным, а удар, как она успела испытать на себе - поставленный и тяжелый. В открытом противостоянии у нее не было ни единого шанса, к тому же такой выходкой можно было запросто его спровоцировать на более агрессивные действия, а этого Цубаки хотелось меньше всего. Схитрить? Она могла бы прикинуться, что от боли потеряла сознание, но тогда он быстро поймет, что руки у нее свободны, и снова свяжет их. Еще одного фокуса с рукой ей бы не удалось провернуть, и ее жертва была бы напрасной. Значит, нужно сохранять сознание, но держать руки за спиной, будто она покорная пленница и выискать подходящий момент, чтобы этим воспользоваться.       И чем дольше она об этом думала, тем больше содрогалась внутренне от страха. Ей никто не поможет, и сейчас она сама должна позаботиться о себе. Спасти себя, изначально находясь в очень уязвимом положении.       Монотонный шум двигателя прекратился, и все мускулы в ее теле напряглись. Она таращилась единственным глазом перед собой, с замершим сердцем ожидая, когда он выйдет из машины и откроет багажник, чтобы достать ее. Хлопнула дверь со стороны водителя и Цубаки содрогнулась всем телом, повозившись в тесном пространстве. Прошла минута, потом вторая - багажник не открывался, и ее пребывание в полной темноте продолжалось, мучительно растягивая каждую секунду. Что он задумал, черт бы его побрал? Она задышала чаще, насыщая легкие спертым кислородом, чтобы быть готовой действовать. Руки она завела за спину, памятуя о своем плане.       Рядом раздался щелчок замка, и на секунду ее ослепил свет излишне яркой лампочки. Она зажмурилась и скривилась, не в силах разглядеть его лицо, и в ту же секунду мужчина, стоявший над ней проговорил: - Ну что, куколка, уже не такая строптивая как раньше, да?       Он грубо ухватил ее за плечо, рывком вытаскивая из багажника. Да, о манерах джентльмена ему слышать не приходилось - Цубаки запнулась ногой о борт, и чуть не упала на бетонный пол, но он слишком крепко держал ее и только поэтому ее бедное лицо не получило добавки. Она заозиралась, пытаясь понять, куда он ее привез.       Это был обустроенный чистый гараж, с выходом в дом и поднимающимися воротами. Сейчас они были закрыты, огораживая их от ярости стихии. Несколько стеллажей, стоявших вдоль одной из стен, были забиты всякой всячиной, от инструментов, до пятилитровых баклажек, о содержимом которых говорили яркие этикетки. К сожалению, у нее не было ни времени, ни сил, чтобы прочесть их, и она воззрилась на своего похитителя.       Черные волосы, намокшие от воды облепляли жесткое лицо с острыми скулами и тонкими губами. Зеленые глаза были похожи на зловещие огни, сверкая на этом бледном худом лице. Высокий, почти такой же рослый, как Сайто, широкий в плечах, с сильными руками. Она могла бы назвать его красавчиком-сердцеедом, будь они в иных обстоятельствах. А так, несмотря на привлекательную внешность, она знала о его гнилом нутре. И в ней вспыхнуло отвращение к нему, еще большее, чем тогда, когда он пытался усадить ее в свою тачку. Имея такую внешность, любая женщина за счастье считала бы раздвинуть перед ним ноги, но этому уроду нужно было совсем другое. И свою энергию он расходовал на то, чтобы этих самых женщин похищать и... Почему-то она не сомневалась, что ему нужен был совсем не секс, а куда более первобытное удовлетворение своей внутренней агрессии - убийство ближнего. Она явственно видела это в его глазах, и взгляде, в котором было что-то змеиное.       Видя, что она молчит, и даже не пытается кричать, глядя на него единственным глазом - другой у нее был скрыт под повязкой, мужчина ощерился, показав ровные зубы. - Молчишь, мерзкая сучка?       Цубаки не произнесла ни слова, хотя соблазн высказать все, что она о нем думала, был ой как велик. - Ты, видимо, считаешь себя крутой, да? Куришь, хамишь... Носишь всякое тряпье, - он сдернул повязку с ее глаза и замер, увидев провалившиеся во внутрь веки, которые лишь слегка были приоткрыты, являя ему пустоту в глазнице.       От увиденного, его уверенность слегка ослабла и она заметила, как он замер, разглядывая ее увечье. Она продолжала молчать, закусив губу от странного чувства стыда. Девушка никому не показывала, что скрыто под повязкой, исключая врачей в больнице, и сейчас этот жест был равносилен полной наготе. - Вижу, ты уже порченная, - он ухватил ее за предплечье и потащил за собой к лестнице к двери, ведущей в дом. - Только попробуй заорать, я тебе сразу шею сверну.       Девушка поморщилась, чувствуя как пальцы маньяка впиваются в ее кожу на руке. Останутся синяки, в этом нет никаких сомнений. Но она не сопротивлялась и не орала, рыская взглядом по окружению, ища чем она могла бы защититься от него. Но в довольно аскетичной обстановке дома, не было ничего лишнего. Даже стойки для зонтов. Голые стены с обоями нейтрально бежевого цвета, никаких статуэток или ваз ей тоже на пути не попалось. Мужчина подтащил ее к какой-то двери и отпер замок ключом из многочисленной связки, после чего грубо толкнул ее внутрь темного проема, зайдя следом за ней.       Он нервничал, ни секунды не выпуская ее из своей хватки. Во-первых, потому что обстановка была непривычной, да и девушка была странно спокойной, даже не пыталась вырваться или сбежать. Во-вторых, дома уж слишком было тихо, и его это волновало. Обычно Эл караулил его, чтобы встретить, а тут пустой первый этаж и никакого восторженного детского "Папа!". Может он спит? Вряд ли он мог бы уснуть один в доме, когда на улице бушевал дождь с грозой и громом. Что-то было не так. - Посидишь здесь до моего прихода, - он развернул ее к себе спиной и увидел, что одна ее рука опухла, и не была связана.       Цубаки огрызнулась, поняв что он раскрыл ее маленький обман, и врезала ему локтем в поддых, резко отпрянув от него в сторону. Удар пришелся ему в грудину, и он на мгновение задохнулся, злобно рыкнув. - Ах ты тварь... - От твари слышу! - в ней клокотала ярость, от которой трясло все ее тело. - Думаешь, это сойдет тебе с рук? Вот хрен тебе в рыло. Меня будут искать, и найдут. А потом выпустят тебе кишки и на них же и повесят!       Он бросился на нее, намереваясь снова ударить, но ее напряженное тело отшатнулось в сторону и она не помня себя, помчалась к выходу, врезавшись в дверь плечом и рванув ручку на себя. Она не поддалась, оказавшись гораздо тяжелее, чем она ожидала. Цубаки резко крутанулась на месте и с прытью мангуста избежала цепких пальцев, которые уже намеревались ее схватить. Но не учла, что он был готов к ее развороту и напоролась на подножку, растянувшись на полу. Он тут же настиг ее, схватив за волосы и туго намотав их на руку. Она дернулась от боли, впившись в него взглядом единственного глаза, сжав зубы. Мужчина дал ей несколько оплеух по лицу, отчего она заскулила, чувствуя, как взорвался болью разбитый нос и губы. - Это ты пока такая смелая, грязная шлюха. Посмотрим, какой ты будешь через пару часиков, когда я приду, и тогда мы посмотрим, кто чьи кишки выпустит, - он схватил со стола блестящие браслеты наручников и за волосы оттащил ее к трубе.       Она взвыла от отчаянья, когда один браслет сомкнулся на ее здоровой руке, а другой - на трубе. Злость, которая копилась в ней все это время, рванула как бомба. - "Сучка", "шлюха"! Да ты на этом просто зациклен! Что, не стоит на нормальных баб? Тебе бы самоутвердиться, приложить их пару раз, а потом как каменный, да?! Убогое подобие человека! Меня тошнит от тебя, ты просто омерзителен.       Она тяжело дышала, глядя на его широкую спину и понимала, что после этих слов он точно ее убьет, но просто не могла больше сдерживаться. Змей повернул к ней голову и странно улыбнулся ей и подошел к ней так близко, что она невольно сжалась, ожидая удара. Больной рукой она не могла даже пошевелить. - И об этом мы тоже непременно поговорим. А чтобы тебе было комфортно об этом думать, куколка, - он вытащил из кармана нож и грубо начал срезать с нее одежду, задевая кожу лезвием.       Закончив с этим, он оставил ее стоять на ворохе изрезанного теперь тряпья, нагую, с кровоточащими порезами на теле. - Возможно ты права, и мне не хватает простого женского тепла. И ты любезно предоставишь его мне. Да?       Хебиасс с каким-то извращенным для себя наслаждением схватил девушку за правую грудь, больно сжав ее. Исключая ее отсутствующий глаз, она и впрямь была красивой. Греховной, наполненной ядом, но чертовски сладкой. Он видел, как ее строптивость улетучивается, и она вновь смотрит на него с первобытным ужасом и паникой. Этого было вполне достаточно для начала. Он отошел от нее и вышел из подвала, захлопнув дверь за собой. До слуха Цубаки донесся щелчок замка - он запер ее. От унижения и прикосновения, которое все еще пульсировало на ее груди, она не выдержала и разрыдалась, опустив голову и плечи. Сил бороться больше не было.       Мужчина же вновь осмотрелся по сторонам и двинулся наверх, где была комната Эллиота. Нужно было проверить сына, прежде чем возвращаться к этой сучке. Миновав лестницу на второй этаж, он прошел до конца этажа и легонько толкнул дверь, стараясь не шуметь, на случай, если Эллиот не спит, а просто читает. Вряд ли бы конечно он это делал в грозу, но все-таки. - Эл, милый? - он шепотом позвал сына и заглянул в комнату.       Ответом ему был слабый поворот головы сына на подушке. Он тяжело с хрипами дышал, под глазами залегли темные круги, а лицо приняло серый землистый оттенок. - Папа... Извини, что не встретил тебя...       Хебиасс, напрочь забыв обо всем, подлетел к его кровати, ощупывая лицо и руки сына. Он весь пылал, а лоб был весь покрыт испариной. У мальчика поднялась температура, и он все это время валдохался с этой девкой, вместо того, чтобы проверить его. Его охватила злость напополам с паникой. - Что такое, Эл? Что у тебя болит? Скажи где? - Тело... ломит... Я попытался встать, но чуть не упал... - Конечно, у тебя температура и высокая. Мой бедный мальчик, сейчас, - мужчина покопался в прикроватной тумбочке, где всегда держал отдельную аптечку для Эллиота и выудил оттуда таблетку жаропонижающего. - А горло? Болит? - Немного... Я дышал через ингалятор, но он не помог...       Конечно, ведь ингалятор спасал только во время приступов астмы. Если его сын простудился, или подхватил какой-то вирус, этот кусок пластика абсолютно бесполезен. Он дал Эллиоту таблетку и помог ему запить ее большим количеством воды, потом залез в шкаф и достал ему второе одеяло. В комнате было довольно прохладно, и Эл мог переохладиться у окна, пока высматривал его. Укутав сына в теплое одеяло, он заботливо подоткнул его со всех углов и сходил в ванную за полотенцем. Намочив его под прохладной водой, он вернулся и уложил полотенце на горячий лоб мальчика. Все это время зеленые, как у него самого, глаза сына следили за ним и в них горели слабые искорки радости. - Я соскучился... - Знаю, малыш, знаю. Прости, что так сильно задержался. Завтра же возьму отгул на работе, чтобы побыть с тобой.       Он прислушался к его неровному хриплому дыханию и принял тяжелое для себя решение. С тяжелым сердцем он поднялся и из-за шкафа выдвинул большой кислородный баллон и станцию для вентиляции легких. Кислородный баллон, как молчаливое напоминание о болезни его сына, теперь стоял возле кровати, и Эл дышал им через кислородную пластиковую маску. Ужаснее всего для родителя - это видеть, что твоему ребенку плохо, но не иметь никаких возможностей как-то существенно ему помочь. Осознание этого просто убивало.       Хебиасс сидел, прислушиваясь к шипению, с которым сын втягивал кислород в легкие и нехотя думал о том, что если ситуация с его дыханием ухудшится, то придется класть его в стационар. Их страховка покрывала медицинские расходы, но далеко не на сто процентов, и им придется сильно сократить свой бюджет, если Эллиоту все же придется ложиться в больницу. Другим существенным минусом было и то, что Эл страшно нервничал, покидая уже привычный ему дом. Это неминуемо сказывалось на дыхании, и без ингалятора он не мог и шагу ступить. А в больнице его ждали уколы, процедуры, общение с чужими людьми, и отсутствие отца, который не мог чисто физически находиться рядом с ним все время.       Он медленно погладил сына по угольно-черным волосам, уже отросшими настолько, что напрашивались на стрижку. Хеби отметил это для себя, как что-то обязательное, но не первостепенно важное. Пусть мальчик еще немного походит с небольшим беспорядком на голове. Его здоровье сейчас было куда важнее. Эл что-то пробубнил в маску, обращаясь к отцу, и на пластике выступил излишний конденсат. Мужчина мягко отвел маску в сторону, вопросительно глядя на сына. - Ты завтра... Ненадолго уедешь, да? - Да. Просто сообщу начальству, что хочу взять отпуск по уходу за ребенком. Я мигом, туда и обратно. Куплю все необходимое для твоего скорейшего выздоровления и сразу приеду. - А те леденцы возьмешь? - Возьму.       Хеби залез на кровать и лег рядом с сыном, придвинув его хрупкое тельце завернутое в кокон из одеял к себе, подсунув свою руку ему под голову. - Все, мы еще наговоримся. Дыши, глубоко и размеренно, как я тебя учил.       Маска вновь вернулась на свое место, а Эл потянулся к руке отца, сомкнув пальцы вокруг отцовского запястья, лежавшего поверх одеяла. Конечно, он нуждался в его поддержке, поэтому как только отец взял его руку в свою, Эл принялся старательно дышать, пытаясь изо всех сил выровнять дыхание. Он даже слабо улыбнулся, и причиной этому было то, что отец останется с ним дома, и завтра вечером не будет этого тоскливого ожидания возле окна.       Когда занятия с репетитором уже подходили к концу, домашние задания сделаны, а просмотр мультиков уже порядком наскучивал, Эл подставлял стул к окну в своей комнате и нетерпеливо ждал, когда их машина появится на подъездной дорожке. И он мог просидеть там несколько часов к ряду, то и дело дергаясь, когда по улице с тихим шуршанием ехала чья-то машина.       Круг его общения не был слишком велик, а отец занимал самое первое и самое важное место в жизни мальчика. Их маленькая семья из ребенка и одного родителя было тем необходимым минимумом, который полностью устраивал Эла. Да, порой у него возникали вопросы о маме, как она выглядела, кем была, но... Отец всегда отвечал насчет нее очень скупо, и Эл постепенно отстал от него с этими вопросами. Мамы не стало, когда он был еще совсем крохой, и никаких четких воспоминаний о ней он не имел. В доме не было ни одной ее фотографии, а отец никогда особенно не разговаривал о ней. Эл не понимал почему, но должно быть отцу было больно о ней вспоминать.       Папа заменил ему обоих родителей, как умел заботился о нем и неустанно работал на благо их семьи. Эл был доволен и этим, но при взгляде в окна на детей, с которыми в основном гуляли именно мамы, а не папы, у него екало что-то в груди, и в голову лезли непрошенные мысли о том, как бы все сложилось, если бы мама все-таки была жива? Возможно отцу не пришлось бы так долго работать, а после работы, будучи смертельно уставшим, он бы не взваливал на себя все домашние хлопоты. Став старше, Эл помогал ему как мог и на что хватало сил, но если бы мама была жива, они бы в два счета со всем управились. Она бы проводила с ним время, и дома не было так отчаянно тихо, как в склепе.       Почему-то он был уверен, что любил бы эту безликую женщину, которая подарила ему жизнь и ушла, оставив их с отцом в одиночестве. Ведь в том не было ее вины, верно? Как и он не был виновен в том, что так тяжело болеет. По крайней мере, так говорил отец, едва Эл заикался об этом. Сам мальчик чувствовал, что его болезнь угнетает отца, и не мог не думать об этом, когда во время очередного приступа их с отцом взгляды пересекались. Из глаз мужчины на мгновение уходила вся жизнь, его взгляд становился стеклянным, и между бровями ложилась глубокая морщина. Все это делало его лицо каким-то чужим. Отталкивающим. Но спустя мгновение, он вновь смотрел на него с теплотой и любовью, и Эл забывал о странном впечатлении о своем отце, когда видел холод в его глазах.       Вот и сейчас он, пригреваясь возле родителя, мягко обнял его. Ничто в мире не имело значения, если отец был рядом. Не переставая дышать глубоко, Эл пригрелся и не заметил, как провалился в сон. Хебиасс же долго еще не мог уснуть, поглядывая на сына, беспокоясь о нем и периодически переворачивал влажное полотенце у него на лбу, пока температура не спала. В эту ночь он не спускался в подвал, заснув вместе с Эллиотом в кровати.       Рано утром, когда за окном начало светать, Хеби осторожно вылез из постели и оставил сына досыпать. Сам он направился в подвал, проведать свою пленницу. Она точно никуда не денется, будучи прикованной к батарее, но нужно было оставить ей еду и ведро для отходов. Если она будет с ним достаточно обходительной, он может оставит ей плед, чтобы укрыться - в подвале всегда было довольно холодно. Но в отличии от Эллиота, чье здоровье было первостепенно, ее здоровье особенно ничего не значило для него. И если она за ночь околела, что ж, не велика потеря. Хотя его воображение до сих пор волновало, что он сделает с ней, когда Элу станет получше. И лежа в темноте, он ощущал, как его наполняет возбуждение от этих мыслей.       Упругое девичье тело никогда не являлось его основной страстью, когда он цеплял ту или иную девушку. Но эта ему понравилась и в сексуальном плане. В конце концов, у него были потребности, которые он не удовлетворял из-за того, что действовать надо было быстро, и так много всего успеть, прежде чем очередная девица исчезнет навсегда. А после секса его всегда клонило в сон, и оставлять девицу после этого в убежище он не рискнул бы. Другое дело - его собственный дом. Он хозяин, так что и правила были только его, он не зависел ни от кого и не боялся, что к нему внезапно кто-то придет и застанет его с жертвой на столе.       Цубаки была морально и физически измотана, и ей кое-как удалось сесть возле ледяной трубы, к которой она была прикована. Надежда, вспыхнувшая в ней вчера, за эту ночь выгорела без остатка. Голосовые связки, натренированные пением, неприятно саднило и кажется она их сорвала. Рука сильно опухла, и ей оставалось только догадываться, что там происходит с суставом. Возможно, она слишком понадеялась на Химуру и его методы, но позабыла одну важную деталь - тело Кеншина было подготовлено к таким фокусам с детства, жесткими и утомительными тренировками. Ее тело не было готово к таким испытаниям и вместо свободы, дало ей лишние проблемы. Лицо саднило в нескольких местах, куда бил ее этот ублюдок. А кроме всего прочего из-за дикого холода, ей невозможно хотелось в туалет.       Когда в утренней тишине раздался щелчок замка и на пороге появился пленивший ее человек, она даже подняться не смогла, лишь глядя на него снизу вверх. Угрюмо, но без особых эмоций - они тоже выгорели, следом за отчаянной надеждой выбраться отсюда живой. - Полагаю, эта ночь прошла для тебя увлекательно. - Пошел ты, гавнюк. Делай, что хотел и гори в аду. - Не торопи события, - он подошел к ней и присел на корточки, ухватив ее за подбородок и разглядывая ее лицо. - Раз тебе так не терпится, как насчет небольшой ласки? Тогда я дам тебе плед. Свожу в туалет, а ты наверняка хочешь. И если мне совсем будет хорошо, то может дам тебе еды.       Цубаки дернула головой, попытавшись отодвинуться от него, но браслет наручников не пустил ее, больно врезавшись в кожу. - Какой же у тебя трудный характер. Да, на перевоспитание уйдет много времени...       Он поднялся, глядя на нее с толикой заинтересованности. Это был странный опыт, но определенно ему нравился. Он мог не сдерживаться, мог не торопиться и получить максимум от этой девки. - Тогда посиди здесь еще немного. Очень скоро у нас будет возможность, и тогда уже ты не сможешь отказать мне.       Девушка всхлипнула, не глядя на него, прикрывая нагую грудь слабой опухшей рукой и поджав ноги под себя. Ей было противно от себя, ей был омерзителен он, и ее гордость грозилась отправиться туда же, где сгорели эмоции и надежда. По щекам побежали тяжелые слезы, капнув ей на сведенные колени. - Дай мне воды... И я... Сделаю, что ты хочешь. - Как заговорила. Я же гавнюк, почему я не могу тебе отказать и взять свое прямо сейчас? - Потому что на сухую двигаться тебе не понравится, - она зыркнула на него, словно взглядом могла убить. Конечно же мужчина не рухнул как подкошенный, но определенно почувствовал от нее исходящую угрозу. - Я не такой дурак, чтобы присовывать тебе в рот, дорогуша. Или ты думаешь, что я не понимаю, что такая как ты больно кусается?       Мужчина вновь подошел к ней и ухватив ее за плечо, рывком поднял с пола. Его глаза горели потусторонним злым огнем, а голос, в обычной жизни может и приятный, но сейчас сквозил холодом и ненавистью. Все, чего он хотел, это уничтожить ее волю, растоптать ее, чтобы она превратилась в покорную куклу. И все же, если оставить ее еще на целый день, ему придется все здесь убирать, чтобы ей не пропах весь дом. Поэтому он отстегнул ее от батареи и завел ей руки за спину, сковав их вместе. Она лишь предприняла слабую попытку вырваться, но он пресек ее, наотмашь ударив ее по ягодице. - Плохая, плохая девочка. Сейчас мы сходим в туалет, потом в душ. И если ты предпримешь еще одну глупую попытку вырваться или хоть как-то сделаешь мне больно, то ты сдохнешь в подвале от жажды. Поняла меня? - Поняла...       Она склонила голову, покорно позволив отвести себя в ванную. Она все это время смотрела на свои ноги, блуждая в своих мыслях и пытаясь отвлечься от реальности. На ум приходили строчки из песен, которые она больше никогда не споет, и новые, которые больше не сложит в песни. Робко она позволила себе вспомнить о Химуре и Сайто, об их добрых глазах и теплых объятиях, в которых они стояли, казалось целую вечность назад. Что с ними сейчас? Как прошла встреча с тем человеком, который обещал дать им сведения о возможном освобождении Кинга? Ей хотелось надеяться, что все в порядке и никто из них не пострадал. Она бы все отдала, чтобы прямо сейчас оказаться с ними, но этому, увы, уже не случиться.       Цубаки все это время блуждала по закоулкам памяти, стараясь не обращать внимания на мужчину, стоявшего в полутемном дверном проеме и смотревшего, как она делает свои маленькие дела. Какая разница? Пусть смотрит, все равно он уже увидел достаточно, чтобы заставить ее щеки пылать от стыда. Когда он толкнул ее в душ и, раздевшись, плотно закрыл за ними дверь душевой, она вжалась спиной в холодный кафель. Ее сотрясала мелкая дрожь, но она этого не замечала, загородившись растрепанными волосами. - Я хочу знать, как тебя зовут. Назови свое имя, - он зарылся пальцами в ее волосы, отняв у нее и эту слабую защиту, когда откинул их назад и вынудил смотреть на него. - Зачем? Просто делай уже, что хотел. Я не хочу знать, как тебя зовут. И я не хочу говорить тебе свое имя. Только друзья называют меня по имени.       Он тихо хмыкнул, скользнув рукой по ее телу, лаская грудь. - Уж не те ли самые, которые будут тебя искать, м? - он склонился к ней и поцеловал в шею, вжав ее плотнее в кафельную стену.       Рука продолжала поглаживать ее грудь, уверенно и с нажимом. Он был так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела, но ей было омерзительно от этого. И ее бы стошнило, прямо ему на грудь, если вчерашняя еда не успела бы перевариться у нее в желудке. Сейчас там было пусто, и к горлу подступила только кислота. Она молчала, плотно сжав губы, решив, что не доставит этому подонку удовольствия непроизвольными стонами. Но он вытеснил весь мир, и все, что ей оставалось - покорно стоять и принимать его ласки, опустив взгляд на свои ступни. - Вот видишь, мне не обязательно кого-то бить, чтобы возбудиться. Природа тебя не обделила, наверное, твой бойфренд от тебя в восторге, - он прижался к ней бедрами, и она почувствовала твердый и горячий орган, упершийся в ее ногу.       Цубаки закусила губу сильнее, грозясь и вовсе ее прокусить. Ей хотелось выть от омерзения, оттолкнуть его от себя и забиться в какой-нибудь угол. Но на полу было скользко, и эта туша, скорее всего завалится на нее, причинив еще больше боли. Она решила игнорировать, чтобы он ей не сказал, вновь окунувшись в свои скудные воспоминания.       Маленькую комнату выдержанную в чисто японском стиле, где светом им служил небольшой напольный ночник. Мягкая кровать, на которой она лежала, с улыбкой наблюдая, как он робко смотрит на нее, сидя в зажатой позе, стесняясь своей реакции на красивую обнаженную девушку перед ним. Теплые зеленые глаза, в которых плескалась вся печаль этого мира, делая его взгляд слишком взрослым для детского лица. Веснушки, ярко выделявшиеся на бледной коже, и рыжие волосы, собранные в тугой хвост на затылке.       Он смотрит на нее, не пытаясь прикоснуться, задерживаясь на ее лице, небольшой груди с набухшими сосками, и ногах, которые она свела, пока не показывая ему самое интересное. А он хочет посмотреть, она видит, как он в нерешительности поерзывает на месте, густо краснея. Она никогда не видела такого пунцового румянца, как у него. - Ты очень красивая, Цубаки-чан. Как будто... Картина Боттичелли. - Меня еще не сравнивали с картиной... Она красивая? - Божественно. Когда мы уедем, я покажу тебе ее вживую. Она хранится во Флоренции, в самом старом музее Европы. - Уже хочу взглянуть, - она улыбается шире и чуть разводит колени в сторону.       Юноша, сидящий перед ней на кровати, тревожно сглатывает и старается смотреть куда угодно, но взгляд предательски стреляет на то, что пока скрыто тенью. - А там... Много обнаженки? Я слышала, художники того времени страсть как любили рисовать обнаженные тела натурщиков. - У некоторых художников много, у некоторых все прикрыто, но складки одежд слишком прозрачные, и через них все равно все видно, - он произносит это шепотом, ухватившись рукой за свое колено и впиваясь в него пальцами. - Я тоже хочу на тебя посмотреть. Разденешься ли ты для меня?       Он смущенно глядит в ее лицо, словно всячески пытаясь избежать выполнения ее просьбы, но видя, что девушка сменила позу и легла на живот, скрывая грудь, сдается. - Я тебе не понравлюсь. - Не решай за меня, пока я не увижу сама, - она слегка поджимает губы, делая вид, что обижена, но тут же легко смеется. - Пока же мне все нравится.       Он осторожно тянет футболку наверх, стягивая ее с себя и робко поднимает глаза на девушку, боясь ее реакции. Цубаки скользит глазами по его торсу, отмечая оформившиеся мышцы на руках, груди и животе, тонкую талию и выпирающие кости ключиц. Она непроизвольно скользит кончиком языка по губам, и болтает ногами за спиной. - Ты очень красивый... - Это не так. Есть парни гораздо красивее меня. - Не видела. Обычно они либо пузатые, либо все с дряблыми мышцами и какие-то рыхлые. Ты лучше. А еще покажешь?       Рыжий поднимается в кровати, и руки его замирают над пряжкой ремня. Свободные штаны скрывают его ноги, но почему-то Цубаки кажется, что он и здесь ее не разочарует. Она начинает возбуждаться, и чувствует как между ног у нее теплеет и становится мокро, а соски чувствуют ткань покрывала особенно остро. - Там... Не так красиво, как у тебя, - он бормочет это себе под нос, все-таки начав расстегивать ремень и штаны. - У женщин своя красота, у мужчин - своя. Не знаю, кто внушил тебе, что ты некрасивый, но он очень пожалеет, когда я узнаю.       Он слабо улыбается, борясь со смущением и любопытством. Пряжка тихо позвякивая поддается и он осторожно спускает штаны, вышагивая из них. Черные боксеры плотно обтягивают его бедра и небольшие ягодицы. Она улыбается, замечая напряжение спереди и очертания того, что еще ей предстоит увидеть. Он же смущенно поглядывает на нее, рефлекторно стараясь прикрыть причинное место руками. - Извини, я... Просто... - Иди ко мне? - она переворачивается на спину, глядя на него вверх тормашками.       Видя как призывно возвышается ее грудь, он снова то и дело поглядывает то на нее, то в ее глаза и осторожно залезает на кровать, упираясь руками по бокам от ее головы. Она нежно поглаживает его по щеке, и тянет его к себе, чтобы поцеловать. Он не возражает, припадая к ее губам со всей нежностью и осторожностью, на которую способен. Их тела соприкасаются, и она чувствует, как колотится его сердце. Должно быть, он сейчас чувствует тоже самое, а бонусом - мягкость ее упругой груди. Она ласкает его загривок кончиками пальцев, распуская ему волосы из тугого хвоста и зарывается в них, чувствуя как в воздухе появляется новый запах - запах свежескошенной травы.       Вдруг его рука находит ее грудь и нежно сжимает, а пальцы скользят по ее коже, вызывая табун мурашек. Она жмурится и разрывает их поцелуй, после чего направляет его пальцы на свой сосок, кладя свою ладонь поверх его запястья. - Ты можешь делать это увереннее, она не кусается. Можешь потрогать обе, - она чувствует, как горят и ее щеки. - Тебе ведь не больно, когда я так делаю? - он продолжает ласкать ее, немного расслабившись и задышав тяжелее. - Н...Нет... Совсем наоборот...       Его рука слегка шершавая от мозолей, продолжает ласкать одну ее грудь, а на второй она чувствует его горячее дыхание и чуть влажные губы. Покрывая ее грудь поцелуями, он вдруг скользит по коже языком, пройдясь по соску и вызвав дрожь в ногах. Она тихо стонет, зарываясь пальцами в его распущенные волосы и прижимает его голову к своей груди, не желая расставаться с этим ощущением теплой влаги на своей коже. Он тоже тихо постанывает, и она чувствует пульсацию на внутренней части своего бедра. Цубаки слегка улыбается, начиная обтираться об его член и он чуть прикусывает ее сосок, издав приглушенный стон.       Их взгляды пересекаются, опьяненные и расфокусированные. И ведь это не первый ее раз, но ощущения именно такие, как нужно. Она мягко разводит ноги в стороны, позволяя наконец себя увидеть там. - Цубаки-чан... - У тебя это первый раз, да? - Угу, - он кивает, явно стыдясь своей неопытности и того, что вот-вот кончит, только от ее вида. - Не бойся быть каким-то... не таким... Если тебя это утешит, пока ты меня трогал, я уже...       Она легко улыбается ему, касаясь себя между ног и мягко поглаживая горячую и вымокшую от ее выделений киску, показывая себя ему. Он мягко касается ее руки и вместе с ней гладит набухшие губы и клитор, уже не в силах оторвать от них взгляда. - У тебя все по-другому... И такое горячее, это безумно приятно... - Если ты снимешь последнее, что на тебе осталось, поймешь, что это еще не самое приятное...       Он уже не мешкает, ловко выбираясь из боксеров и она видит, как блестит его возбужденная головка от смазки. Увиденным она остается довольна - он везде красивый и ровный. Не такой маленький, как она думала, но и не длинный, от которого больше проблем, чем удовольствия. В самый раз.       Девушка вновь перекатывается на живот и изящно приподнимает бедра, поглядывая на него вбок. Он сглатывает слюну, и мягко выпирающий кадык на его шее чуть дергается. Он знает, что делать дальше, видел когда-то, но не предполагал, что будет это делать сам, с настоящей девушкой. Он приподнимается, упираясь коленями в кровать и кладет руки ей на спину, с трепетом оглаживая ее талию, добираясь до грудей. Он так близко прижался к ней, что она мягко подается к нему бедрами, чувствуя как головка скользит внутрь. Он судорожно вздыхает, уткнувшись ей лбом в плечо, делая несколько плавных и медленных движений, боясь причинить ей боль.       Никто, ни до, ни после него не думали о ее удовольствии во время этого, и ее переполняет щемящая нежность к этому человеку. Да, он убийца, и в таком возрасте, уже мастер своего дела. Но ей плевать на это. Имеют значения только эти плавные бережные движения и прикосновения его губ у нее на шее и плечах. Тихий надсадный шепот, о том, что с ней ему хорошо и что он... любит ее. Она не уверена, что это действительно так - мужчины во время оргазма еще и не такие глупости говорят, но в его голосе она не слышит фальши, только бесконечную любовь и нежность, которая льется из него как из рога изобилия, наполняя ее до краев. - Кеншин... Кеншин!       Она не сдерживает стоны, закрыв глаза от жгучего удовольствия, которое электрическими разрядами искрится по ее телу, сползаясь к самому центру. В самый последний момент перед глазами все плывет и качается, как на волнах и она снова кончает, обняв подушку. Следом она чувствует пустоту внутри нее и она тихо хнычет, не желая расставаться с этим ощущением заполненности. Он глухо вскрикивает, и горячая струя семени выплескивается ей на спину и поясницу. После чего он падает рядом с ней, дыша как выброшенная на берег рыба, закрыв глаза ладонью. Она вытягивается и расслабляется, ложась ему под бок, к разгоряченному телу, которое ей безумно нравится. Но еще больше ей нравится тот, кому это тело принадлежит.       Воспоминания, окутанные теплой негой, позволяют ей абстрагироваться от происходящего в реальности. Ее глаз закрыт, она не смотрит на человека, который пользуется ее телом, вжав ее в стену душевой. Ее насильник грубый, и достигает оргазма в одиночестве, глядя на ее губы, которые что-то произносят, но различить что именно, ему не удается. Он не спешит выходить из нее, наслаждаясь ощущениями от тесного и горячего давления вокруг своего члена, удерживая девушку за бедра возле себя. Хебиасс понимает, что подобное действо с падшей женщиной отвратительно, но ничего не может сделать с тем, что испытывает его тело. Позднее, он скорее всего пожалеет, но пока он наслаждается последними вспышками удовольствия.       Когда же они проходят, он отстраняется и включает воду в душе. Ледяная вода окатывает девушку и она вскрикивает, глядя на него с испугом в единственном красивом глазу. Она тяжело дышит, наконец осознавая реальность и сжавшись, опускается на пол душевой, прижимая колени к груди. Руки, скованные за спиной не дают ей загородиться полностью и он с неприятной улыбкой смотрит на нее. - Я вижу, тебе понравилось. Все бабы одинаковые, вы можете говорить что угодно, но когда доходит до дела, вы испытываете наслаждение от связи с мужчиной.       Она всхлипывает, опустив голову, и едва ли ей понравилось то, что он с ней делал - ее мысли были далеко в этот момент, где она была с удивительным человеком, и наслаждалась его прикосновениями. Но Цубаки не собирается говорить об этом ему, ведь это последний островок безопасности, куда она может сбежать и не испытывать оглушающего потрясения от произошедшего.       Мужчина заканчивает с принятием душа и начинает мыть ее, проходясь еще раз по ее телу рассеянными прикосновениями. Он шлепает ее по внутренней стороне бедра и касается мыльными пальцами ее влажного нутра. - Раздвинь ноги, это уже для тебя не в новинку... - он хмыкает, видя как она с остервенением дергает руками за своей спиной и вскидывает на него ненавидящий взгляд. - Я и сама могу там помыть. - И лишить меня такого удовольствия? У нас уговор, дорогуша.       Он проникает в нее пальцами, добиваясь того, чтобы она покорно стояла перед ним. Цубаки терпит, пока он наиграется, то и дело сглатывая липкую слюну - ее снова начинает тошнить. Впрочем, он уже взял, что хотел и пресытившись, он быстро смывает с нее пену, и вытаскивает из душа. - Теперь ты вернешься в подвал, на свое место, и будешь ждать меня. Тихо, как мышка. Я дам тебе плед и немного еды, но большего ты пока не заслужила.       Она сдерживается, чтобы не послать его. У нее до сих пор саднит лицо от его оплеух, и это быстро охлаждает ее пыл. Чтобы не стало еще хуже, нужно принять правила игры и засунуть гордость глубоко туда, куда не проникает солнце. Поэтому он спокойно доводит ее до подвала, потом приносит еду и плед, в который она кое-как укутывается, стараясь унять зябкую дрожь после душа. В подвале по-прежнему холодно и влажно после бушевавшего ночью дождя. Мужчина вышел и вновь запер ее.       Когда его шаги за дверью стихли, она ткнулась в свое плечо, вытирая выступившие на глазах слезы. Она думала, что выдержит это, будет сильной, негнущейся, как стальной прут, но рана, которую она казалось залечила, снова открылась и больно саднила у нее внутри. Впереди ее ждала лишь неопределенность, и долгое мучительное угасание, пока весь огонь внутри нее не потухнет. И самое отвратительное было то, что она понравилась этому ублюдку, и теперь она не знала, что было бы лучше - быстрая смерть от избиения или медленная, в сексуальном рабстве. Она сжалась на полу, пытаясь успокоиться и поспать, но сон не приходил, решив оставить ее кипеть на медленном огне самоуничтожения.

***

      Он проснулся уже после того, как отец уехал на работу. Температура спала и хотя бы мир не вращался вокруг него. Ломота в теле никуда не делась и общая слабость не ушла, но ему было значительно лучше. Эл сел в кровати, сладко зевнув и смаргивая остатки сна. Нужно было лишь немного подождать отца и они проведут целый день вместе. Жаль, что ему вчера стало так плохо, и отец провозился с ним полночи, нормально не поспав, поджимая ноги на его кровати. Но папа будет рядом, и это не могло его не радовать. Немного посидев на кровати, мальчик поставил ноги на пол и решил немного поесть. Вчера ему не хотелось вообще ничего, а сегодня проснулся зверский аппетит. Он прошлепал босыми ногами по коридору и аккуратно спустился по лестнице, боязливо поглядывая вниз и на всякий случай хватаясь пальцами за перила. Спустившись на первый этаж, он навестил туалет и направился на кухню готовить себе нехитрый завтрак из молока и хлопьев.       Возможно, чуть позже он сделает себе пару бутербродов с шоколадной пастой и съест их за прочтением новой книжки - недавно отец привез ему несколько про приключения, дальние страны и пиратов, смело бороздящих просторы морей в поисках утерянных сокровищ. Он мечтательно прикрыл глаза, наливая себе молока в миску, пока воображение рисовало ему загадочные острова, заросшие джунглями. Он мечтал, как уже взрослый, он поплывет на какой-нибудь подобный остров и тоже найдет там зловещее сокровище, на которое ему укажет рука мертвеца.       Когда он услышал характерный звук капающей жидкости на стол, то распахнул глаза и обнаружил, что вылил весь пакет молока в небольшую миску, и оно уже капало через край. Эл хлопнул глазами, пытаясь найти решение этой проблемы и не нашел ничего лучше, как отпить половину, а пролившееся молоко он старательно вытер тряпкой. Потом подставил стул к кухонному гарнитуру и залез в полку, стянув оттуда хлопья. Отец по привычке поставил ее на самый верх, когда делал ему вчера завтрак, но он не обижался на него. У отца последнее время и выходных-то не было, а уставая, он не всегда помнил о таких мелочах.       Засыпав нужное количество разноцветных хлопьев, он помешал их ложкой и сел за стол, болтая ногами на стуле. В доме как всегда царила тишина, и только издалека доносились звуки какой-то песни. Мимо их дома то и дело проезжали люди с включенным радио, вот и сейчас должно быть проезжают. Любопытства ради он глянул в окно, но на улице не было ни одной машины. Он чуть нахмурился в недоумении и вновь сполз со стула, уже открыв окно и впустив приятный ветерок в кухню. На улице никто не пел, по крайней мере там царила тишина, характерная для утра. Но ему же не показалось, верно? Он закрыл окно и снова прислушался.       Нет, звук этот в доме. Глянув в гостиную, он убедился, что телевизор выключен. Тогда откуда? Он в растерянности походил по дому, пока пение не стихло и воцарилась привычная ему тишина. Мальчик немного постоял в коридоре и когда уже решил, что ему все же показалось, то вновь услышал пение. Оно доносилось из-за закрытой двери, ведущей в подвал, и Эл замер, глядя на дверь как на заколдованный портал, материализовавшийся посреди стены.       Что в подвале может петь? Радио? Но кто его тогда включил? Отец не мог, когда он собирается на работу, то не отвлекается на походы по всему дому и уж тем более не включает ничего, кроме того, что ему действительно нужно. Тогда что?       Он осторожно сделал шаг к двери, прислушиваясь к звукам из подвала - у песни не было музыки. Только голос, что ее пел. Хриплый, не очень уверенный, но Эллиоту понравилось, как он звучит. В конце концов, это было что-то новое в его небольшом мире, ограниченном стенами их дома. И он сел рядом с дверью, прижавшись к ней ухом, чтобы лучше слышать слова. - As I look out of my bedroom window I see the chaos that's calling me. So the wind blows wherever it will go It's all too much for me...       Голос ненадолго замолкает и Эл вжимается щекой в дверь, слыша не абракадабру японских слов, а родной английский. Но, осознавая эти слова, он понимает, что они очень грустные и наполненные тоской. Он тревожно смотрит на дверь, заглядывая в замочную скважину, но ничего не видит, кроме узкой полоски света из небольшого окошка для проветривания. Потом голос неизвестного человека, девушки, снова продолжает и Эл как завороженный слушает ее. All of this emptiness I've been sharing It never comes when I want it to. I can be anything I've forgiven Me and you, me and you All this time that I've spent Just wanting to know Now that I've seen it All I want is to go... As I look out of my bedroom window Is it all real or just fantasy? I have lost touch with What makes me human. I have lost touch with reality. It's all too much for me. All too much for me...       Когда песня заканчивается и голос затихает, он слышит, как кто-то внизу плачет, и в смятении закусывает губу. В нем просыпается страх - это ведь не радио, и не что-то еще механическое... Голос принадлежит живому человеку и она сейчас в их подвале, неведомо как попавшая туда. Должен ли он позвонить отцу и сказать ему о странной находке? Тогда он будет беспокоиться. К тому же, сейчас он наверняка общается с начальством, а Эллиоту не хотелось мешать ему. Но с другой стороны, находиться совсем одному в доме с посторонним было тревожно и некомфортно.       Он сглотнул, осторожно дернув ручку двери, и убедился, что она надежно заперта. Ему довелось читать одну книжку, где моряки встречали сладкоголосых красивых сирен, которые песнями очаровывали их и утаскивали с собой на дно, чтобы украсть их жизненную силу. А вдруг одна такая поселилась у них в подвале, и зная, что он один, пытается заманить его к себе? Он отошел от двери на несколько шагов, неотрывно глядя на нее. Но откуда? Быть может, когда вчера лил дождь, ее принесло течением из ближайшей реки? Ведь реки связаны с морями и океанами. Это вполне могло произойти.       Но вместе со страхом, ему и было любопытно, хотя бы одним глазком взглянуть на нее. Он никогда не видел корабли вживую, не видел он и пиратов, которые плавали на этих кораблях. Разве что в мультиках, но там они были какие-то дурацкие, и совсем не производили на него впечатления бравых морских волков, какими они были в книгах. А уж сирену тем более никто из ныне живущих не видел! Те, кто их видел, уже никогда не вернутся домой...       Страх перед неизвестным существом боролся с необъятным любопытством, и в конце концов, они пришли к компромиссу - даже если она и околдовала его, он никак не попадет внутрь, ведь дверь надежно заперта. И чтобы она не делала, она не сможет причинить ему вред через стену. Поэтому он прокашлялся и припав к замочной скважине губами, тихо спросил: - Как тебя зовут и из каких ты морей?