Моя любимая причина страдать

      Джисон проснулся от яркого света, что слепил глаза, даже когда веки были сомкнуты. Все тело гудело от невыносимой боли, а в голове лишь всплывали мимолетные воспоминания о прошедшем дне. Сколько времени прошло с того момента? Он не знал, даже не догадывался. Его размышления прервал стук каблуков и открывающаяся следом дверь.       — О, вы уже проснулись? Мы думали, что вы пролежите в коме гораздо дольше. — Девушка звучала довольно дружелюбно и смотрела на Джисона изучающим взглядом. Погодите, чего? Кома?       — Э-э, в смысле «пролежите в коме»? Я, что, все это время спал? И сколько времени вообще прошло? — Голос Джисона резко изменился, вдруг задрожал и заметно повысился.       — Успокойтесь, пожалуйста. Хан Джисон, да? — Парень утвердительно махнул головой. — С момента вашего прибытия прошло три дня, на тот момент вы были уже без сознания. — Медсестра говорила это настолько спокойно, что даже Хан немного успокоился. — И еще… — девушка в миг стала серьезнее и обеспокоеннее, — мы заметили на вашем теле очень много порезов. Вы сами их наносили? — Снова кивок головой. — Хорошо, Джисон, будем разбираться по порядку. Сейчас гораздо важнее выяснить причину и место зарождения ханахаки. — Она измученно выдохнула, стараясь сделать так, чтобы Хан этого не услышал, но вышло у нее плохо.       — Хана..хаки? — Парень не мог поверить в услышанное. Он еще мог списать свою кому на избиение Минхо и Чанбина, но ханахаки… И тут он вспомнил тот самый лепесток красной розы, что вылетел из легких вместе с каплями крови. — Вот как. Извините, ничем не могу помочь. — Настроения говорить с кем-то у Джисона не было, что медсестра поняла практически сразу же.       — Тогда я зайду к вам немного позже, а сейчас — отдыхайте. — С этими словами она покинула Хана, оставив его наедине со своими мыслями, чего очень не хотелось парню.       В голове крутилась одна-единственная картинка, четко отпечатавшаяся в памяти Джисона. Кровавый красный лепесток, причем такой маленький, что будь его сознание чуть мутнее, он бы его даже не заметил. Его тут же охватила паника, так долго копившаяся внутри него. Как? Почему? Ответом стало мимолетное воспоминание, практически неуловимое в таком потоке мыслей: русые волосы, карие глаза и по-дьявольски довольная, пугающая ухмылка — Ли Минхо. Хан тут же истерически начал расчесывать все свои порезы, которые успели немного зажить, дабы хоть как-то заглушить ту внутреннюю, душевную боль. Он начал тихо повторять одно и то же слово, не веря в происходящее. Нет. Это не могло случится из-за того ужасного парня, от которого шугалась вся школа. Нет. Не могло случится из-за его карих глаз и невероятно привлекательных мышц. Нет. Это не могло случиться… из-за Минхо.

***

      Джисон уже не знал, сколько времени прошло с его последней истерики, посвященной той самодовольной ухмылке. Его тело ломило от боли вновь кровоточащих порезов, а голова раскалывалась, никак не желая забыть те горящие красным глаза. Ему каждый день ставили капельницы и брали самые разные анализы: начиная с привычной пробы крови и заканчивая извлеканием лепестков алых бутонов из организма измученного парня, но не помогало ничего. Он все так же кашлял кровью вперемешку с такими же красными лепестками, никак не приходя в порядок.       — Доброе утро, Джисон! Как себя чувствуешь? — Медсестра вошла в палату, как обычно, без стука, что дико бесило парня.       — Как обычно — ущербно. И утро доброе, скорее всего, только у вас в этом проклятом месте. — Хан кинул на нее раздраженный взгляд и уткнулся глазами куда-то в стену.       — Джисон, я все понимаю, но ведь можно быть хоть чуточку приветливее хотя бы к своей медсестре, потому что…       — Потому что что? Потому, что я буквально заменяю гребаным цветам почву с удобрениями? Или может потому, что служу для вас подопытной крысой, сам того не подозревая? — Хан уже срывался на крик, не давая вставить и слова собеседнице. — Вы же сами понимаете, что ничего не помогает, так почему все еще держите меня здесь?! В качестве домашнего питомца или, может, личного шута, над которым все смеются, на самом деле даже не пытаясь вылечить?! Вы же все знаете, что ханахаки можно излечить, только услышав искреннее признание в любви от возлюбленного или признавшись самому, так почему бы вам, блять, просто не выпустить меня, облегчив тем самым жизнь и мне, и вашей проклятой больничке?! — Глаза налились красным, голос уже срывался, а из горла летели капли крови. Это зрелище достаточно напугало девушку, чтобы та сначала просила перевезти его в психиатрическую больницу, а после, когда ей отказали, добилась выписки Хана.       Когда парень вышел на улицу, телефон показывал два часа дня. «А тут холоднее, чем было» — мысль заставила Хана открыть погоду и посмотреть температуру. «10 градусов… стоп, что? Неужели сегодня 13 ноября? Я что, провалялся там месяц?» После еще тысячи предложений, в которых Джисон проклинал больницу, он вспомнил, почему именно туда попал. А ведь если бы не те изящные сильные руки, то его, скорее всего, тут бы и не было. Он нащупал в кармане пачку сигарет, удивившись, что ее не забрали вместе с зажигалкой, и, попросив у кого-то из прохожих поджечь сверток, стал думать, куда ему теперь идти. Открыв карту, он удивился, когда обнаружил, что находится в другом конце города. «И надо же было им меня сюда тащить…» — первое, что пронеслось в голове у парня перед тем, как он увидел на экране мобильника входящий вызов.       — Сынок, ты как? Тебя, вроде, в больницу увозили. Когда на учебу? — Джисон закатил глаза.       — Если ты сейчас не кинешь мне тысячу, то никогда.       — Это что за угрозы?! А работаешь ты зачем? — Женщина явно рассердилась от внезапной прихоти парня.       — Я не пойду через весь город пешком, уж прости.       — В смысле «через весь город»?! Ты где шляешься вообще?!       — Из больницы только вышел, прости, хирургия у нас только одна.       — Что ты несешь вообще?! Какая хирургия?! Да ты… — Хан игнорировал крики матери и сделал снимок больницы, тут же прислав ей.       — Мам, прости, что перебиваю, но не могла бы ты посмотреть, что я тебе прислал? — он подождал несколько секунд. — А теперь, я жду деньги, иначе домой я не доберусь. Всего хорошего. — И сбросил трубку. Он не горел желанием спорить и дальше, так что, выбросив окурок куда-то в сторону мусорки, он проверил уведомления. «Ого, полтора косаря, куплю заодно сиги и пиво» — именно с такими мыслями парень направился в сторону автобусной остановки, попутно смотря, на какой транспорт можно сесть, чтобы потом не слишком долго идти.

***

      Снова. Снова это отвратное чувство в груди вперемешку с надоевшими лепестками, снова нежелание что-то делать, снова куча скуренных сигарет и еще больше новых порезов. Сейчас на парне не было и живого места: все тело покрывали глубокие порезы и ожоги от бычков, на лице красовались яркие синяки от недосыпа, хотя спал он достаточно. Достаточно, даже слишком. Практически целые сутки, 24 часа, каждый день, Хан отдавал сну, только вот до сих пор не начал высыпаться. Оставшиеся несколько часов в сутки он лишь скуривал по несколько сигарет и наносил новые увечья, хоть и могло показаться, что места для новых просто не было. Голова постоянно раскалывалась, желудок и живот сводило от голода, во рту уже который день была сухость, а кожа не видела света, даже искусственного, уже почти месяц. Почти месяц с тех пор, как он вышел из больницы, прошел для него как несколько длинных часов, в которые он не сделал ровным счетом ничего. Он не знал, какое сегодня число, какой месяц, даже за временем он не следил. Ему было все равно. Исчезнуть. Вот чего он хотел несколько месяцев подряд и хотел до сих пор. Взгляд автоматически упал на рядом лежащее лезвие, что покалечило его уже слишком много раз. Он с ощутимой слабостью и тянущей болью потянулся за железкой, которой планировал порезаться последний раз. Последний раз в жизни. В мгновение на предплечьях парня, где-то в районе вен, один за другим начали вырисовываться кровавые полосы. Одна за другой, они начали выпускать алые капли, что скатывались по рукам, оставляя разные узоры, на которые Джисон иногда кидал секундные взгляды. Боль не ощущалась, хотя лезвие уже проникало гораздо глубже, чем обычно — душевная была в разы сильнее, чтобы заглушить физическую. Вслед за новыми ранами открывались старые, добавляя краски сероватой коже парня, но не боли. Он не знал, не хотел знать, сколько порезов нанес перед тем, как вновь свалиться на кровать в бессилии: вечная сонливость и потеря крови одержали верх, и последним, что он увидел перед тем, как закрыть вдруг потяжелевшие веки, оказались окровавленные руки и такой же кровавый лепесток.       Проснулся он от резкой боли где-то в грудной клетке. Боль была колющей, резкой и жутко неприятной. Во рту был противный вкус желудочного сока и крови вперемешку с лепестками цветов, а нос уже не чувствовал ничего, кроме нежного, но так надоевшего аромата роз. Хан с трудом сел на кровати, оглядывая себя и пространство вокруг: повсюду были бордовые пятна, свидетельствовавшие о том, что кровь уже давно высохла, лезвие затерялось среди одеяла, а тело практически полностью окрасилось в красный. Парень попытался пошевелить рукой, но резко почувствовал, как порезы начинают ужасно болеть. Боль распространялась по телу, будто касалась каждой клетки организма и задерживалась там на несколько секунд, после чего испарялась и появлялась вновь с каждым движением. Джисон попытался подняться, но обессиленное тело его не слушалось. После нескольких попыток, у него все же получилось оторваться от кровати, и он медленно, опираясь о стену, поплелся в ванную. Здравый смысл все же одержал верх, поэтому сейчас он скидывал грязную одежду и набирал ванну. Через 10 минут он уже лежал в воде и наслаждался теплом. Все лишние мысли будто испарились, и он остался один на один с самой главной, самой страшной мыслью: «а если я прямо сейчас умру?» он тут же стал гораздо серьезнее и осторожнее, пытаясь переключиться на что-то другое, но навязчивая мысль все никак не покидала голову. Возвращаясь к ней снова и снова, он чувствовал, как теряет силы. Она будто высасывала энергию, распространяясь еще больше. Через силу Джисон закончил гигиенические процедуры, вышел из ванной, прислушиваясь к ощущениям, и побрел на кухню. Только выпив стакан воды, он понял, как сильно его мучали жажда и голод. Он не мог остановиться и выпил примерно 10 стаканов воды, только после чего почувствовал себя лучше. Парень перевел взгляд на холодильник и замер в раздумьях: он знал, что если съест что-то, то вряд ли быстро остановится, но желудок уже сводило от голода. Он быстро начал вспоминать, что он покупал за последние месяцы: ответ «ничего» в его голове прозвучал как-то ободрительно, но стало немного обидно. Он поплелся обратно в комнату и, увидев свою кровать уже немного отойдя от того состояния, понял, что пора как минимум снять постельное белье. Как только он принялся снимать простынь, голова резко закружилась, в глазах потемнело, а температура тела явно поднялась. Обморок. Тело Хана было еще слишком слабо, чтобы так много двигаться. Возможно, из-за продолжающегося голода, возможно — из-за потери крови. Он просто свалился на кровать без чувств, и последней мыслью Джисона стало уже привычное, но отчаянное: «Исчезнуть. Как же я хочу исчезнуть.»