Нет никакой морали

      - Вставай.       Голос Сынмина в этом глухом полумраке туалета одного из дорогих ночных клубов кажется иррационально спокойным. За дверью слышатся хриплые интонации солиста из динамиков, исполняющего что-то вызывающе-агрессивное, перемежающиеся звуками гитары, но здесь, среди серо-голубого кафеля и неоновых ламп все происходящее снаружи представляется почти нереальным. Вот только темноволосый парень, чуть старше самого Кима, согнувшийся над унитазом в жалких попытках не выблевать внутренности, служит отличным таким якорем для возвращения к бренности окружающего бытия.       - Пошел ты… - Бедолаге хватает сил порыкивать в ответ на вполне добродушный тон младшего. Несмотря на то, что лицо явно перебравшего хёна скрыто тенью туалетной кабинки с приоткрытой дверью и растрепанными, длинными волосами, Сынмин знает, кто он. Это знание вызывает внутри странную двойственность, пока еще не ясную даже обычно въедливому рациональному Киму.       - Хван Хенджин, на твоем месте я бы заткнулся и принял помощь. А также поблагодарил высшие силы, что бросать пьяного в хлам пусть даже мудака, изрядно попортившего нервы всем друзьям, не в моих правилах.       Сынмин не лукавил. Его персональной особенностью, то ли плюсом, то ли недостатком характера на протяжении всей жизни являлась способность располагать людей, даже малознакомых, к неожиданной для них самих откровенности. Причем обычно Ким не прилагал для этого и капли усилий и в целом даже не интересовался тем, что ему с видом полного, безграничного доверия рассказывали. Он просто делал сосредоточенное, серьезное – то есть свое обычное – лицо, кивал в некоторых местах и рассеянно размышлял о своем. Впрочем, часть многочисленной информации так или иначе оседала на подкорке, цеплялась там, всплывая в нужные моменты. Так и получилось, что после всех печальных, глупых и счастливых событий, произошедших за последние месяцы с его знакомыми, образ Хван Хенджина так или иначе сложился в его голове.       И нельзя сказать, чтобы этот образ был таким уж положительным.       Впрочем, до того момента, как этот Хван, по словам друзей редкостная мразь, тот еще гомофоб, «звезда» университета и любимец публики не трогал лично его, Кима, сам Сынмин с ним связываться не собирался. Так все и складывалось согласно его плану, только вот ровно до этого вечера. Феликс, притащивший его и Чанбина на дружеские посиделки, как он выразился, в клуб, довольно быстро набрался и старший, под одобрительный кивок все еще трезвого Кима, вызвался отвезти неугомонного Ли домой. Когда Сынмин провожал их взглядом, потягивая свой коктейль с легким привкусом водки и ананасового сока, Феликс, кажется, почти висел на что-то бурчащем Со и все порывался чмокнуть того в щеку.       А потом Ким заметил Хвана. Неудивительно, что обычно привлекающий взгляды куда бы ни шел до приторности идеальный красавчик сейчас оказался не на первых ролях в этом шумном скоплении пьяных студентов и молодых людей постарше. Несмотря на все такую же идеальную внешность, Хенджин не выглядел как уверенный в себе, всем довольный и абсолютно счастливый человек. Скорее он напоминал того, кто отчаянно пытается потопить в стакане виски собственные темные мысли, абсолютно разбитого и неспособного на рациональные, обдуманные поступки. А может быть, так казалось только любившему иногда все усложнять Сынмину, потому что за те неполные сорок минут, что он следил за сидящим у барной стойки Хваном, лениво потягивая собственный напиток, к тому подкатило человек пять, причем одним из них оказался крепкого вида паренек, кажется, из их университетской футбольной сборной, а еще одним – взрослый солидный мужчина, годившийся Хенджину разве что в отцы, но уж точно не в любовники.       Последний вызвал у Сынмина странное подозрение, только подтвердившееся, когда рука незнакомца задержалась над очередным стаканом Хвана чуть дольше положенного ровно в тот момент, когда сам Хенджин что-то сосредоточенно листал в своем мобильном. Ким нахмурился. Для одних быть мудаком – это почти что призвание, буквально жизненный план, но даже мудаки не заслуживают подобного, тем более что в лице уже пьяного вдрызг парня, обращенного к мужчине, нет и намека на согласие.       Незнакомец что-то шепчет Хвану, уже готовому буквально провалиться в бессознательное равнодушие, одной рукой гладит его колено, проводя пальцами до самого члена и видимо, ненадолго сжимая его – Сынмин не видит со своего места, но догадывается, судя по выражению отвращения на лице Хенджина – и, наконец, движется к выходу. Поймать такси или подогнать свою машину – Кима сейчас не интересует цель мужчины, он дожидается, пока тот отходит от двери на пару шагов и выходит следом. Юноша достаточно трезв, чтобы спокойно, даже не срываясь на оскорбления, пообещать старшему вызвать сюда полицию в ту же самую минуту, как тот надумает вернуться за своей очередной жертвой, а также отдать на экспертизу стакан с остатками явно высыпанного туда порошка. Мужчина пытается делать вид, что не понимает, о чем говорит, по его словам, «обнаглевший щенок», кричит, брызгая слюной, что та симпатичная шлюшка сам не сводил с него глаз весь вечер, но в итоге сдается, буквально залетая в первое попавшееся такси.       Сынмин поджимает губы, не обрадованный победой. Образ Хвана как мудака, так и всеобщего самоуверенного любимца идет трещинами с каждой секундой и сейчас Ким испытывает легкий интерес к тому, каким же на самом деле может оказаться старший.       Поэтому после короткого звонка друзьям с целью удостовериться, что все в порядке и Ликси не валяется брошенным посреди ночной улицы – трубку берет, что не удивительно, Со, и почему-то громко и возмущенно орет, что Ким буквально не дает ему нормально отлить - юноша возвращается обратно. Вот только у бара Хвана не оказывается, но приветливый, хоть и усталый бармен подсказывает, что «красавчик» вроде бы отправился в сторону туалетов.       И вот теперь Сынмин, сложив руки на груди, сверху вниз наблюдает за корчащимся в уже бессмысленных рвотных позывах старшим, чьи колени безжалостно обтирают не слишком чистый пол клубного туалета, а сам он едва не обнимается с унитазом. Хван все меньше и меньше напоминает не только всеобщего любимца, но и человека, имеющего хоть какой-то инстинкт самосохранения.       - Тот мужчина что-то подсыпал в твою выпивку. – Сынмин подходит к кабинке и даже не морщится от резкого, неприятного запаха. Протягивает загнанно дышащему старшему открытую только что бутылку негазированной прохладной воды и легко кивает, когда тот жадно прикладывается к горлышку. С размазанным макияжем, потекшей тушью и слипшимися от пота волосами тот кажется беззащитным.       - Я знаю.       Простой ответ на миг сбивает самообладание Кима, и он изумленно вскидывает брови. Признаться, он ожидает любой реакции на свои слова, но это?..       - Зато та выпивка была за его счет.       Проходит, наверное, несколько секунд и Хвана накрывает новый спазм. Его желудок пуст и обратно выходит только что выпитая вода, но это хорошо. Небольших познаний Сынмина в области медицины хватает, чтобы знать, что в этом случае вероятность отравления той дрянью становится пусть незначительно, но меньше.       - Ты, блять, вообще кто такой? – Хрипит Хенджин после того, как обессиленно откидывается на стену кабинки и прикрывает глаза. Его бледные щеки исчерчены дорожками слез с разводами туши и Ким, все также стоящий рядом, давит иррациональное желание потрепать старшего по волосам, будто проебавшегося, но все еще дорогого сердцу пса.       - Ким Сынмин. Друг Бан Чана, нынешнему драгоценному парню которого ты однажды чуть не сломал жизнь. Земля и впрямь тесная, да, Хван?       Хенджин вдруг разражается хриплым, лающим смехом и в нем столько режущей слух отчаянности, что у Сынмина мурашки бегут по рукам. Сам он, обладающий спокойным, взвешенным характером и способностью не перекладывать собственное дерьмо на окружающих, внезапно видит, сколько же на самом деле личин цепляет на себя Хван каждый день. Пока не ясно, какие из них ложные, какие истинные, а какие срослись с личностью старшего настолько, что не отличить от настоящих, но все это в определенном смысле… будоражит.       Старший не просит помощи, но и не сопротивляется, когда Сынмин без особого труда поднимает его, удерживая за талию и долго, тщательно умывает над раковиной, забрызгивая пол вокруг и зеркало водой. Не противится Хван и тогда, когда, разумно выспросив адрес, Ким усаживает его в такси, сам устраиваясь на заднем сиденье рядом. Водитель что-то пренебрежительно фыркает, когда окончательно растративший силы Хенджин проваливается в полусон-полузабытье, сползая вниз бесформенной кучей, но взгляда Сынмина хватает, чтобы мужчина стих. Лишь недовольно цедит сквозь зубы, что заблеванные сидения придется оплачивать отдельно. Ким достает из бумажника на пару банкнот больше, чем требуется и устраивает голову и так почти лежащего на нем старшего у себя на коленях.       Теплый тихий вечер пятницы влечет на ночные улицы толпы молодых людей и они, кто шумными группами, кто по одиночке, бродят по тротуарам в размытом свете фонарей и проблесках фар проезжающих мимо автомобилей. По мере приближения к указанному адресу, впрочем, людей становится все меньше и отстраненно следящий за мелькающим снаружи пейзажем Сынмин с легким удивлением обнаруживает, что квартал, в котором не спеша скользит такси, не из простых. На самом деле, это один из лучших кварталов города, и аккуратные, выстроенные по последним дизайнерским изыскам особняки стройными рядами тянутся вдоль широкой дороги. Автомобиль тормозит перед одним из таких домов, и, выволакивая невнятно бормочущего старшего наружу, Сынмин внутренне просит высшие силы избавить его от прелестей общения с возможной родней Хвана.       Опасения оказываются небеспочвенными, но не оправдавшимися, когда дверь явно спящего особняка открывает заспанная женщина средних лет. С изумлением она глядит вначале на слабо улыбающегося Сынмина, после переводит взгляд на буквально висящего на его руках Хенджина и поджимает губы. Удивленной женщина не выглядит, скорее усталой и разочарованной, из чего Ким делает вывод – подобное происходит достаточно часто, чтобы вид пьяного вдрызг старшего успел сделаться обыденной картиной.       - Сможете донести его до гостиной? – Холодным, но неукоснительно вежливым тоном интересуется у Сынмина она и тот кивает, хотя сейчас начинает понимать, что еще немного такого рода передвижений и завтра, вернее уже сегодня, он будет отлеживаться с ноющей от тяжести Хвана спиной. – Сюда.       И Сынмин справляется, вот только когда, опустив Хенджина на широкий кожаный диван молочного цвета пытается отстраниться, тот буквально вцепляется в него в неожиданно уверенной, твердой хватке, будто не он только что амебой растекался по такси. Хван тянет Кима на себя, не открывая глаз, и кажется, так и продолжает самым бессовестным образом спать, даже не осознавая своих действий, и парню не остается ничего, кроме как опуститься ниже, с беспомощностью вскидывая взгляд на стоящую в дверях женщину.       - Оставайтесь. Мистера Хвана не будет еще неделю, а мне спокойнее знать, что друзьям Джинни не приходится добираться домой так поздно.       Сейчас на языке вертится многое. И то, что Сынмину, в общем-то, плевать на то, дома мистер Хван или нет, и то, что спать – пусть даже спать в самом прямом значении - с Хенджином как-то не входило в его планы, и то, что называть такого отъявленного мудака «Джинни» почти кощунственно, вот только юноша молчит. Вздыхает негромко, пытаясь в очередной раз расцепить сжатые, кажется, намертво пальцы Хвана со своей просторной светлой рубашки, но после полминуты бесплодных попыток сдается. Согласно кивает в ответ на вопросительный взгляд женщины и, наконец, опускается на диван, раздраженно отталкивая старшего к стенке. Тот, перевернувшись на бок и все также цепляясь одной рукой за Сынмина, сжимается весь, сворачивается клубком и утыкаясь лбом в чужое плечо, размеренно, глубоко сопит, окончательно засыпая.       - Бляяять, - немного потерянно шепотом тянет Ким, затуманенным усталостью разумом пытаясь придумать, как именно будет объяснять Бан Чану, почему в какой-то момент времени ему показалось, что помогать Хван Хенджину – не такая уж и плохая идея. Мысли, впрочем, отказываются складываться в цельные предложения и Сынмин засыпая, раздумывает, что совет поразмыслить обо всем завтра и впрямь достаточно разумен.