Нет никакой морали

      Сынмин не понимает, где он, что происходит, и почему недалеко от вытянутой руки раздается непонятная, пронзительная трель, молоточками боли отзывающаяся в голове. Парень глядит в потолок, точнее, он предполагает, что тот должен быть там, ибо плотно зашторенные окна не пропускают и капли блеклого света уличных фонарей. Тело ноет, словно он не спал каких-то пару часов, а как минимум столкнулся с тяжелогрузом. Наконец, когда звонок дважды обрывается и начинается снова, Сынмин тянет к себе мобильный и несколько растерянно глядит на незнакомый номер. Номер, который безуспешно пытается связаться с ним последние десять минут почти в три часа ночи.       То ли любопытство, то ли предчувствие дурного – а то и другое у парня проглядывали отлично – берут верх и когда звонок начинается уже в четвертый раз, Ким принимает вызов.       - Ким Сынмин? – вежливый, но откровенно встревоженный голос звучит первым, и юноше он кажется слабо знакомым, хотя, покопавшись в памяти, он не может вспомнить его обладательницы. Женщина представляется достаточно взрослой, а Сынмин не может перечислить и пары своих знакомых средних лет. Однако все же утвердительно ворчит, все еще не проснувшись окончательно. – Простите за поздний звонок… хм, звонки. Я миссис Лим. Вы единственный, кому я могу позвонить сейчас. Кому… есть дело до Джинни.       - Хенджин? – Сынмин тут же вскакивает, садясь на постели, едва только слышит имя Хвана. Да и голос женщины в памяти соединяется с образом мягкой, доброжелательной работницы из семейного дома. – С Хенджином что-то случилось?       - С Хенджином случился отец. – женщина выдыхает, судя по сдавленным звукам в трубке пытается справиться с эмоциями и подавить готовый вырваться всхлип. Когда она снова говорит, ее голос звучит хрипловато и бесконечно устало. – Они поругались, на этот раз действительно серьезно. И Джинни ушел. Я боюсь, что он натворит глупостей.       - Я понял. – Сынмин уже придерживает мобильный плечом, сам же поднимаясь из постели и в темноте нашаривая оставленную еще с вечера одежду. Прощается, обещая женщине позвонить завтра и сообщить о результатах, и кое-как втискивается в джинсы. Набрасывает на футболку тяжелую куртку и выходит из квартиры в ночь, откровенно не представляя, с чего начинать поиски и что в таком состоянии сейчас может натворить Хван, и без того не отличающийся особым благоразумием.       Вероятность найти Хенджина в том же самом баре, что и в первый раз равняется почти нулю, но усталый, сонный мозг Сынмина не находит ничего лучше, кроме как отправиться прямо туда. И, что удивительно, не прогадывает. Сгорбленная, то и дело как-то нервно дергающаяся при каждом неловком движении фигура сидит за барной стойкой, изредка пригубливает из почти пустого стакана и о чем-то разговаривает с масляно поглядывающим мужчиной, руки которого уже удобно устроились на бедре Хвана. Ким, не отрывая взгляда от неприятной картины, уверенно движется вперед, почти расталкивая пьяную толпу и пару раз едва не ввязываясь в перепалки. Он злится, внутри кипит непонятная, пожирающая его самого ярость и Сынмин откровенно боится, что не выдержит и влезет-таки в драку с этим мудаком, который в данный момент лапает его Джинни и сально ухмыляется.       - Хенджин, идем домой. - Негромко говорит Ким, мягко вынимая из пальцев Хвана стакан. Парень глядит на него снизу-вверх и по размытому, затуманенному взгляду, который не может сфокусироваться, Сынмин подозревает, что и в этом напитке есть что-то помимо алкоголя. Злость буквально застилает глаза, когда мужчина рядом ухмыляется и самодовольно шепчет Киму, что на этот вечер "эту крошку" трахает он. Юноша оттесняет отчего-то хрипло смеющегося Хвана за спину и размахиваясь, бьет прямо в челюсть враз сбросившего спесь уебка. Это первый в жизни Сынмина удар, но ярость и ревность настолько плотным черным облаком клубятся в голове, что тот вкладывает всю свою силу. Кажется, слышится хруст, мужчина скулит и хватается за разбитый нос, из которого на светло кремовую рубашку брызжет кровь, а Сынмин берет старшего за руку и тянет к выходу, пока еще не опомнившаяся охрана не устроила разбирательства.       - Домой? - внезапно подает голос молчавший до этого Хенджин, когда они оказываются в каком то темном переулке в квартале от злополучного бара. - Домой?! У меня, блять, больше нет дома. И денег нет. И отца-мудака тоже нет.       Сынмин хмурится. На улице прохладно, юноша стягивает с себя куртку и пытается набросить на чужие плечи, но слышит болезненное шипение, едва дотрагиваясь до спины старшего. Несмотря на слабые пьяные попытки сопротивляться, чуть оттягивает ворот и с леденящим ужасом глядит на разливающиеся по телу чернильными пятнами гематомы. Их много, чертовски много, они покрывают грудь, спину и бока Хенджина. Но только там, где последствия ударов не смогут увидеть другие. Сынмин готов похлопать предусмотрительности старшего Хвана, а потом разбить его голову о ближайшую твердую поверхность.       Внезапная истерика Джинни проходит так же быстро, как и начинается. Он сползает по стене вниз, садясь на корточки и зарывается пальцами в волосы.       - В этом гребанном зале была камера, Сынмин. Отец все узнал. Он... он отказался от меня. Сказал, что я больной, что ему следовало избавиться от меня еще в детстве, когда признаки этого только стали проявляться. Блять, он даже проклял меня, представляешь? Просто за то, что я родился... таким. Ненормальным. Уродом.       - Джинни. - Мягко зовет Ким. Вся злость испаряется, отступает прочь, при виде такого старшего. Такого Хенджина хочется беречь, защищать, любить. Буквально погрузить в комфорт. И Сынмин собирается заняться этим в самое ближайшее время. - Когда я говорил про дом, я не имел ввиду твою квартиру. Я имел ввиду наш дом. Хочешь переехать ко мне?       Сынмин уравновешенный, вдумчивый, умный. Всегда привыкший рассматривать каждый вариант несколько раз, анализировать его и сомневаться. Сынмин рациональный, не склонный к опрометчивым решениям. И этот самый Сынмин сейчас буквально зовет к себе жить человека, которого знает несколько месяцев и который обладает не самой лучшей славой, или проще говоря, давно и плотно проебался по всем направлениям.       - Сынмин? - Хенджин так и сидит на корточках, свесив руки между колен и побитым щенком глядит на младшего снизу-вверх. Его голос едва слышный, сам он, кажется, готов в этот же миг отключиться от выпитого алкоголя и пережитого напряжения. Даже куртка Кима на его плечах кажется до безумия огромной.       - М?       - Я люблю тебя.       Кажется, сказанное становится последней каплей в череде переживаний этого дня, потому что, едва договорив, Хенджин начинает заваливаться в сторону. Сынмин с глухой руганью тянет его на себя, на границе разума отмечая, что ему, далекому от спорта, в последние недели выпадает слишком много активности, и пытается удержать бессознательное тело одной рукой, другой набирая такси.       Уже позже, в квартире, повалившись на кровать даже не сняв уличной одежды, парень с какой-то странной, щемящей тоской глядит на свернувшегося рядом Хенджина. Его привычка спать компактно, подобрав обычно длинные конечности, кажется Сынмину до ужаса милой, как и сам Хван. Вряд ли кто-то еще, помимо Кима, видел обычно холодного, высокомерного принца настолько открытым и честным, перед самим собой в первую очередь. И это одновременно пробуждает в Сынмине целый калейдоскоп чувств и эмоций, таких непривычных, но... приятных?       Прежде чем окончательно заснуть, Ким отправляет короткое сообщение на номер миссис Лим, говоря о том, что все в порядке, и, привлекая старшего к себе, облегченно выдыхает. В этот самый миг все кажется удивительно правильным. Настолько, что Ким не может скрыть мягкой улыбки, которую в темноте все равно никто не увидит.              Когда проспавшийся, пришедший в себя Хенджин на следующее утро обнаруживает себя в чужой постели - постели Ким Сынмина - первое его паническое желание это бежать, не оборачиваясь. Но этому порыву препятствуют два момента - крепкая хватка мирно сопящего рядом парня и осознание всех тех слов, что наговорил вчера под влиянием момента. Ну и ноющее после отцовских побоев тело, но эта боль скорее заземляет, отрезвляет, являясь частью давно привычного мира.       Блять, Хенджин вчера буквально признался в любви. Он признался в любви не кому-нибудь, а лежащему с ним сейчас в одной постели Сынмину. Признался в любви парню! Новая волна ужаса захлестывает с головой, но Хван тут же берет себя в руки и коротко всхлипывая от отчаяния и страха, вспоминает и еще кое-что. Отец отказался от него, навсегда вычеркнул из жизни, а это значит, что все его устои, законы и правила, которые старший в прямом смысле вбивал в Хенджина, могут отправляться ко всем чертям. И пусть сейчас ни одна из банковских карточек не активна, оплата его квартиры аннулирована, а вход на родной порог закрыт, парень еще никогда не ощущал себя настолько свободным.       Кажется, этот день и в самом деле может стать отправной точкой в новой жизни Хенджина. И может быть, эта жизнь даже не будет проходить в гнетущем мрачном одиночестве.       - Ты чего вскочил? Еще рано ведь. - Сынмин, не открывая глаз, притягивает Хвана ближе к себе и оттого, насколько естественным выходит этот жест, а сам младший выглядит милым и сонным, где-то в груди у Хенджина перемыкает, рушится и вновь собирается по осколкам.       - Мне нужно в душ. - почему-то говорит парень. Похоже, ему до сих пор кажется, что любой громкий звук разрушит иллюзию этого почти райского утра, что стоит Сынмину прийти в себя, как он тут же пожалеет о вчерашнем предложении. Он не признается в этом даже себе, но ощущения чужих рук вчерашнего старого мудака хочется соскрести вместе с кожей. - К тому же, сейчас уже полдень.       - Хорошо, иди. - Сынмин зевает, в очаровательном жесте взъерошивая и без того растрепанные волосы и внезапно окликает уже успевшего сползти на пол Хенджина. Дожидается, пока тот оборачивается и мягко улыбается. - Я тоже тебя люблю.       С этого дня в жизни обоих парней все меняется кардинально, буквально с ног на голову встает, но это перемены к лучшему, по крайней мере, так считают они оба.       Хенджин возвращается в университет не сразу, лишь спустя неделю, когда сходят синяки и все тело перестает ломить от жуткой, ноющей боли. В эти дни они с Сынмином почти не выходят из дома, фактически все время проводят за просмотром дурацких романтических комедий, которые так любит Хван, целуются тягуче, нежно, до покалывания в раскрасневшихся губах и кончиках пальцев и прерываются только для того, чтобы приготовить чай или заказать еду. Хенджин млеет, когда младший самыми подушечками поглаживает внутреннюю сторону его молочно-белого бедра, выглядывающую из-под домашних шорт. От этого буквально сжимается все внутри, а в животе разливается жидкий огонь, настолько остры и непривычны проявления такой нежности. Или, когда Ким приносит ему в постель чашку кофе и свежую булочку из пекарни дальше по улице, сидит рядом, пока старший, еще не проснувшийся даже до конца, медленно вдумчиво жует и даже не говорит ни слова, когда редкие крошки оказываются на одеяле. Поцелуй после этого отдает кофе, корицей и невыразимой любовью, охватывающей обоих с головой.       В такие моменты Хенджин не чувствует, что это неправильно. Он в руках Сынмина ощущается как самое верное, что только может быть, но стоит младшему уйти на занятия, или воспоминаниям об отце сделаться чуть более яркими - накатывает невыразимое отвращение к самому себе, подкрепляемое годами вбиваемым страхом и предрассудками. Эта двойственность разрывает Хенджина пополам, но он понимает, что для того, чтобы все пришло в норму, понадобится время. Много времени, на самом деле.       В университете все тоже меняется. Хвана больше не окружают его вечные "друзья", преподаватели, лишенные приятных бонусов со стороны богатого папочки своего студента, больше не хотят закрывать глаза даже на мелкие просчеты. Хенджину тяжело, на самом деле тяжело, он чувствует себя изгоем после всего того внимания, что получал раньше, но встречая на коротких перерывах Сынмина, получая его мягкую, успокаивающую улыбку, которая как бы говорит "все хорошо, я здесь, я рядом", Хван невольно успокаивается. Младший, обычно не особо разговорчивый, заваливает его сообщениями обо всем - о преподе, который заснул прямо на лекции, о том, что его толстовка пропахла духами самого Хенджина, о девушке, которая сегодня предложила Киму встречаться, но узнав, что Сынмин уже занят, не моргнув глазом сообщила, что не прочь попробовать втроем. Все эти мелкие, смешные, грустные или незначительные события заставляют Хвана глупо улыбаться и собственная, резкая изоляция от привычного мира воспринимается почти как благословение.       Но, хотя они оба не говорят об этом, парни понимают, что основные трудности еще даже не начались. Хенджин не дурак и знает, что Сынмин ради него не станет отказываться от друзей. В последние дни младший и так отдалился от прежней компании, проводил все свое время с Хваном и если и говорил по телефону с Феликсом или Чаном, то сворачивал разговор после пары незначительных фраз. Хенджин же не просто не хотел ввязываться в новый конфликт - пусть и вызванный его собственной глупостью - он откровенно боялся. Что Сынмин одумается, поймет, что иметь дело с таким уебком, как он - последнее, что ему нужно. Выберет друзей, а не Хвана, изрядно испортившего им всем жизнь.       И момент проверить эту печальную мысль у Хенджина выдается быстрее, чем он предполагает.       Мысль устроиться работать давно вертелась в голове лишенного всех отцовских средств Хвана, и наилучшим вариантом показалась вакансия баристы в кафе неподалеку. Близко, занятие не сложное и руководство вполне лояльно к студентам. Идти одному Хенджину, всегда такому уверенному, но сейчас напоминавшему даже в бытовых делах потерянного ребенка кажется не лучшей идеей, а Сынмина и упрашивать не приходится. Слишком явно видевший старшего насквозь Ким молча переодевается и на выходе из квартиры легонько сжимает ладонь нервничающего Хвана, оставляя на губах того короткий ласковый поцелуй. И хотя проявления чувств хоть где-то за пределами сынминовой квартиры хёна выбивают из колеи, этот почти невинный жест вселяет неясную еще, слабую уверенность.       Как окажется чуть позже, уверенность совершенно ложную.       В злополучном маленьком кафе, где к своему несчастью обнаруживается вся компания, становится разом темнее и мрачнее, будто сама атмосфера мигом меняется. Хенджин тушуется, его охватывает почти животная паника и он отчаянно вцепляется в рукав Сынмина, невольно пытаясь утянуть назад. Он знал, что когда-нибудь этот момент должен наступить, но совершенно не предполагал, что он наступит этим вечером.       Удивительно, но Киму удается оставаться спокойным. Он размеренно отвечает на чужое ядовитое возмущение, не обращает внимания на неприязненные взгляды почти всех собравшихся, и как-то невзначай закрывает собой Хвана, оттесняя за спину. Этот его жест кажется настолько естественным, настолько обычным для них двоих, что Хенджин за чужим плечом ощущает себя почти крошечным. Он не слышит и половины сказанного, когда их усаживают за стол, на отдельный диванчик подальше ото всех и почти что допрашивают. Ким звучит холодно, от его почти мертвенно спокойного тона пробирают мурашки, но когда Хван думает, что сейчас самым постыдным образом убежит, на подрагивающее колено под столом опускается широкая ладонь и чуть сжимает, как бы успокаивая, говоря о том, что хотя бы один человек здесь точно на стороне Хенджина.       - Сынмин, ты ведь понимаешь, что так продолжаться не может. Не думаю, что Чонин или Джисон смогу спокойно общаться с... Хенджином. Даже, если, по твои словам, он и изменился. - Тон Чана как всегда нравоучительный, почти отцовский и Хенджин под ним и тяжелым коллективным взглядом всех собравшихся уже готов съежиться. - Минни, ты должен выбрать.       Наверное, Хван сам не понимает до конца, почему высидел этот показательный спектакль, ведь основная его суть свелась к этому моменту, моменту выбора. И Хенджин уже начинает неосознанно подниматься, намереваясь уйти прочь прежде, чем его и без того расшатанное достоинство будет растоптано в пыль, но хватка на колене становится только сильнее, а резкий вздох из груди Кима вырывается почти что со злостью.       - Хён, я тебя бесконечно уважаю. Но свой выбор я уже сделал. Джинни, идем, найдем другое место. В этом атмосфера... не располагает к работе.       Под молчаливыми осуждающими взглядами парни поднимаются и выходят из-за стола. Хенджин буквально ощущает, как мелко трясутся пальцы и краем сознания удивляется, как этого не видят остальные. Среди общего наполненного недовольством внимания выделяется легкое насмешливое сожаление, смешанное с пониманием со стороны Чонина и искренняя печаль от Феликса. Он же, обладающий почти ангельским всепрощением и всегда более тесно общающийся с Кимом, не выдерживает первым.       - Но... Так же нельзя. Минни наш друг и, если это его решение, мы должны поддержать. - Голос Ликси чуть дрожит, когда он только начинает говорить, но по мере произнесенных слов крепнет и интонация, словно поддерживаемая растущей внутренней убежденностью. - Все ошибаются. Помните, как я решил, что будет хорошей идеей привести Нинни на вечеринку, а потом оставил его там в одиночестве?       - Ликси, это немного разные вещи. - Голос Чонина усталый, но на лице не видно того недовольства, что считывается у остальных. Кажется, Ян среди других, кроме разве что Сынмина, понимает Хвана лучше всех. По крайней мере, осознает его мотивы, и потому слишком легко может допустить, что тот заслуживает прощения.       - Конечно разные, это так, но...       - Если вы решили устроить показательный суд, то мы пойдем. - Довольно резко обрывает чужой разговор Сынмин. Его уверенность, сейчас почти граничащая с наглостью, не может не восхищать. Никогда раньше он не высказывался так решительно, но никогда раньше за его спиной и не стоял тот, кому необходима была его защита.       - Так. - Чан легонько хлопает ладонями по столу, словно одновременно обрывая дискуссию и подводя итог под всем сказанным. - Нам всем нужно время, чтобы подумать. Давайте встретимся через неделю. Нас с Джисоном и Чанбином позвали выступать в один из клубов, так что... Приходите, если хотите. Можем после выступления поговорить обо всем. Ну так что?       Если компания за столом и имеет возражения, то против слов негласного лидера никто не высказывается. Сынмин, впрочем, невольно подмечает детали - то, как Чонин едва ощутимо гладит запястье Чана в поддерживающем жесте, как загорается воодушевлением веснушчатое личико Феликса, как пробегает тень и оседает в зрачках Джисона. Все это Ким записывает в мысленный блокнот, чтобы разобрать, проанализировать потом. А в этот самый миг он оборачивается к Хенджину, переплетает их пальцы и негромко спрашивает:       - Джинни, ты хочешь этого?       Этот вопрос подразумевает многое. Хочешь ли ты оставаться со мной? Хочешь ли быть в этой компании, каждый раз сталкиваясь с напоминанием о собственных ошибках? Хочешь ли изменить все и сам измениться? Сынмин понимает, что если Хван сейчас ответит "нет", то Ким возьмет его за руку и уведет прочь, навсегда обрывая общение с людьми, которых когда-то считал и до сих пор считает важными. Просто потому, что свой выбор уже сделал и ответы на все вопросы лично себе уже дал. Но Хенджин поднимает голову и на его губах слабая, осторожная еще улыбка.       - Хочу.       - Мы придем. - Сынмин несколько секунд глядит в глаза Чану, после чего, будто мысленно обменявшись чем-то, они кивают друг другу и прощаются.       У всех остается смешанное ощущение после прошедшего разговора, но каждый его участник уверен, что то, что могло стать оглушительным скандалом, переросло в легкую, невесомую пока надежду, что все наладится.              Сынмин не может отвести взгляд. Нет, Хван, конечно, выбирал свой образ под его же пристальным вниманием, но в свете неоновых ламп, в обволакивающей, ненавязчивой музыке, раскрасневшийся от жара и энергичных танцев, он кажется почти нереальным. Ким краем глаза ловит направленные на Хенджина взгляды - жадные, голодные, почти животные - и лишь усилием заставляет себя не притягивать парня ближе, показывая всем вокруг, что он его и только его. К слову, сам Хван, кажется, повышенного внимания к себе не замечает. Он бросает взгляды из полуопущенных ресниц только на Сынмина, обхватывает полными губами трубочку коктейля только тогда, когда точно знает, что младший это увидит, демонстративно покручивает тонкую кожаную полоску чокера на шее.       Этот блядский чокер буквально убивает Кима, он едва держится, чтобы не увести Хенджина куда-нибудь подальше и не впечатать в стену в жестком, грязном поцелуе. Судя по озорно поблескивающим почти черным глазам Хван, тот только этого и ждет.       - Блять, вы сейчас друг друга взглядами сожрете, мне с вами сидеть неловко. - Чанбин бурчит, опрокидывая в себя очередной бокал чего-то янтарного и однозначно крепкого. Феликс, уже набравшийся с парочки шотов, глупо хихикает по другую сторону от него, маленькими пальчиками сосредоточенно прощупывая чужое плечо.       - Тебе просто нужно потрахаться, Бинни. - Джисон посмеивается над выражением искренней скорби на лице друга и почти неосознанно, на уровне рефлексов поглаживает ладонь Минхо, покоящуюся на его животе.       - Ага, потрахаешься тут. Пока я ответственный за это пьяное тельце, моей личной жизни придет окончательный и бесповоротный конец. - Несмотря на откровенную печаль в голосе, Чанбин ласково треплет все еще хихикающего Феликса по макушке и вновь прикладывается к стакану. Никто из присутствующих решает не напоминать, что роль чужого охранника Со принял на себя добровольно и как-то слишком уж охотно.       Когда в один из моментов Хенджин окончательно теряет терпение и выходит на танцпол, принимаясь двигаться настолько соблазнительно, что внимание к нему возрастает десятикратно, Сынмин поджимает губы. Он знает, что старший следит за каждым его жестом и потому чуть дергает пальцами, указывая на собственные колени. Хван понимает. Послушно приближается, усаживается на чужие крепкие бедра и обхватывает шею рукой, второй начиная почти невинно играть с завязками просторной светлой блузки.       - Я смотрю, ты забыл наш уговор, Хван Хенджин. - шепчет Сынмин тому прямо на ухо и ухмыляется, когда по телу старшего прибегает ощутимая дрожь.       - А мы, кажется, еще не встречаемся, чтобы ты мог требовать с меня исполнение какого-либо уговора.       - Мм, - согласно отзывается Ким, делая вид, что не замечает, как Хенджин обнажает шею, стоит ему только приблизить свои губы к пылающей чуть влажной коже. - Хочешь быть моим парнем, Джинни?       - Нужно подумать, - Хенджин тянет с придыханием, нетерпеливо ерзает на чужих коленях, закусывает губы. Когда Сынмин все же легонько проходится языком по солоноватой шее, чуть прикусывает и втягивает кожу, Хван жалобно скулит и разворачивается лицом к младшему. - Эй, это запрещенный прием, Минни!       Ким не обращает внимания на возмущение другого, мягко поглаживает спину старшего по позвоночнику и ждет. Несмотря на внешнее спокойствие, парень и впрямь с нетерпением и волнением ждет ответа. Чужое согласие - или отказ, о чем Сынмин старается не думать - может поставить решающий знак в их странных взаимоотношениях и наконец, дать им точное определение.       - Да, я хочу быть твоим парнем, Ким Сынмин. - Так же серьезно и с долей торжественности произносит Хенджин и тут же оказывается на ногах, крепко удерживаемый за руку и увлекаемый в сторону выхода. - Минни, куда мы?..       - Домой. Ты слишком долго просил меня, а просьбы своего парня я не могу игнорировать.       Хенджин послушно шагает следом, уже намереваясь спросить, что именно имеет ввиду Сынмин, но потом до него доходит. Он и впрямь просил, умолял почти. И тогда, в танцевальном зале, и раньше, в спальне Кима. Хван краснеет, в волнении и предвкушении скорее, нежели от стыда, и крепче цепляется за руку уверенно спешащего вперед младшего.       Сидя в такси, ощущая, как его ладонь до бесконечности нежно и ласково поглаживают, Хенджин впервые ощущает себя если не счастливым, то свободным и любимым. И, наверное, впервые искренне любящим в ответ.