Нет никакой морали

      Следующие полторы недели проходят в странной, искрящейся атмосфере. В университете эти двое успешно делают вид, что не знакомы, проходят мимо, случайно сталкиваясь в коридоре и игнорируя само существование другого. Но за стенами парни болтают с той легкостью, что присуща друзьям детства скорее, нежели случайным знакомым. Сынмин находит со старшим достаточно много точек пересечения, увлеченно обсуждает недавно вышедший сериал, не драматизируя, впрочем, над каждым сюжетным поворотом, как это оказывается любит делать Хенджин по поводу и без. Хван даже показывает свои рисунки – почти тыча телефоном в лицо, сам же отвернувшись в сторону, словно опасаясь чужой реакции. Ким глядит на фото написанных акварелью пейзажей, редкие фигуры и лица людей, листает дальше и лишь усилием воли сдерживает немного нервный смешок. С очередной фотографии на него глядит вполне узнаваемое его собственное лицо, выписанное пастелью. Кажется, Хван в своей работе опирался на недавний пост Сынмина в инстаграмм, где он нехарактерно для себя мило, а не иронично улыбается прямо в камеру, чуть прищурив глаза.       Хенджина чужое молчание настораживает, он глядит на выражение лица Кима, потом на собственный мобильный и выругивается. Подскакивает, уже собираясь сбежать, что почти входит в его привычку при любом намеке на смущение, но Сынмин решительно удерживает парня за рукав широкой кожаной куртки.       - Эй, Джинни, - голос мягкий, лишенный обычной саркастичности. Ким глядит на сидящего напротив явно испуганного Хвана поверх круглый очков достаточно серьезно. В один миг ему даже кажется, что он слышит заполошное биение чужого сердца. Или это его собственное отбивает такой ритм? – Мне нравится. У тебя здорово получается. Можешь… можешь подарить что-то из своих работ? Если это возможно, конечно.       - Нет. – поджимает пухлые губы Хван. На Сынмина он больше не глядит, уперев взгляд в землю, будто там расписаны ответы на все загадки мироздания. Убирает мобильный и Ким отмечает, как чуть заметно дрожат длинные бледные пальцы. Ответ немного разочаровывает Сынмина, хотя радует, что парень не поправил не совсем обычное, слишком личное, слишком ласковое обращение, но Хенджин еще не закончил. – Я нарисую что-нибудь получше. Это все… не то. Недостаточно хорошее, понимаешь?       Сынмин понимал. Как и то, почему уже несколько раз короткой смской в мессенджере предлагал Хенджину пообедать в перерывах между парами в том самом парке, на той злополучной скамье, ставшей в определенном смысле их персональным убежищем. Хван никогда не отказывался. Прилетал едва ли не раньше положенного, с искрами в глазах наблюдая за приближением более склонного следить за временем младшего и без особых угрызений совести копался в принесенных тем пакетах с закусками. Довольно щурился, неизменно отыскивая там контейнер со своей излюбленной острой кимчи и тут же запускал туда палочки.       Все, что происходит, кажется правильным. Своевременным, логичным, словно так и нужно, словно в обычном мире естественно проводить лучшие мгновения дня с человеком, которого, по большому счету, должен держать во врагах. Словно совсем не удивительно, что настолько тесное знакомство завязывается после не самой лучшей встречи в прокуренном туалете. Словно не спать по полночи, переписываясь о том, какой расцветки должны быть шторы в идеальной гостиной или почему бы не выкрасить волосы в розовый – это самое важное, что только может быть.       Сынмин умный, и очевидно, куда более дальновидный и проницательный, чем Хван, который просто плывет по течению. Сынмин знает, к чему могут привести все эти тайные посиделки, переписки по несколько тысяч слов, даже редкие разговоры по телефону, которые ни один, ни другой обычно на дух не переносили. И он хочет этого, вот только не знает, хочет ли этого Хенджин.       А еще Ким внимательный, достаточно внимательный, чтобы уже дважды разглядеть под рубашкой старшего большие, свежие гематомы на руках. Во второй раз они и вовсе слишком уж явно походят на следы жесткой, жестокой даже хватки. Сынмин подозревает, что и на спине у парня может отыскать метки не лучше, потому что при каждом неловком движении Хван морщится и чуть слышно шипит. Ким не спрашивает, откуда синяки, но будто невзначай интересуется, не был ли Хенджин недавно в родном доме. И каждый раз оказывается, что да, был. Каждое такое воспоминание заставляет Хвана замолчать, дышать чуть порывистее, неосознанно потирать запястья и выглядеть до ужаса нуждающимся в защите и сочувствии, вот только совершенно неготовым их получать.       В один из дней Сынмин, вместе с десятками других студентов, становится свидетелем неожиданного скандала. Прямо посреди одного из университетских коридоров стоит Хван Хенджин и одно это вынуждает людей замедляться, с любопытством следить за его равнодушно-ленивым выражением и обвинениями, которые летят в его сторону от истошно кричащей девушки. Кажется, той самой, что была тогда в библиотеке.       - Ты ненормальный, Хван, ты блять долбанный извращенец, больной на всю голову! Не подходи ко мне нахрен, я видеть тебя не хочу! Пошел ты!       Все перешептываются, теории летят одна за другой, все гадают, что же такого мог предложить спокойной обычно девушке богатенький красавчик, что вывело ее на подобную истерику. Хван стоит в центре собравшейся толпы, все такой же надменный, спокойный и кажется, отрешившийся от всего происходящего. Он никак не реагирует на брошенные в его адрес слова, не дергается даже и тогда, когда девушка, в порыве злости ощутимо толкнув его в плечо, едва не выбегает с импровизированной сцены прочь. Вот только его руки сложены на груди, и Сынмин, кажется, единственный замечает, как впиваются короткие ногти в предплечье, там, где все еще красуется до конца не заживший синяк.       Ким быстро набирает сообщение, не надеясь на ответ, просто желая показать, что рядом и не собирается присоединяться к своре готовых броситься на бывшего вожака псов. «Приходи сегодня ко мне, если хочешь». И адрес сынминовой квартиры, в которой старший еще никогда не был и вряд ли бы попал при других обстоятельствах. Ким ловит быстрый взгляд, брошенный в его сторону, чуть улыбается, блекло, просто обозначая поддержку и вздрагивает, когда в ответ приходит короткое «Хорошо».       А вечером Хван действительно приходит, уже изрядно набравшийся, ссутулившийся, разбитый, сжимая в подрагивающих пальцах бутылку дорогущего сладкого вина. Сынмин обычно не пьет такое, но молча принимает алкоголь, когда Хенджин без слов протягивает ему, и делает несколько осторожных глотков. Слишком приторно, слишком обжигающе, но Хвану, который прикладывается к бутылке до тех пор, пока она не пустеет, кажется, нравится.       Нравится ему и лежать на постели младшего, устроив голову у него на коленях и пьяно рыдать, размазывая по щекам слезы как последняя десятилетка. Сынмин ничего не говорит, ничего не спрашивает, он вообще, кажется за вечер сказал от силы слов пять, только молчаливо зарывается пальцами в чужие жесткие волосы, отросшие еще больше и все ждет, ждет, что вот его руку скинут, а самого привычно уже пошлют на хрен. Вот только Хенджин удивляет, что-то невнятно бормочет, но вскоре успокаивается, стихает, смолкают и отчаянные, истеричные даже рыдания. Он весь кажется маленьким, съежившимся, и Ким уже тянется за одеялом, чтобы укрыть, вот только в этот миг Хван решает заговорить.       - У меня не встал на нее. – Слова чуть растянуты, звучат глухо, но вполне различимо. Хенджин хихикает, будто делится самой лучшей шуткой и Кима над ним пробирает дрожь. – Ты ее сиськи видел вообще? А у меня не встал. Я потом с другой попробовал, но там… тоже нет. А знаешь, на что встал?       Сынмин старается не думать, насколько абсурдна ситуация, при которой они на полном серьезе обсуждают, что именно возбудило Хван Хенджина и его сексуальные предпочтения, лежа в постели Кима в его собственной квартире. К тому же парень думает, что знает, что сейчас услышит. Иначе не объяснить эту обреченность, истеричное желание выпалить всю подноготную, что бывает только от жесткого, лобового столкновения с реальностью, тщательно игнорируемой до этого.       - На порнушку. А знаешь, на какую?       - Хенджин, не нужно. Я не думаю…       - На гейскую. Самую блять, гейскую порнушку. – Хван закрывает лицо ладонями и кажется, что начнет снова рыдать, но, когда вновь опускает руки обратно, глаза сухие. Лихорадочно поблескивающие, нездоровые, но без намека на слезы. Сынмин думает, что в этот самый миг на него ложится непомерная ответственность, ведь от следующих слов зависит многое, зависят даже их непонятные отношения. Поэтому Ким медлит, с небольшой запинкой осторожно говоря:       - Но ведь ты спал с Минхо. И до Минхо же были другие?..       - Всегда я их трахал. А, это, вроде как, не считается? – Хенджин звучит по-детски наивно, словно ребенок, который интересуется у взрослого, почему небо голубое, а трава зеленая. Или почему ты обязательно должен считаться геем, если просто любишь трахаться с другими парнями, а на девушек у тебя, как выясняется, уже и не встает.       Сынмин хочет завыть. От неловкости, от странности всего происходящего, от этого безумного в своей откровенности разговора. От далекой пока еще, слабой волны накатывающего предательски возбуждения. Хочет сказать Хвану, что, если тому удобнее считать себя натуралом и спать с парнями – плевать, не он первый не он последний тонет в этой спасительной лжи самообмана. Догадывается, что ко всем нынешним проблемам и терзаниям старшего приложил руку его отец, очевидно не обладающий терпимостью. Но не успевает даже звука издать, потому что Хенджин внезапно разворачивается на его коленях так, чтобы заглядывать прямо в лицо и требовательно спрашивает.       - Я тебе нравлюсь?       - Джинни, - немного тушуется Ким. Просто потому что не ожидает такого поворота. Разрешения чужого кризиса самоопределения он тоже, впрочем, не ожидает, но тот все равно настигает их обоих в стенах его квартиры.       - Скажи.       - Нравишься. Блять, естественно ты мне нравишься. Ни одного другого человека я не могу вытерпеть настолько долго, как тебя.       - Хочешь переспать со мной? – Выпаливает Хван и все тщательно выстраиваемое самообладание младшего градом рушится вниз. Кажется, звон разлетающихся осколков отдается в мозгу. Сынмин даже рот приоткрывает от изумления Выглядит глупо, наверняка, но Хенджин с полным серьезности взглядом ждет реакции. Хмурится, будто бы понимая, что сказал недостаточно, и решает пояснить, крепко зажмуривая при этом глаза. – Я буду… снизу. Хочу попробовать. А тебе я, вроде как, доверяю…       Бляяяять! Сынмин все же стонет, долго, протяжно, мученически. Эксперимент, заявленный им не так давно, явно приводит к каким-то неожиданным совершенно последствиям. Вот только лежащий на его постели и предлагающий взять себя Хван вполне реален. Тот самый Хван, который унижал любого, кто только покажется его компашке подозрительно ненатуральным, тот самый, что до определенного момента менял девушек едва ли не каждую неделю. Хван, мать его, Хенджин, идеальный красавчик, почти сломавший жизнь Чонина и изрядно подпортивший ее Джисону. Пытающийся отыскать любовь к себе в других, но сам явно испытывающий с этим проблемы.       Лежит возле Сынмина и выглядит так, словно в этот самый миг решается его судьба. Ким, успевший взять себя в руки и прожигаемый испуганным, почти паническим взглядом, тихонько вздыхает. Гладит пальцами растрепанные волосы и слабо улыбается.       - Ты мне нравишься, Хван Хенджин, и именно поэтому я не буду сейчас рассматривать твое пьяное предложение всерьез. Проспись, подумай, и тогда мы можем обо всем поговорить.       Хенджин выглядит… расстроенным, разочарованным? Сынмин не до конца понимает, но отчего-то ощущает себя почти виноватым, когда тот сдвигается в сторону и укладывается спиной к Киму, обхватывая плечи руками. Он так и засыпает, в университетской темной рубашке и явно неудобных узких джинсах, оставляя Сынмина растерянно глядеть на хрупкий, изящный силуэт. Парень остается неподвижным еще минут пять, после чего в очередной раз за этот вечер вздыхает и придвинувшись ближе, осторожно, почти невесомо целует чужое острое плечо.              Утром Хенджин исчезает настолько быстро и неслышно, что в пору записывать его в лучшие шпионы. Сынмин, обычно отличающийся чуткостью сна, на этот раз даже не дергается. Просыпается ближе к десяти часам, обнаруживает совершенно пустую квартиру и поджимает губы. Не то чтобы он надеялся на утренние разговоры или нежности – он вообще ни на что с Хван Хенджином не надеялся – но чужой уход неожиданно расстраивает. Телефон молчит, молчит он и по мере наступления вечера. Ким не выдерживает, отправляет максимально нейтральное «Голова не болит?», но сообщение остается не прочитанным. Как и на следующий день, как и на следующий.       В университете он видит Хвана лишь издалека и складывается ощущение, что тот намеренно избегает младшего, за время знакомства успев неплохо изучить расписание. Сынмин расстраивается, но не злится на подобные выходки, во многом осознавая, что их общение после той ночи и вовсе может сойти на нет. Хенджин слишком гордый, слишком долго внушающий себе неприязнь к любому проявлению «ненормальности» теперь сам оказался загнан в эту ловушку. Не удивительно, что сейчас он пытается не попадаться на глаза человеку, которому в буквальном смысле предложил себя.       Ситуацию с мертвой точки сдвигает случайность.       Сынмин, достаточно много сил вложивший в очередной проект, хочет устроить предварительный просмотр материалов перед отчетом на следующей неделе. Просит у руководства ключи от кабинетов, отданных под творческие нужды и служащих в основном танцевальными залами с неплохим звуковым и видеооборудованием. Получает ответ, что на сегодня можно использовать только один, да и то, если получится договориться с перехватившим место студентом, захотевшим вдруг устроить там позднюю тренировку. Сынмину все-равно и на студента, и на тренировку, единственное, что его интересует – успешное выполнение своего задания и потому он готов вести переговоры с пока еще таинственным незнакомцем.       Незнакомцем, как Сынмин выясняет в ту же секунду, как приоткрывает дверь единственного незапертого зала, оказывается Хенджин. И Хван, блять… танцует. Он танцует так, будто от этого зависит жизнь. Его глаза плотно закрыты, музыка, чьи резкие ноты наполняют зал, скрывает чужое присутствие и Ким может наблюдать за другим, не обнаруживая себя. Что он и делает, в глубине души считая это немного странным, но буквально не находя в себе сил сдвинуться с места, завороженный то плавными, а то вдруг стремительно-резкими, острыми даже движениями.       Хенджин управляет своим телом настолько мастерски, его танец буквально источает сексуальность, огонь и откровенное желание, что Сынмин ощущает поднимающуюся волну легкого пока еще тепла, оседающего внизу живота и на кончиках пальцев. Ким решительно запрещает представлять себе облаченного в просторную белую рубашку и легкие штаны Хенджина в постели, умоляющего о большем, разрушенного до основания. Скулящего в крепких руках.       Внезапно Хван оступается и опускается на пол, сбитый с ритма и явно злящийся на себя. Он стучит кулаком по своему же колену, вымещая ярость и поднимая взгляд, горящий раздражением, видит в отражении огромного зеркала своего неожиданного наблюдателя.       - Ты какого хера тут делаешь? - Шипит старший, слишком очевидно пытаясь справиться с собственным волнением. Откидывает с лица влажные от пота волосы и кривится. Будто не просил этого замершего у двери человека буквально на днях трахнуть его. Или, что вероятнее, изрядно жалея о собственной болтливости.       - Это было... впечатляюще. - Медленно произносит Сынмин. Отчего-то ему кажется, что сейчас он шагает по минному полю и подорваться на вспышке чужого гнева хочется меньше всего. - Прямо вау. Не знал, что ты танцуешь.       - Ты и не должен был знать! - зло рявкает Хван, тщательно скрывая под слоем гнева растерянность и стыд. Отец всегда говорил, что подобные занятия - для педиков, а потому не обязательно всем и каждому знать, чем иногда занимается Хенджин. В промежутках между тем, как спит с парнями, что в общем-то тоже не совсем натурально. Хван, блять, пиздец как запутался и ему откровенно страшно. Даже сейчас, не глядя на младшего, он боится его насмешки. - Иди ты нахер, Ким!       Но Сынмин, как обычно, спокоен. Он стоит, спрятав руки в карманы удлиненного пальто и с легким прищуром смотрит на старшего. Тот загнанно, тяжело дышит после энергичного, резкого танца и от переполняющей его злости, и Сынмин все так же отстраненно протягивает новую бутылку воды из своей сумки.       - Я думал, мы прошли тот этап, когда ты рявкаешь на меня при каждом своем приступе дурного настроения. - голос Кима ровный, сам он позволяет старшему буквально вырвать бутылку из рук и сделать несколько жадных больших глотков. Некоторое время пристально глядит, как чуть напрягается покрытая потом изящная шея и почти с осязаемым усилием давит в себе желание провести по чужой солоноватой коже языком. Он уверен, что ему понравится. Он так же уверен, что Хенджину это понравится не меньше.       - И ты опять избегал меня. - уже гораздо мягче, без укора, просто констатирует факт Сынмин. Хван дергается. Он все еще не глядит по сторонам, но его дурное настроение словно сдувается, испаряется в воздухе. - Это не страшно. Просто не переживай о том, что тогда сказал. Если хочешь, мы обо всем забудем и...       - Нет.       - Мм? - Сынмин не до конца понимает, что имеет ввиду старший, но от брошенного из-под длинной челки обжигающего взгляда буквально прошибает током.       - Я говорю, что не хочу ни о чем забывать. Больше всего я, блять хочу, чтобы ты трахнул меня прямо здесь, Ким Сынмин, да так, чтоб я неделю сидеть не мог. Я, блять, думать ни о чем не могу, кроме этого.       - Джинни. - Тон младшего становится неожиданно властным, настолько, что разгоряченное тело Хвана будто ледяным ветром окатывает. Он растерянно, с опаской глядит на Кима, будто бы только что не предлагал ничего такого, но все же осторожно, будто через силу шагает вперед. Он ощущает себя, едва ли не впервые в жизни, беззащитной жертвой, и черт, это нравится ему до мурашек. Младший, кажется, считывает его слишком легко, потому с легким нетерпением в голосе торопит. - Быстрее, Хенджин.       И только когда Хван приближается почти вплотную, так близко, что между ними едва остается с десяток сантиметров, в глубине зрачков Сынмина он различается клубящуюся там, безграничную нежность. В ней кроются ответы на все высказанные и не высказанные вопросы и парень ощущает, как крепнет, возрастает до безумных масштабов его доверие к другому. Это иррационально, пугающе, как и его желание полностью вверить себя чужой милости, но сейчас все идет так, как и должно идти и Хвану остается лишь послушно опустить голову, не в силах выдержать чужого и собственного наплыва эмоций.       Крепкие мягкие пальцы несильно сжимают подбородок, вынуждая глядеть прямо в лицо, но, когда Хенджин в неожиданном для себя смущении пытается увернуться, хватка становится жестче.       - Джинни, сейчас внимательно послушай меня. Если ты желаешь за счет меня проверить свои сомнения - то извини, я не лучший вариант. Но если за этим всем и впрямь есть что-то большее, чем любопытство, тогда...       Хенджин не дает договорить. Он с внезапным приступом озорства опускает ладонь на чужой пах и чуть сжимает, ощущая, как отзывается тело на прикосновения. Пальцы второй Хван запускает под классическую светлую рубашку младшего, сразу же впиваясь отросшими ногтями и слегка царапая. Он увлекается, играет, как когда-то играл со всеми своими партнерами, и не замечает опасного блеска в глазах Кима. Поэтому для него становится полной неожиданностью, когда Сынмин поднимает ладонь и резко дергает старшего за волосы, заставляя прервать увлекательное занятие и болезненно - с откровенной ноткой возбуждения - стонет.       - Я не позволял тебе. - Спокойно говорит Ким, и, хотя его лицо беспристрастно, зрачки темнеют и почти затапливают радужку от тщательно сдерживаемой похоти. - Не путай меня с теми, кого ты когда-то трахал, Хван Хенджин.       Старший готов умолять уже в этот самый миг. Вид такого Сынмина, спокойного, властного, уверенного напрочь сносит крышу и делает ноги слабыми, словно желе. Хван не сразу осознает, чего от него хотят, продолжая глядеть в чужое лицо даже с запрокинутой назад в жесткой хватке головой, и лишь когда запоздало понимает, опуская взгляд в пол и становясь как бы меньше, покорнее, пальцы расслабляются и разжимают волосы. Хенджин правда не понимает, как с позиции "я трахаю парней, но я не гей" можно так быстро сместиться в сторону "выеби меня прямо здесь, Ким Сынмин", но возможно, только возможно, не последнюю роль здесь играет новая открывшаяся сторона младшего.       - Могу я?.. - Робко бормочет Хван, все так же не поднимая глаз. Его собственное возбуждение становится болезненным, но Хенджин даже не думает ничего с этим делать, ведь прямо здесь и сейчас он хочет быть для Сынмина хорошим. Неожиданно обрушившаяся пощечина приносит больше обиды, чем боли, и старший внезапно для самого себя едва не хныкает от досады.       - Говори четче, Хван. Тебя едва можно понять, а у меня совсем нет времени.       - Могу я прикоснуться к тебе? - Хенджин все-таки всхлипывает, словно маленький капризный ребенок, да таким он себя сейчас и ощущает. Понимание того, что эта роль нравится Хвану до поджимающихся пальцев не пугает, скорее наоборот, он с радостью передает контроль Сынмину.       - Можешь. - Ким говорит так, словно делает старшему огромное одолжение, хотя в его глазах легко считывается откровенное желание буквально сожрать Хвана, целиком и полностью. - Вот видишь, Джинни, достаточно легко быть хорошим мальчиком.       Хенджин стонет. Его уже размазывает, буквально разрушает в пыль, глаза затуманиваются от подступающих слез, но он так отчаянно жаждет, чтобы его любили, считали хорошим, что едва не дрожит, когда расстегивает черные джинсы младшего и забирается подрагивающими пальцами в белье, обхватывая горячий член ладонью и начиная двигаться - поначалу так, как понравилось бы ему самому, но постепенно считывая учащающееся дыхание и легкие выдохи и корректируя темп. Сынмин закрывает глаза, откидываясь на стену и легонько поглаживая заднюю сторону шеи прижавшегося к нему Хвана кончиками пальцев. Темп Хенджина становится все быстрее, в наступившей тишине особенно пошло звучат два хриплых дыхания и влажные, характерные звуки. Ощущая подступающий оргазм, Ким кладет ладонь на чужую разгоряченную кожу, обхватывает пальцами и чуть сжимает, выбивая высокий, жалкий скулеж. Хенджин, что удивительно, кончает первым, на миг замирая от яркого хоровода звезд перед глазами и так и не прикоснувшись к себе, Сынмин - чуть позже, усилив невольно хватку и вынуждая старшего закашляться. Под ленивым, довольным взглядом Хван достает руку, испачканную спермой, и не прерывая зрительного контакта, широко, жадно мажет по коже языком. Ким усмехается, но по его вновь расширившимся зрачкам становится ясно, что зрелище приходится младшему по душе.       - Мой хороший мальчик. - Шепчет негромко Сынмин, поглаживая раскрасневшуюся щеку, по которой чуть раньше сам же и ударил. - А теперь позволь мне закончить дела и будь послушным, не отвлекай.       И Хенджин слушается. Кое-как пытается исправить тот беспорядок, в который превратилась его собственная одежда, заканчивает свою тренировку, отрабатывая связки до дрожащих конечностей, без музыки, чтобы не отвлекать, а после терпеливо сидит на диванчике, листая ленты социальных сетей и пытаясь осознать, в какой момент все повернулось так.