В любое время

      Когда люди встречают Гермиону Грейнджер, они видят молодую девушку, у ног которой лежит весь мир. Они говорят ей, какая она впечатляющая, способная и яркая.       В хорошие дни она соглашается с этим. Гермиона уверена в себе и своем выборе. Она не столько личность, сколько потенциал, чистый холст для прогнозируемых ожиданий. У нее есть выбор будущего, каждое из которых имеет бесконечное множество возможностей и последствий. Грейнджер восхищает, как воспринимают ее компетентность и стойкость, как то и другое служит толчком для продвижения вперед.       В удачные дни она посещает занятия, спит положенные семь-девять часов и общается с людьми в достаточном количестве и с достаточными интервалами, чтобы не вызывать подозрений. Она — образец для подражания, лидер, олицетворение академического успеха. Она такая, какой ее хотят видеть.       Но не многие знают, что она хрупка, ее жизнь подобна карточному домику. Достаточно малейшего дуновения, чтобы все рухнуло.       В такие дни она не чувствует ничего, но в то же время чувствует все, вплоть до подавленности. Время то ускоряется, то замедляется. Оно движется вперед рывками, которые Гермиона считает невыносимыми. Будущего нет. Есть только тяжелая пелена настоящего, туннель с темнотой на обоих концах.       В такие дни она прячется. Находит способы оцепенения, чтобы утром, или через неделю, или месяц начать все сначала, с чистого листа, со свежей перспективой и достаточным оптимизмом, чтобы хотя бы на время забыть, что плохие дни вообще бывают. Что они могут начаться снова в любой момент.       Когда друзья спрашивают ее, где она была, куда пропала, она лжет. — Был большой проект для моей стажировки. Клиент заставил меня подписать договор о неразглашении. — Мой советник поручил мне помочь одному студенту с дипломной работой — ситуация все руки на палубе. — Я понадобилась дома маме, все произошло очень неожиданно.       Поскольку она их друг и у них нет причин не верить ей, они верят.       Знают, что иногда Гермиона бывает не в своей тарелке и не всегда может предупредить заранее. Они больше не обижаются на неотвеченные сообщения, сорванные планы и долгие периоды молчания. Это странно, даже она признает, что это странно, но они достаточно знакомы с ее поведением, чтобы понять, что для нее это нормально.       Когда Грейнджер возвращается, ее всегда встречают тепло. С энтузиазмом. Они приглашают ее позаниматься с ними, встретиться за выпивкой. Друзья наслаждаются ее присутствием, пока она снова не исчезнет, и не задают никаких вопросов.       Гермиона появляется и исчезает из их жизни, как призрак, непоследовательный призрак человека, с которым они дружат. — Мы понимаем, — всегда говорят они обмениваясь знающими взглядами, — мы тебя знаем.       Но это не так.       Есть только один человек, который близок к тому, чтобы действительно знать ее, и она ненавидит его за это.

ДЛМ (19:57)

Где ты?

Опять? Третий раз за месяц

Жалуешься

… Я дома Напиши мне, когда приедешь       На данный момент у них уже сложилась определенная система. Гермиона считает, что это больше для нее, так как ей нравится чувство безопасности и предсказуемости, которые дают четкий план действий, в то время как ему в основном все равно.       И все же. Она уверена, что это взаимно. Грейнджер использует его, чтобы бороться с угрозой подавления, а он тоже для чего-то использует ее. Она не совсем понимает, для чего, но это точно взаимно.       Честно говоря, ей все равно. Он доказал, что способен и готов следовать ее указаниям, и это главное. Она занимается рутиной, он — конкретикой, и в итоге они оба получают то, что хотят.       Она всегда инициирует, протокол начинается с нее.       Гермиона пишет ему, он немедленно отвечает.       Она приходит к нему домой, он ее впускает. Драко знает, что лучше не проситься к ней.       Они не обмениваются любезностями.       Малфой ведет ее в свою спальню, или в душ, или иногда на диван, в зависимости от настроения.       Гермионе это нужно, а его потребности лежат где-то между неважными и неосознанными.       Она что-то делает для него, она должна. Она знает, что отношения, особенно секс, по своей сути являются транзакционными. Но она не знает, что это такое, а он не просит большего, чем она уже дает ему. С ним она впервые, получает удовольствие без ожидания отдачи. В первый раз она почувствовала, что может брать. И в этом кроется притягательность.       Это не идеальная система, но она существует и не дает сломаться.       В такие дни этого достаточно.

________________________________

      До того, как появилась эта система, все было объективно хуже.       Гермиона была подвержена приступам того, что она называет «вещь, которая не может произойти на публике», и того, что врачи восемнадцатого века называли женской истерикой, и того, что ее отец ласково называл эмоциональной нестабильностью, начиная где-то с двенадцати или тринадцати лет.       А потом, когда ее отец умер, мать называла это горем, затем стала называть копинг, пока это не стало вещью, которую нельзя игнорировать.       Дома это был источник стыда, с которым справлялись с помощью эвфемизмов и банальностей, как будто если избегать прямого взгляда, то проблема уйдет сама собой. Она научилась скрывать это, кататься на волнах в своей комнате, заглушать звуки музыкой. — Подростковые переживания, — говорила ее мама соседям, — вам ли не знать, как это бывает.       Завести друзей в школе было трудно. Впускать людей, когда все было хорошо, означало давать объяснения, когда все было плохо, а ей нечего было им дать, кроме иногда все кажется сложнее, чем должно быть, что никогда не проходило.       Но успеваемость была отличной. И направление ее энергии на достижения позволило ей отсрочить возможные срывы. Это также дало ей свободу от матери, которая научилась прощать эксцентричность своей дочери до тех пор, пока ее оценки не снижались.       И как только Гермиона поняла, что смущение бывает только тогда, когда оно ощутимо, управлять ею стало проще. Вместо того чтобы контролировать невозможное, Гермионе нужно было контролировать только то, как все выглядит.       Она научилась держаться на плаву, держать то, что пугало ее, достаточно далеко под поверхностью, чтобы никто другой не мог увидеть таящуюся под ней опасность.       Грейнджер стремилась быть функциональным человеком 75% времени, а 23% времени у нее получался неплохой фасад функционального человека. Остальные 2% времени она пряталась.       Потом уехала в университет, где ей дали возможность начать все с чистого листа и каким-то чудом выделили отдельную комнату.       Гермиона завела новых друзей, научилась переходить от одной группы к другой, а не привязываться к отдельным людям. Когда все было хорошо, она могла балансировать. Когда все было плохо, она создала прецедент, и ее время никогда не было полностью обязано какому-то конкретному человеку, что облегчало оправдание отсутствия. А повышенная конкуренция и академическая строгость были адекватным отвлекающим фактором, когда ей это было нужно, по крайней мере, в начале.       Никто не должен был видеть, когда дела шли плохо. Дни, которые она пропускала, и настроение, которое у нее было, никого не касались, кроме нее самой.       Что также означало, что когда все было хорошо, никто не напоминал ей, что все может измениться в любой момент. Мать не спрашивали слишком настойчиво, как она себя чувствует сегодня, учителя или администраторы, не были обеспокоенны любым изменением в поведении.       Университет обеспечивал автономию, а также анонимность, где она могла проскользнуть сквозь трещины, не привлекая внимания. И даже несмотря на череду плохих периодов, она все равно чувствовала себя скорее нормально, чем нет.

________________________________

      По мере того, как проходили годы в этом состоянии, близком к нормальному, Гермиона становилась, возможно слегка, самодовольной. Она стала слишком самоуверенной в своей способности вести двойную жизнь. Поэтому в тот день, когда Рон Уизли предложил ей стать его девушкой, она согласилась со всем наивным оптимизмом девушки, у которой всё в порядке на все 100%.       И в течение нескольких захватывающих, маниакальных, полных страсти месяцев все было замечательно.              Они проводили все свое свободное время, наслаждаясь обществом друг друга. После нескольких недель без проблем, она подумала, что, возможно, все ее проблемы были решены. Возможно, она преувеличивала свою реакцию на неудачные дни. Возможно, ей просто нужен был кто-то, для кого она могла бы существовать, кто-то важный.       Конечно, не всегда все было идеально. Он не понимал, почему они встречаются только у него, особенно когда ее квартира была гораздо ближе к его лекциям в восемь утра по вторникам. Ему не всегда нравилось, что им приходилось появляться в кругу ее друзей. И хотя его можно было уговорить иногда остаться на вечер кино, он ожидал, что Гермиона будет проводить время на вечеринках с четверга по субботу за редким исключением, что часто выматывало ее.       Но ей нравилось ходить на свидания с Роном, нравилось, как он выставлял ее напоказ. Он покупал ей напитки и говорил, что гордится ею, гордится тем, что она у него есть. Ей нравилось чувствовать себя чьей-то девушкой, ведь одиночество не было идеальным.       Наличие парня ее устраивало, и когда он сказал ей, что влюбился, Гермиона решила, что тоже должна влюбиться.       Они были вместе шесть месяцев, когда матери Гермионы поставили диагноз.       Она не говорила об этом с Роном. Она вообще ни с кем не говорила. Грейнджер вернулась из той поездки домой с хорошо заученной улыбкой и тонущим страхом, что она стоит на краю пропасти полного и окончательного уничтожения.       Сначала Гермиона отстранялась медленно. Небольшие изменения в расписании и поведении, которые оставались незамеченными, пока не усугубились, пока не стали очевидными.       С друзьями проблем не было — они привыкли к её отсутствию, потому что она их к этому приучила.       Рон не был обучен должным образом.

________________________________

      После нескольких недель этого медленного, невысказанного распутывания внезапное и драматическое возгорание ее первых настоящих отношений становится шоком для организма Гермионы.       Она проводит две недели, чередуя физическое и эмоциональное избегание. Она придумывает причины, чтобы не ходить к Рону домой, и даже когда она заставляет себя встретиться с ним в компании, она все еще не совсем там.       Это работает, до определенного времени.       Он чувствует, что что-то не так. — Позволь мне быть рядом с тобой, — умоляет он, и после почти восьми месяцев совместной жизни она думает, что, возможно, может доверять ему. И она пытается.       Рон дает ей почти семь минут непрерывного монолога, прежде чем прерваться. — Миона, будь серьезней. Один человек не может справиться с таким объемом.       Он имеет в виду себя, справляющегося с разгрузкой всего этого.       Он не имеет в виду ее.       Когда Гермиона извиняется, Рон говорит, что все в порядке. Затем оставляет ее одну в своей квартире, утверждая, что ей нужно пространство. — Захлопни дверь, когда будешь уходить, ладно? - последнее, что он говорит ей.       Ни мне жаль, ни не волнуйся, ни все будет хорошо.       Не то чтобы Гермиона хотела услышать именно эти слова. Но ей хотелось чего-то, чего угодно, чтобы подтвердить (или хотя бы признать) то, чем она поделилась с ним, о чем он просил.       Поэтому, когда на ее телефон приходит сообщение от Джинни с вопросом, не хочет ли она пойти куда-нибудь, желание не имеет значения. Она не может оставаться в квартире Рона и не может представить, что сейчас будет сидеть одна в своей собственной квартире. Гермионе нужно выйти, нужно вырваться из гнетущей тишины, оставшейся после ухода Рона.       Это не то же самое, что желание выйти на улицу, но довольно близкое.       Джинни тащит ее на вечеринку за пределами кампуса, которую устраивает друг друга друга друга кого-то из класса Джинни по коммуникациям.       За месяцы, прошедшие после ее поездки домой, университет перестал быть тем отвлекающим фактором, которым был раньше. Гермиона все еще ищет подходящую замену, новый способ заглушить панику. Алкоголь помогает, и именно к нему она обращается чаще всего. Но он делает ее непредсказуемой, немного слишком открытой, а похмельная тревога на следующий день — самое худшее.       Сразу же после входа в шумную, переполненную квартиру она быстро выпивает три рюмки. Когда опрокидывает четвертую, она едва чувствует жжение. Гермиона уже предвкушает утро.       И пока музыка гремит, а люди вокруг говорят, смеются, прикасаются друг к другу, она не может пить достаточно быстро, чтобы перебороть панику.       Джинни была занята высоким мужчиной в углу, выглядящим вполне обыденно, когда Гермиона почувствовала, как обычные признаки и симптомы Того, Что Не Может Случиться На Публике, подкрадываются к ней в чужой квартире. Ей нужно уйти. Если она и собирается сломаться, то не здесь.       С Джинни все будет в порядке. Она, вероятно, уже предвидит такой исход, о склонности Гермионы тихо и незаметно уходить со светских раутов ходят легенды. Гермиона отправит быстрое сообщение, как только окажется дома в безопасности, извинится завтра за поздним завтраком, и Джинни простит ее.       Она всегда так делает.       Вооружившись планом, Гермиона отправляется на поиски своей куртки. Открыв дверь, которая, как оказалось, не является шкафом для одежды, она обнаруживает Рона, распростертого на плохо сделанной кровати, которая ему не принадлежит. На кровати, уверенно сидит полуобнаженная девушка, которую Гермиона никогда раньше не видела, а под ней он. — Ты не против? — спрашивает девушка.       Гермиона могла бы закричать любую из тех ужасных, злобных, режущих слух фраз, о которых она думала, но никогда не говорила вслух этому человеку, который утверждает, что любит ее. Она, вероятно, могла бы напасть на них. Маленькая часть ее души очень, очень хотела этого. Под удивлением, шоком и стыдом скрывается столько гнева и ярости, и, возможно, было бы приятно стащить девушку с кровати за волосы, ударить его в грудь сжатыми кулаками. Это могло бы стать катарсисом.       Но вместо этого Грейнджер медленно выходит из комнаты. Рон не замечает ее. Все внимание Уизли занято другим, и он не удосуживается посмотреть.       Паника, от которой она бежала, преследует ее, когда Гермиона, пошатываясь, идет по незнакомой квартире, но она немного изменилась. Теперь это не просто раскаленный до бела страх потерять контроль над собой на публике, но и ледяное осознание того, что она, возможно, уже потеряла его. Что она может быть в процессе активной потери прямо сейчас.       Загнанная в угол, растерянная и взволнованная, Гермиона Грейнджер больше не имеет плана действий. Все, о чем она может думать, это о том, как ей нужно уехать, как это не может произойти здесь — остальное проблема другой Гермионы. Компетентной, солнечной, хорошо управляемой Гермионы. Она разберется с этим позже. Она могла справиться с чем угодно.       Этой Гермионе нужно только выбраться.       Она, спотыкаясь, идет к выходу, выглядя пьянее, чем есть, и готовая использовать это в своих интересах, если понадобится, когда натыкается на что-то твердое. Подняв шею, она смотрит прямо в лицо тому, кого меньше всего хотела бы видеть.       Или предпоследнего человека. Последний человек, которого она хочет видеть, в данный момент забыт и плотски занят в комнате дальше по коридору.       Невероятно высокий, безукоризненно одетый и атлетично сложенный, парень перед ней отбрасывает подавляющую тень, временно закрывая ее от флуоресцентного неонового освещения вечеринки. В его стальных серых глазах есть блеск, который она не может уловить. — Осторожно, Грейнджер.       Гермиона с некоторым смущением осознает, что все еще прижимается к его груди. Он со скучающим раздражением убирает ее руки от своего, вероятно, дорогого свитера, когда она отступает назад. — Меня удивляет, что девушка, которая не может контролировать свои эмоции во время дебатов, не может контролировать себя и после пары рюмок.       Гермиона Грейнджер — не тот человек, у которого есть враги. Она не вызывает у других такой степени враждебности, поскольку ею движут порывы угодить людям. К тому же, она достаточно искусна в самосаботаже и ненависти к себе, чтобы никакая внешняя злоба не могла с ней сравниться.       Однако у нее есть соперники.       Ну, у нее есть один.       Драко Малфой, соперник по учебе, — самый близкий враг Гермионы, кроме нее самой. Они учатся на одном направлении, вроде как. Он изучает бизнес с английским уклоном, а она — английский с деловым уклоном.       Можно подумать, что это создает основу для взаимных общих интересов, но на самом деле все наоборот: это дает каждому из них глубокое понимание худших махинаций мозга другого, что они используют друг против друга при любой возможности.       Она насмехается, когда Малфой приводит доводы о капитализме и свободном рынке в обсуждениях постмодернистской классики, а он закатывает глаза каждый раз, когда Гермиона цитирует Свифта или Вульф в спорах о достоинствах различных экономических теорий. Они точно предугадывают позицию друг друга, часто обходя стороной мысли и доказательства, которые они не считают нужным объяснять классу. Как будто их одноклассники и преподаватели посвящены только в третью часть реальных дебатов, остальное происходит невербально на каком-то более высоком уровне, в каком-то общем лиминальном пространстве.       Они борются за высшие оценки и доминируют в классных дискуссиях. Они часто срываются на крик, даже когда согласны с друг другом.       Было время, когда Гермиона думала, что они способны на дружбу.       Когда их впервые посадили рядом на первом курсе, она все еще наслаждалась вновь обретенной свободой. Он был и объективно привлекательным, и достаточно умным, чтобы удивить ее так, как большинство людей не удивляли. Ее первое впечатление было настороженным, но впечатляющим, и она провела эти первые несколько недель, затаив небольшую влюбленность.       В дни, когда у нее не было занятий с ним, она с нетерпением ждала тех дней, когда они были. Он никогда не приносил в класс больше, чем обсуждаемая книга, и она засыпала по ночам с мыслью о тепле его рук, не совсем касающихся ее, каждый раз, когда она протягивала ему ручку.       В основном он игнорировал их одноклассников, но никогда ее. Он ждал, пока профессор начнет читать лекцию, а потом наклонялся и шептал ей на ухо что-то язвительное, с горячим дыханием и низким голосом. — Грейнджер, как всегда рано. Ты здесь спишь? Или ты держишь какую-то зарядную станцию в своей массивной сумке?       От него пахло мятой и тонким одеколоном, который она обожала.       Но когда у них была первая критика в классе, он дал, по сути, нейтральную оценку всем остальным, прежде чем заявил, что в ее рассказе проповеднический, лишенный воображения сюжет и неспособность реализовать собственный потенциал.       На следующей неделе она заявила классу, что его рассказ — это слабая попытка Керуака, в которой нет ни малейшего стремления уловить нюансы или поставить под сомнение общественные предположения. Это было правдой, но суровой, учитывая, что он все равно превосходил другие работы. Но Драко выглядел обиженным, и ей стало легче.       Кроме того. Он наслаждался своими занятиями по финансам без иронии, а также читал Айн Рэнд. Она заблуждалась, когда представляла, что между ними что-то может быть.       И вот теперь он здесь, стал свидетелем ее публичного срыва. Фан… блядь… тастично.       Сильная негативная реакция на него на мгновение вытесняет панику, и она злобно выплевывает. — Отвали, Малфой, — прежде чем продолжить свой путь.             Глаза Драко расширяются, когда она проходит мимо, как будто выглядит еще хуже, чем чувствует.       Он хватает ее за запястье и оттаскивает в укромный угол. Отгороженная от шума и гама вечеринки сплошными стенами с двух сторон и его крупной фигурой с третьей, она почти снова может дышать. — Ух ты, Грейнджер, держись. Что случилось? — Отпусти меня, — говорит она, но яда в ее голосе почти нет. Ее голос дрожит. — Ты…       Она с ужасом понимает, что плачет. Она предпочитает приберечь свои теплые, тихие слезы для пещерной безопасности своей комнаты, где выключен свет, задернуты шторы и плотно натянуто одеяло, и тихо дрожать, пока все не закончится.       Но у нее не всегда есть такая возможность. — Ладно, пойдем, отвезем тебя домой.       Домой, думает она, цепляясь за это слово, пока он вытаскивает ее из квартиры. Просто нужно попасть домой.       Оказавшись на улице, Гермиона глубоко дышит, легкие расширяются от свежего воздуха. Тишина ночи, запах влажной земли и мокрый от дождя асфальт под фонарями успокаивают ее. Это возвращает в настоящее, в нейтральное состояние.       Но потом он спрашивает ее, где она живет, и все начинается сначала.       О чем она думала? Она не может идти домой.       Рон может приехать к ней. Она никогда не пускала его в свою квартиру, но он знает, где она живет. Возможно, он уже закончил с девушкой и пошел ждать возвращения Гермионы. Он мог планировать признаться во всем или сделать вид, что ничего не произошло. А может, вообще не думал о ней с тех пор, как покинул свою квартиру, что может быть еще хуже.       А что будет, если она расскажет Малфою, где живет? Отпустит ли он ее одну? Будет ли ожидать, что она позволит ему проводить ее до дома, впустить его внутрь? При мысли о том, что кто-то, особенно он, увидит, как она позволяет себе жить, в груди начинает сводить. — Неважно, — говорит он, видя панику на ее лице, — пойдем.       Она следует за ним шесть кварталов на запад к шикарному зданию, которое определенно не было построено с расчетом на студентов.       Драко вводит код на высокотехнологичной панели у входа, а она, спотыкаясь, поднимается за ним по трем лестничным пролетам.       Дома в безопасности. Завтра бранч? пишет она Джинни, прислонившись к стене в коридоре, пока Малфой отпирает входную дверь.       Он впускает ее, и она проходит в ванную. Быстро умывшись, чувствует себя почти нормально, но не совсем. Что кажется правильным, как будто странность всей этой ночи — это то, что сдерживает ее срыв.       Когда Гермиона возвращается на кухню, он сидит за барной стойкой. Драко налил ей стакан воды, и этот жест показался невыносимо заботливым.       Боже, думает она. Барная стойка настолько низкая, что пробивает чертов пол. — Спасибо, — тихо бормочет она.       Они сидят в удивительно приятном молчании, пока Гермиона больше не может, пока надвигающаяся перспектива того, что будет дальше, не становится слишком большой. Она знает, что это лишь вопрос времени, когда он попытается заставить ее говорить об этом, а она действительно не хочет говорить об этом.       Но когда Драко наконец заговорил, это не то, чего она ожидала. — Знаешь, я не так представлял себе, как приведу тебя к себе домой.       Это абсурд, правда. Это не то, что можно сказать девушке, которую ты застал рыдающей на вечеринке. Особенно, когда девушка, которую вы застали рыдающей на вечеринке, — это девушка, с которой вы конфликтуете, публично, на регулярной основе.       Но это также настолько идеально, что она фыркнула. — Ты представил себе это? — спрашивает она, потому что не может удержаться.       Он поднимает бровь. — Ты ужасная зануда, но при этом ты в отличной форме. Конечно, я представлял себе это.       И это тоже звучит как-то идеально.       Это непочтительно, это глупо, и это также, скорее всего, было правдой.       У Драко Малфоя нет причин лгать ей, а в отличной форме в этом контексте звучит слаще любого комплимента, сделанного ей вскоре бывшим парнем, который сейчас трахает девушку, которая, как Гермиона узнает позже, является его партнером по лаборатории.       Это самое доброе, что Драко Малфой когда-либо говорил ей, потому что это совсем не доброе слово.       Если бы Гермиона получила настоящую, неподдельную доброту прямо сейчас, это могло бы убить ее, уничтожить с таким трудом созданную защиту и оставить беззащитной перед его белой мраморной столешницей. Вместо этого он достаточно груб, чтобы она могла принять его, этот своего рода комплимент, не рассыпаясь на части.       Она не может расшифровать взгляд Драко, но знает, что выглядит неважно. Вместо средства для снятия макияжа, Гермиона умылась модным куском мыла, лежавшим рядом с его раковиной, которое дает густую, насыщенную пену и пахнет им. Наверное, она похожа на енота.       Но она перевозбуждена и ищет способ расслабиться, а этот парень, которого она вроде как ненавидит, обращается с ней немного как с предметом и немного как с человеком, но совсем не так, как со сломанной, и она крепко за это держится.       Если он будет относиться к ней так, будто она не сломана, может быть, она не сломается. — Как ты себе это представлял? — спрашивает она.       Он снова поднимает эту проклятую бровь. Это выглядит как вопрос, но они оба знают, что это вызов.       Она поднимает свою в ответ.       Драко встает, берет ее за руку и ведет в гостиную. — Во-первых, — говорит он, устраиваясь поудобнее на массивном кожаном диване в центре комнаты, — я представлял нас обоих гораздо более опьяненными. — В твоих фантазиях мы пьяны? — спрашивает она, опускаясь рядом с ним, подогнув под себя ноги, чтобы чувствовать себя в безопасности, защищенной. — Так казалось правдоподобнее. — Нет, да, я понимаю, — говорит она. И она понимает. Возможно, завтра она пожалеет об этом, но сегодня алкоголь помогает, — и как ты ко мне подходишь? — снова спрашивает она, — с какой-нибудь пошлой пикаперской фразой? — А кто сказал, что я к тебе подхожу?       Она насмехается, тяжело выдыхает, надеясь, что это не звучит как смех, и говорит: — В твоих гребаных мечтах, Малфой. — Ты спросила, как я себе это представляю, — говорит он, посылая ей взгляд вбок и криво усмехаясь. — Твоя фантазия обо мне пьяной и довольно бесцеремонной? — Гермиона делает вид, что думает об этом, — да, вообще-то, это может сработать.       Она не думала о Роне уже пять минут.       Ну, хорошо, сейчас подумала, но это вряд ли имеет значение.       Он, должно быть, заметил, что ее внимание рассеялось, потому что решил провести дразнящей рукой по ее бедру. Его прикосновение согревает ее джинсы. Это приятно и сразу же возвращает обратно. — Если ты сейчас не заткнешься, чтобы я смог продолжить, то мне придется провести практическую демонстрацию, — говорит он, и возбуждение от перспективы разрушает лед ее паники. — Ну так сделай это.       Вот так она оказывается обнаженной на мягкой коже безумно экстравагантного дивана Драко Малфоя.       Он не заставляет ее ждать.       Он не дает ей времени ни о чем подумать. Ни о том, как ей страшно, ни о бесконечном списке вещей, с которыми она не может справиться, ни о том, как сильно она его ненавидит. Только его руки, его язык, его зубы на ее коже.       Первый раз они трахаются так, как и должен быть первый раз: сладко и медленно, нежно, но не слишком.       Второй и третий раз менее нежны.       И это тоже прекрасно.       По мере того, как поздние ночные часы переходят в раннее утро, она теряет счет своим оргазмам. Это количество, которое она не считала возможным, число, которое она не может себе представить.       Их четвертый раз происходит на грани. В завершение их бессонной ночи он заставляет ее кончить ему на язык, когда первый свет нового дня проникает сквозь занавески. — Спасибо, — говорит она, когда все заканчивается, собирая свою одежду по комнате. Он ухмыляется на ее действия и слова. — В любое время.       Он говорит это так, как обычно разговаривает, как будто это ничего не значит. Но когда она возвращается домой, в ее сумке вместе с ключами, помадой и мобильным телефоном лежит записка. Это клочок бумаги, вырванный из учебника.       Номер телефона.       Под ним идеальным почерком нацарапана фраза в любое время, трижды подчеркнутая.       Гермиона смеется над этой дерзостью, но не сразу выбрасывает бумажку в мусорное ведро.       Она лежит на столе вместе с нежелательной почтой, продуктами, которые она забыла убрать, и кучей нерассортированных квитанций в течение трех дней, прежде чем Грейнджер добавляет его в список контактов.