В любое время

      Гермиона никому не рассказывает о той ночи.       Она не рассказывает Рону о том, что видела, не рассказывает их друзьям. Она ждет неделю, а затем прекращает отношения по неясным причинам. Рон скорбит в течение приемлемого периода, они оба. Когда через месяц он начинает приводить партнершу по лаборатории, девушка либо не узнает Гермиону, либо является достаточно хорошей актрисой и достаточно умным человеком, чтобы притвориться, что видит ее впервые.       Играть вежливо с Роном трудно, но она привыкла справляться со сложными эмоциями, полностью игнорируя их. Гермиона хорошо натренирована. Они продолжают общаться в одних и тех же кругах, и Гермиона не отстает ни в учебе, ни в работе, ни в социальных обязательствах. Все улажено. Все разделено. У нее все под контролем.       Все хорошо, как всегда хорошо, пока это не так.       Она не пишет ему еще две недели.

___________________________

      Есть два типа триггеров для вещи, которая не может произойти на публике.       Первый — это большая травма, то, чего вы ожидаете, то, о чем вы можете открыто говорить. Смерть в семье, тяжелая болезнь и т.д. Вещи, которые заставляют людей извиняться, приемлемые трудности, которые другие понимают с минимальными объяснениями.       Другой случай более распространен и, возможно, еще хуже. Это всегда что-то маленькое, что-то глупое. Что-то, от чего Гермиона будет выглядеть как сумасшедшая, пытаясь объяснить.       На самом деле, дело никогда не в самой мелочи. Грейнджер не ломает ни пропущенный срок, ни отбуксированная машина, ни плохой результат теста. Ее ломает ощущение того, что она слишком много и слишком долго берет на себя, не имея возможности остановить это, или установить границы, или же просто попросить о помощи.       Она никогда не может выработать формулу заранее. Это некая комбинация ее базового уровня стресса плюс X количество бессонных ночей, разделенное на Y количество пропущенных приемов пищи. Из этого вычтите утешительную поддержку, которую она помнит, как получала от своих родителей в детстве, учитывая то, что она смотрит на это через призму ностальгии, утешение, которое, как Гермиона беспокоится, она может никогда больше не узнать. Затем умножьте это на любое мелкое неудобство, которое может склонить чашу весов — дедлайн, машина, оценка — и вы получите рецепт неслыханной катастрофы.       То, что заставляет ее написать Малфою, — это, как ни стыдно, порез бумагой.       Она сидит в своем кабинете на сорок минут дольше, чем положено по контракту, после того как один из студентов, которому она помогает, созывает срочную встречу. Они обсуждают что-то, что ученица называет «срочным», и что, по мнению Гермионы, вовсе не является срочным.       Пока девушка плачет о том, что задание несправедливо, Гермиона мысленно перебирает список продуктов, список дел и список заданий, а также прикидывает возможные варианты развития событий, если она выгонит эту девушку без каких-либо реальных оправданий. Гермиона много кем является, но она уж точно не терпеливая, и ей трудно притворяться терпеливой даже в самые лучшие времена.       Сегодняшний вечер, как выяснилось, не из таких.       И когда она тасует стопку только что отпечатанных рубрик и острый край еще теплой бумаги пронзает подушечку ее указательного пальца, она инстинктивно понимает, что это лишь вопрос времени.       Укол порезанной плоти приводит в движение глубокую яму чистой тревоги, которая говорит ей, что нужно как можно скорее уходить.       Она оправдывается, и через две минуты ей удается сбежать. Не успела она закрыть за собой дверь класса, как телефон уже был у нее в руке.

___________________________

      Гермиона не утруждает себя формальностями.       Она не помнит, как приняла осознанное решение написать ему, но доказательство того, что она это сделала, уже есть на экране ее телефона.

ДЛМ (20:53)

В любое время?

Извини?

Это Гермиона

Ты ведь именно это имел

в виду говоря в любое время?

Приезжай ко мне       Через десять минут паника прошла. Она возбуждена, и это даже лучше, чем ощущение алкогольного опьянения.       Она не в отключке, как бывает, когда она пьяна. Она полностью присутствует в происходящем, ритмично подпрыгивая на раздражающе совершенном члене Малфоя. Ясность пробивается сквозь шквал слов да, еще, пожалуйста, Боже, и это не оставляет места для эмоционального срыва.       Помогает и то, что он никогда не перестает говорить. Это тоже не оставляет места для паники. Он заполняет щели и складки ее мозга, где обычно прячутся худшие из ее мыслей… Мысли, которые обычно поглощали ее, вытесняются, когда он поглощает ее. — Тебе это нравится? — спрашивает он, уверенной рукой запускаясь в ее кудри и крепко дергая.       Она слышала множество вариантов его голоса на протяжении их совместной учебы. Очаровательный, когда он хочет добиться своего. Титулованный, когда он уже знает, что добился своего. Сильный, когда он сердится, снисходительный, когда спорит, и гордый, когда он доволен собой.       Но этот — новый. Глубокий, грубый и густой, как растопленный шоколад. Декадентский, но в то же время злой. Полный угрозы, возбуждения и обещаний. Его звук согревает ее, пробуждает что-то ненасытное и неуправляемое, что она всегда считала лучше оставить в спящем состоянии. — Ммм… — ей это нравится, конечно, нравится. Но она не уверена, что хочет, чтобы он знал об этом. — Похоже, что да, — поддразнивает он, — ты вся течешь, — это благоговение, замаскированное под обвинение, произнесенное со знающей ухмылкой.       И это так. С тех пор как он привел ее в свою спальню, может быть, даже с тех пор, как она поднялась по лестнице. Он знал это, когда прикасался к ней, его пальцы блестели, когда он подносил их к ее губам. Он знал это, когда его огромный член легко вошел в нее, гораздо легче, чем они оба ожидали. Господи, она слышит эти, развратные, влажные звуки громче, чем шлепанье кожи, эхом отдающиеся в дурацки высоких потолках этой дурацки шикарной квартиры. — Черт, — невнятно бормочет она.       Внезапная пауза заставляет ее застонать. — Слова, Грейнджер. Используй их, или это все, что ты получишь.       Это был его член, полностью вошедший в нее, когда он одной рукой вдавил ее голову в матрас.       Он восхитительно растягивает ее, трудно вместить его весь, даже с энтузиазмом подготовившись. Но без трения, без движения, которое было несколько минут назад, напряжение, которое нарастало, исчезает. — Какого черта, Малфой?       Она пытается поднять голову, но он удерживает ее на месте. Она не видит его, ее лицо повернуто к стене, его кулак все еще в ее кудрях. Но она слышит ухмылку на его губах. — Я не буду повторяться.       Он не должен быть таким горячим. Он не имеет права быть таким. Но каждое его грязное слово посылает трещины чистых ощущений по ее телу, и она не хочет, чтобы это прекращалось. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, придурок.       Очевидно, этого недостаточно. — Как.       Она хочет обидеться, хотя бы притвориться, но когда ее стенки сжимаются вокруг него при этом требовании, он смеется, и она понимает, что дело проиграно. — Я хочу тебя… мне это нравится… — ее мысли собираются то ли в кашу, то ли в осадок. Ее обычно впечатляющее владение английским языком тает под воздействием жара между ними. То, что осталось, не способствует творческому описанию, которого он, очевидно, требует. — Я хочу грубо, — наконец вырывается у нее, и это правда. Это также первый раз, когда она признается в этом кому-либо.       Его хватка усиливается, его пальцы впиваются в ее кожу головы и бедра. — Что? — он не может скрыть нотку жадности в своем голосе.       Гермиону это подстегивает, делает смелее. — Я хочу, чтобы ты трахал меня, пока я не попрошу тебя остановиться, пока я не смогу ни о чем просить. — Хорошая девочка, — говорит он, и, Боже, это клише, но это щелкает какой-то переключатель, или нажимает какую-то кнопку, или вставляет на место какую-то недостающую деталь, и теперь, помимо всего прочего, она плывет. — Думаешь, ты сможешь это выдержать? — Почему бы тебе не попробовать, а там посмотрим, — это нехарактерно напористо, и она не уверена, откуда это взялось. Гермиона излучает силу этого, незнакомую сексуальную власть. — Стерва, — говорит он, и это грубо, но так, что кажется, будто ему это тоже нравится. Потому что тогда он делает то, о чем она его просила, и это именно то, что ей нужно. — Боже, какая ты красивая, — говорит он, — мокрая. Грязная. Нужная.       Она задыхается. Скулит. Как чертова собака. — Пожалуйста, — говорит Гермиона. Это хныканье, или молитва, как будто если она не уточнит, чего хочет, отсутствие ясности оправдает ее. Как будто это может дать ей прощение за то, что она нуждается в нем. За ее желание, за ее потребность, за что угодно.       Она не может просить о том, что ей нужно. Но Гермиона обнаружила, что для него она более чем счастлива умолять. И ей нравится, когда он заставляет ее делать это. — Блядь, ты так хорошо меня берешь.       Именно это, в конце концов, и приводит ее в движение. Она исчезает, стирается с планеты, бескостная в эфире на какое-то количество долгих, томительных, идеальных мгновений.       Когда Гермиона возвращается, он уже закончил. Он держит ее, свернувшись калачиком в своих объятиях.       Они не разговаривают. Как бы ни был он болтлив раньше, сейчас царит тишина, которую она не рискует нарушить. Он гладит ее руку, целует в лоб, и ей приходится напоминать себе, что в основном она его ненавидит. Потому что она ненавидит, но трудно помнить об этом, когда он забирает ее боль и превращает ее в статику, в фоновый шум. Она напоминает себе, что ненавидит его, даже когда он заглушает худший из ее внутренних монологов грязными словами и грязными поступками, а затем сладкими и нежными прикосновениями.       Как только становится слишком тихо, его губы касаются ее уха. — Кто бы мог подумать, что самая прилежная студентка окажется такой шлюхой? — шепчет он.       С ней никогда раньше так не разговаривали. Ей это нравится.       Рону не хватало воображения. Если бы он осмелился назвать ее шлюхой, то имел бы это в виду, и она бы точно взбунтовалась. Но когда это говорит Малфой, она смеется, и ей приходится бороться с желанием погрузиться в глубокий, насыщенный сон.       Но Гермиона не может оставаться здесь, не может заснуть с ним. Это не то, кто она есть, это не то, что они делают.       А что они делают?       Гермиона не знает. Но у нее есть длинный список того, что они не делают, и заснуть в теплых объятия находится где-то в середине этого списка.       Поэтому он лежит на кровати, молчаливый и все еще обнаженный, пока она одевается, отказываясь смотреть ему в глаза.       Когда она одета, встречает его взгляд, он смотрит на нее. Предположительно, он смотрел все это время. — Спасибо? — говорит она, не уверенная в себе.       Его ответ похож на разрешение, одобрение и понимание в одном лице.       Конечно, это ухмылка, и такое же непринужденное, но не совсем отстраненное отношение, как и раньше. — В любое время.

___________________________

      Это продолжается месяцами.             Драко почти сразу понял, что усиление интенсивности перегиба помогает ей, когда становится особенно тяжело. Элемент неожиданности может вывести ее из худшего настроения. Непредсказуемость помогает ей, задействует ее природное чувство любопытства. Это не то, о чем она сама догадывалась, пока он не начал это делать, но это работает. Гермиона не смогла бы сформулировать это. Она и впечатлена, и чувствует облегчение от того, что в этом не было необходимости.       В сущности, это означает, что если она инициирует их протокол чаще, чем раз в несколько недель, он идет на обострение.       Особенно неудачные экзаменационные недели застают ее на коленях перед ним, руки связаны за спиной замысловатым галстуком с ручной вышивкой. Его пальцы сжимают ее голову, когда он трахает ее рот. Его движения ритмичны и неистовы, он попеременно входит и выходит, пока она не перестает дышать, и слезы заливают ее лицо. Где-то между запахом пота и мыла, тяжестью его тела на ее языке и острым жжением от его проникновения в ее горло, ее внутренний диалог полностью прекращается.       В связи с внезапно возросшими ожиданиями и временными затратами на уход за матерью, Малфой вводит ее в азарт вуайеризма. Он берет ее у окна своей квартиры на третьем этаже, ее грудь обнажена перед холодным стеклом, а он стоит, полностью одетый, и входит в нее сзади, пока в ее сознании не остается ничего, кроме удовольствия, которое он ей доставляет.       А неожиданное и разрушительное сообщение об уходе ее консультанта на пенсию, на целый год раньше, чем он обещал, когда согласился войти в состав ее диссертационного комитета, приводит к тому, что Гермиона впервые пробует себя в анальной игре. Малфой укладывает ее лицом вниз на кровать, заставляет открыться для него, непристойную и уязвимую, пока он исследует нетронутую территорию. Ее первоначальный дискомфорт стирается незнакомым возбуждением от его языка, влажного и уверенного, когда он проникает внутрь и вокруг тугого кольца чувствительных мышц. Он проникает в нее сначала одним хорошо смазанным пальцем, затем двумя, одновременно дразня языком ее клитор.       Он оставляет ее тело изнывающим, а разум — опустошенным. Она оставляет беспорядок на его простынях.       Ей было бы стыдно, если бы он не сказал ей, как он гордится ею, если бы она не была так полно удовлетворена.       Каждый раз, когда он ведет ее дальше за пределы тех ожиданий или определений приемлемого секса, которые она имела ранее, какая-то твердая и непреклонная часть ее становится податливой, что-то жесткое и неумолимое становится постоянно мягче, слаще и открыто для изменений.       Они мало разговаривают вне этих инцидентов, хотя их соперничество смягчается. На людях он по-прежнему бросает ей вызов, но в его словах явно не чувствуется презрения. Если их сверстники и замечают перемены, никто не говорит об этом, по крайней мере, ей.       А наедине он не требует от нее выкладывать все начистоту, вскрывать череп или сдирать кожу, чтобы выставить поврежденные ткани на его обозрение. В свою очередь, она не ждет от него откровений.       Они уязвимы друг с другом только в тех отношениях, которые кажутся ей продуктивными. Регламентированные и безопасные. Существуют четкие границы, которые ей не нужно очерчивать для него. Он их знает, каким-то образом. Он понимает. И в ответ она доверяет ему так, как никогда не могла бы доверять себе.       Но когда Гермиона переступает порог, ей приходится общаться. Он не желает уступать. А она не желает терять это. Поэтому она учится.       Он ведет разговоры. Все, о чем он просит, это чтобы она была открыта для диалога, для рассмотрения. И чтобы она согласилась.       Если ей повезет, он заставит ее умолять. Эта часть проще. Это меньше похоже на отстаивание своих интересов, когда так ясно, что озвучивание ее потребностей удовлетворяет его собственные потребности. Чем больше она говорит, тем сильнее он ее трахает, и оказывается, что это все стимулы, которые ей когда-либо требовались.       И когда они кончают, она смотрит в голодные серые глаза с ясным умом и поразительным отсутствием мышечного напряжения в плечах, спине, челюсти. Он разбирает ее на части, деталь за деталью, а затем собирает обратно. После того, как Драко снял самый сильный стресс и ослабил давление, ее части лучше прилегают друг к другу. Технически, атомарно, когда она выходит из пространства, она такая же, как и когда входит. Но каждая ее часть, каждый атом, к концу чувствует себя принципиально иначе.       Когда Драко вот так берет контроль, когда он берет то, что хочет, он также дает ей то, что ей нужно. Это удовольствие, превосходящее то, что она привыкла ожидать от секса, но это также и свобода, которой она жаждет. Это сочетание смертельно опасно и возбуждающе. Драко Малфой все еще ее соперник, ее не совсем враг. Но он также нечто худшее, чем просто влечение или зависимость. Он тот, кому она может признаться, что в самые лучшие и разумные дни она стала зависеть от него.       Каждая их встреча — это своего рода экзорцизм. Она приводит к нему своих демонов, он помогает ей усмирить их, а затем она одевается и уходит. Когда она делится с ним этой теорией, ее разум затуманен, а язык развязался после того, как он показал ей, на что способен пульсирующий вибратор, и он смеется. — А что будет, когда у тебя закончатся демоны? — спрашивает он. — Это невозможно, — говорит она, и он снова смеется.       Другой, более мрачный, но все еще смех, который согревает ее, пока она борется, как и всегда, с заманчивой идеей, что она может закрыть глаза и проснуться в его объятиях, а утром попробовать что-то еще, новое и другое.       Она еще не проиграла эту битву, и она гордится этим. — Спасибо, — говорит она каждый раз, когда выходит из его квартиры. Теперь это ритуал. Это значит меньше, чем в тот первый раз, но и больше. — В любое время.

___________________________

      Она прекрасна и все работает, как и все остальное, пока однажды не перестает. Пока она не совершает ошибку, снова становясь самодовольной.       Гермиона должна была знать, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой, что их отношения слишком идеальны для нее, чтобы быть устойчивыми для них. Она завела его слишком далеко, слишком многого требовала, слишком часто использовала его.       Он ждет, пока они закончат, пока она не станет блаженной, тихой и созерцательной, чтобы задать ей вопрос, на который, как они оба знают, она не хочет отвечать. — Ты хочешь поговорить об этом?       Он прав. За этот месяц это было уже три раза. Это больше, чем обычно. Она задается вопросом, не была ли она несправедлива к нему, принимая то, что он предлагает ей, не задумываясь о том, что он получает взамен. О том, что ему нужно.       Они на его крыше, новый уровень эскалации перегибов.       Она бы солгала, если бы сказала, что ей это не понравилось, но настоящий секс на свежем воздухе — это новый уровень, даже для них.       Гермиона беспокоилась, что Драко знает, что что-то не так, когда он ответил на сообщение. Она убедилась в этом, когда вместо того, чтобы вести ее в свою спальню, он потянул ее вверх по лестнице, которую она никогда раньше не видела.       И черт бы его побрал, новизна и прогресс действительно помогают.       Это также заставляет его думать, что ей нужно поговорить.       Это сюрреалистично, лежать на потрескавшемся бетоне на крыше в окружении их разбросанной одежды, когда солнце стремительно уходит за горизонт, когда он переступает черту, которой она боялась с их первой ночи вместе.       Он снова надел свои боксеры, а она завернулась в простыню, которую он решил прихватить с собой, и он спрашивает, хочет ли она поговорить, как будто думает, что ей это может понадобиться.       Один человек не может справиться с таким количеством.       Она думает, что может. — Я не знаю как, — признается она. — Ты можешь попробовать, — это предложение, а не требование, и оно сформулировано так мягко, что застает ее врасплох. Это не требование и даже не просьба, просто вариант, если она этого хочет.       Гермионе интересно, умеет ли он слушать. Она подозревает, что, возможно, да.       И прежде чем она успевает закончить мысль, это происходит. Теплое чувство, что ему не все равно, пробирается в трещины барьера, который она возводила годами, щели в растворе становятся все шире, пока все не выплескивается наружу.       Она говорит о том, что потеряла отца, стала человеком, на которого во всем полагается ее мать, и о том, что ей трудно приспособиться к дихотомии родитель — ребенок. Она рассказывает о том, как стала ребенком с плаката для университета и о том, что значит быть отмеченной за свои достижения, о том, что ее самоценность завязана на чем-то, что она не может контролировать. Она говорит о внешнем виде, о том, как старается быть на виду у друзей, о том, что не знает, как и когда просить о помощи. К тому времени, когда она понимает, что все идет не так, что, возможно, она не может справиться с этим, всегда уже слишком поздно.       Гермиона рассказывает о жизни дома под клаустрофобным присмотром родителей, а также о том, как ей нравится иметь собственное пространство. Как она может позволить своей квартире разваливаться, или посуде накапливаться, или засыпать в обнимку с ноутбуком, книгой и кучей разложенного белья двухнедельной давности без того, чтобы кто-то требовал объяснения причин, оправдания ее недостатков.       Она говорит о своем бывшем, о том, как его ожидания от нее означали, что ей приходилось держать себя в руках в течение более длительных периодов времени, и о том, как невероятно не готова она была к такому уровню постоянной самоограниченности после той свободы, которую дали ей первые несколько лет учебы в университете. Как именно он, в конце концов, заметил, когда она не справлялась с этим.       Не предлагая помощи, конечно. Он никогда не предлагал помощи, как и она никогда не просила. Но когда это начинало влиять на него, он замечал достаточно, чтобы спросить ее, что не так.       Спросить, потребовать. Обвинять.       И все всегда было хорошо, пока ее ответ был ничего.       И в тот единственный раз, когда она призналась, что не в порядке, ему понадобилось пространство, время и секс со своим партнером по лаборатории.       И когда она раскрывает эти постыдные истины, выплескивает их на крышу, которую они делят, перед этим человеком, которого она больше не ненавидит, ей становится легче.       Она плачет, и ей все равно.       Она никогда не позволяла своему бывшему видеть ее слезы, но сейчас она лежит обнаженная на крыше и признается в том, что, как она подозревает, может сделать ее скорее чудовищем, чем человеком, и рыдает в объятиях Малфоя, пока он проводит пальцами по ее волосам.       Он не говорит ни слова, просто позволяет ей выпустить все наружу.       Для нее это худшее, чем она когда-либо была, самое низкое, что Гермиона позволяла кому-либо видеть. Для него, возможно, все ее демоны выглядят одинаково.       Когда все закончилось, Грейнджер подняла на него глаза, с удивлением обнаружив, что он изменился. В приглушенном солнечном свете этого слишком раннего утра его лицо смягчилось, выражение лица стало добрее. Даже его волосы, взъерошенные и растрепанные, притягивают ее ближе, как никогда раньше.       Она целует его, всего один раз, легко и мимолетно.       Несмотря на все их взаимное исследование извращений, они никогда не делали этого раньше.       Она сразу же хочет сделать это снова, но беспокоится, что завела его слишком далеко. Это не их привычное дело.       Но его единственная реакция — улыбка. Не ухмылка, не усмешка, а искренняя улыбка. Для них это утро полно открытий. — Спасибо, — говорит он, и она на минуту смущается, потому что это ее фраза, а еще это то, о чем она только что думала, и странно слышать, как кто-то озвучивает ее мысли раньше, чем она сама. — За что ты меня благодаришь? — спрашивает она, слегка хихикая над абсурдностью вопроса. — За то, что доверяешь мне. За то, что поделилась этой частью себя. Это… — он качает головой, как будто отгоняя какую-то другую мысль, которую он не хочет выпускать в мир, и ищет альтернативу вместо нее, — это значит для меня больше, чем ты думаешь. — Спасибо, — говорит она.       Он делает паузу, как будто не уверен, что хочет сказать следующую часть, но затем говорит. — У меня не так много людей, которые мне доверяют. Это… я ценю это. — Спасибо, — повторяет она, на этот раз с большим смыслом. — За то, что ценишь это? — ухмылка возвращается, и она рада. Его улыбка прекрасна, но эта кажется более подлинной, более его. — За то, что заставил меня доверять тебе. — Почему?       Это хороший вопрос, над которым ей нужно подумать. Почему это так легко, когда ее друзья, мама и профессора держатся на расстоянии? — Потому что ты понимаешь, — вот на чем она остановилась.       Драко кивает, как будто это имеет для него смысл. — Я думаю, ты тоже меня понимаешь.       Они перешли границу сегодня вечером, сегодня утром, и им нужно будет поговорить об этом в какой-то момент. Она не думает, что сейчас они могут ее переступить, даже если бы захотели.       Он притягивает ее к себе, спиной прижимает к своей груди, его подбородок упирается в ее плечо, и она может признать, что это приятно, что это то, что ей нужно.       Гермиона может признать, что нуждается в нем, потому что очевидно, что он тоже нуждается в ней.       Это та динамика, которую они всегда разделяли, но никогда не признавали. Отношения, построенные на действиях, а не на словах. Она, протягивающая ему руку помощи, когда не может протянуть руку помощи никому. Он, следуя ее правилам, соблюдая ее границы. Он, обнимая ее, сохраняя для нее пространство. Он, строящий доверие, и она, дающая его безвозмездно.              А также, вопреки всему, веря в нее, пока она не поверила в себя.       Невозможность реализовать собственный потенциал.       Гермиона думает, что, возможно, именно это он пытался сказать ей с самого начала. — Спасибо, — снова говорит он, шепчет ей на ухо. Это звучит как ты мне нужна, или я люблю тебя, или я чертовски счастлив, что ты здесь.       И тогда она почти говорит то же самое. Потому что он действительно нужен ей, и она, возможно, любит его, и тоже безумно счастлива.       Вместо этого она останавливается на привычном. — В любое время.       И для нее, а может быть, и для него, это звучит одинаково.