Соловьи

Гл9 Утро Антона началось как обычно, за исключением того, что в ванной на остатках зеркала остались капельки крови, а на кухне почти не осталось посуды. Еле найдя чашку Антон заварил кофе, собрался и вышел на улицу. Осеннее небо за ночь затянуло тяжелыми темными тучами, сентябрь не радовал даже яркими листьями, почти все кроны опали и голые ветки гремели от порывов сильного, пронизывающего, казалось, продувающего до костей ветра. Весь путь до школы он проделал на автопилоте, полностью погруженный в музыку и мысли о том, что сегодня ему впервые придется репетировать и выступать не в маленьком уютном кабинете музыкалки, который за годы обучения стал ему таким родным. Уроки в этот день словно тянулись не 40 минут а два часа. Антон смотрел в окно, но словно не видел их, слова учителей о законах Гука, экзаменах и остальной ерунде просто не доходили до его сознания. После шести мучительных часов он снова вышел в объятья музыки и пронизывающего ветра. Когда Антон зашел в квартиру, он не раздеваясь прошел к себе в комнату, одним движением вытряхнул из рюкзака учебники прямо на пол, и убрал в него пять папок с нотами. Со скрипкой в руках он снова вышел на улицу. Библиотека встретила его теплом и приятной тишиной. Актовый зал библиотеки был пуст, Антон ни разу не был в этом помещении. С длинными рядами сидений, высокими потолками и лепниной на стенах. Он оставил свои вещи на переднем ряду и поднялся на сцену, за кулисами находились две двери, по одной в дальних углах сцены. С правой стороны дверь была закрыта на замок, левая вела в помещение за сценой. Не очень просторное, все стены завешены выцветшими плакатами “Uriah Heep”, ”Deep Purple”, "Beatles”, “Sting”, “Metallika”, Дэвида Боуи, Джона Леннона, Оззи Озборна, Цоя, все исписанные текстами песен и стихами, как чужими так и собственными. Вдоль одной стены стояли три старых, советские парты, которые, казалось, развалятся от прикосновения. Вдоль другой стены стояли семь круглых кресел с длинными ножками, и два круглых журнальных столика семидесятых годов, на одном из них стоял патефон Дружба. В дальней стене, которая находилась чуть ближе, чем середина сцены была еще одна запертая дверь. Напротив нее большое окно с резной, узорной рамой и широченным подоконником, завешанное тяжелыми бордовыми портьерами, скрывающими легкие шторы из белого тюля. Висевшая на потолке лампочка, освещала все теплым светом, а поскрипывающие полы как будто переносили Антона назад, во времена молодости его бабушки, и эта комната, показавшаяся ему знакомой, возникла в памяти старыми бабушкиными фотографиями. Где она с другими людьми веселиться в комнате так похожей на эту, те же плакаты и стулья, парты и патефон. Вот только сейчас это все как будто неживое, но явно не заброшенное. Слой пыли на полу и мебели был такой, как будто бы тут прибирались около двух недель назад. Антон вышел из каморки, и со сцены посмотрел на пустой зал. Странное чувство, и даже тишина меняется так, что ее невозможно описать. Она словно давит на тебя так, что заставляет творить, чтобы ее заполнить. Так, как будто она безумно хочет жить, но при этом жаждет умереть, но не просто так, а от чего-то прекрасного, от того, что она сама породила в твоей душе и твоей голове. Антон прошел до своих вещей, его гулкие шаги эхом разносились по пустому залу, отражались от высоких потолков, он не убивали тишину, а словно дразнили ее и, казалось, делали ее еще сильнее. Он достал из чехла скрипку, и снова поднялся на сцену, встал посередине сцены, закрыл глаза и с головой окунулся в тишину. Она окуталчема его так, будто ждала его с самого начала. И Антон заиграл. Быстрым, но настолько нежным и легким взмахом руки он поднял смычок к струнам. По залу разлетелись первые ноты, аккуратные, немного трусливые, они словно проверяли, нравиться ли тишине. Следом за ними полетели другие, более уверенные, а за ними уже яркие, звонкие и свободные. Им как будто было все равно, понравится ли это тишине, да и не только ей, казалось им было плевать на всех и вся, на весь этот чертов жестокий мир, на все проблемы своего хозяина, да и на него самого. А тишине нравилось, она медленно таяла, пока не умерла, как сама того и хотела. Антон играл, музыка лилась из-под смычка не встречая на пути ничего. Он играл так как видел, как слышал и чувствовал этот мир, и как ощущал себя в нем. Скрипка смеялась и плакала в его руках, и Антон вместе с ней. Он как будто поместил все свои переживания в музыку, казалось Он перестал дышать. Он пришёл сильно заранее, и в его распоряжении было полчаса, которые пролетели так , что он даже не заметил, как не заметил пришедшего Володю. А тот в свою очередь предпочел не мешать , просто сидел и слушал. Его эта мелодия погрузила не только в переживания Антона, а ещё и в свои собственные.