Девять букв, шестая – «я»

      У него три пулевых и одно ножевое. С такими ранами положено падать ничком и сдыхать, даже не пикнув.       Он почесывает отбитый бок и с отвращением смотрит на дырки от пуль в своей кожаной куртке.       — Что ты такое? — спрашивает Люмин ровно.       Он открывает рот, но оттуда только льется кровь. Нет, не льется. Даже не течет. Слишком густая для этого, она вываливается мокрыми комьями. Незнакомец сплевывает и указывает на медленно затягивающуюся ножевую рану в горле. Пожимает плечами. Сам не знает? Это чувство Люмин знакомо. Сойдет.       Он склоняется над человеческим трупом среди трупов тварей из Бездны. Осторожно опускает человеку веки, закрывая потухшие глаза.       — Ты знал его? — спрашивает Люмин. Он кивает. — Этот парень был моим информатором. Жаль, что он умер.       Он снова кивает. Может, ему жаль по другой причине, а может по той же. Люмин не знает да и ей все равно.       Когда она принимается шарить по карманам информатора, незнакомец смотрит на нее так, будто она оскверняет какую-то святыню. Помешать ей он не пытается, и на том спасибо. Как Люмин и боялась, ничего, кроме тонкой пачки смятых купюр и карманной мелочи на информаторе не находится. Она пересчитывает деньги и вздыхает.       — Он должен был привести меня к Эфиру.       Незнакомец вскидывается как гончая, почуявшая кровь.       — Ты тоже его ищешь?       Он кивает.       — Пойдешь со мной? Я на машине.       Он кивает.       По дороге к парковке Люмин спрашивает:       — У тебя есть имя?       Она ждет, что он пожмет плечами. Но он, помедлив, кивает.

---

      Проходит больше часа, прежде чем он снова открывает рот. Вместо черной крови из него теперь вываливается хриплое «дай».       — Чего тебе дать? — Люмин не отводит взгляд от дороги. — Могу в глаз или в зубы.       Он качает головой. С трудом сглатывает и дважды хлопает себя по груди.       — Да… й… н…       Пытается выдавить из себя что-то еще, но безуспешно. Устав, откидывает голову на спинку кресла.       — Дайн, — повторяет она. — Окей. Я Люмин.       Его бледные губы трогает слабая улыбка.

---

      Люмин быстро начинает скучать по не таким уж далеким, но таким чудесным временам, когда Дайн не мог говорить. У него приятный голос, но неприятно надменные интонации. Фразы он формулирует так, будто стихи читает, а говорит так много, будто ей его пиздеж хоть каким-то боком интересен.       Еще Люмин не нравится цвет его глаз — неестественно яркий оттенок голубого напоминает ей о жидкости для мытья стекол, а от мысли о жидкости для мытья стекол Люмин сразу хочется выпить. Или высосать Дайну глаза. Или ударить его ножом в горло, чтобы он снова мог только кивать и мотать башкой.       Впрочем, зачем выбирать.

---

      Ночью Люмин останавливает машину на обочине трассы и, пихнув Дайна в плечо, говорит:       — Садись за руль. Мне надо поспать.       Пока она обходит машину, зябко ежась от ночной прохлады снаружи, Дайн пересаживается на водительское сиденье. Люмин плюхается в пассажирское. Обивка неприятно холодит голые ноги между краем юбки и чулками. Люмин рассчитывала, что после Дайна сиденье будет теплым. Зря.       Дайн пристегивается, критично проверяет крепление ремня, поправляет его на груди. Люмин находит в бардачке маску для сна, натягивает ее на глаза и расслабляется в холодном кресле.       Почему-то машина не трогается с места ни через две минуты, ни через пять.       — Чего сидим, кого ждем? — спрашивает Люмин, плохо скрывая раздражение.       Приподнимает маску, чтобы злобно зыркнуть на Дайна.       — Я не умею водить, — говорит он таким тоном, будто это ее вина.       Господи.       — Тогда зачем ты сел за руль?       Он хмурится, оскорбленный до глубины души.       — Потому что ты так сказала.       Люмин не знает, смеяться ей или плакать.

---

      Пока Люмин моет голову в раковине общественного туалета придорожной заправки, Дайн читает надписи на стенах. Вслух. Осуждающе цыкает языком, натыкаясь на маты, произносить которые отказывается.       Люмин стягивает футболку и закручивает ее на влажных волосах подобием тюрбана.       — Твоя очередь.       Дайн смотрит на щербатую, рыжую от извести раковину так, будто один ее вид оскорбляет все до единого его чувства. Бросает короткий взгляд на голый живот Люмин и тут же отворачивается. Люмин не знает, чего он ломается. На ней все еще спортивный черный лифчик.       — Если у тебя заведутся вши, я побрею тебя налысо.       Это его убеждает. Насколько Люмин понимает, волосы у него не отрастают. Как и ногти. За месяц в дороге она ни разу не видела, чтобы он брился, но лицо у него всегда остается гладким, как шелк.       Дайн приспускает куртку с плеч и склоняется над раковиной. Люмин знает, что он не любит снимать перчатки, поэтому сама берется мыть ему голову. Волосы жесткие от пыли и крови; стекающая с них вода выглядит бурой.       — Приятный запах, — говорит Дайн, когда Люмин намыливает ему голову. — Что это?       — Манго-маракуйя, — зачитывает Люмин с этикетки на тюбике шампуня, спертого из ванной последнего гостиничного номера, на который у нее хватило денег.       — Что такое… — начинает Дайн, но тут же затыкается, отплевываясь от затекшей в рот мыльной пены.       О том, что надо зажмуриться, Люмин его тоже не предупреждает, так что потом приходится промывать ему глаза.       Отвернувшись друг от друга, они обтираются мокрыми футболками. Дайн все время нудит о том, что ему это не нужно — он не потеет.       — Вшам это расскажешь, — огрызается Люмин, и он замолкает.

---

      Мокрая футболка Люмин и водолазка Дайна сохнут на раскаленной крыше машины. Голые по пояс, Люмин и Дайн сидят на капоте. Под задом у Люмин — потрепанная кожанка Дайна. «Чтоб не обжечься», сказала она, а он не стал возражать.       Солнце печет макушку. Люмин громко высасывает остатки молочного коктейля через трубочку, наблюдая за тем, как от белых плеч Дайна поднимается едва видный пар. Сильно выступающие темные вены на его руках похожи на затаившихся под кожей ленточных червей.       — То же, что анафема, — произносит Дайн задумчиво, постукивая кончиком карандаша по нижней губе.       Когда он не пиздит, не затыкаясь, он разгадывает кроссворды. Говорит, что это помогает ему учить слова, которые появились, пока он «отсутствовал».       — Девять букв, шестая — «я», — добавляет Дайн, косясь на Люмин.       Она подсказывает:       — Проклятие.

---

      Первое, что говорит Эфир, когда Люмин его наконец-то находит, это «пиздец».       — Вот это ты нашла, с кем связаться, — бросает брат, с неприязнью глядя на Дайна.       — Вот это ты нашел время читать мне нотации. Что, опять не нравится мальчик, с которым я гуляю?       — Дура! Он же мент.       Блядь. Откуда ей было знать? На нем не написано.       — Бывший, — поправляет Дайн.       — Бывших не бывает! — рявкают на него близнецы хором.       — В мои времена нас называли стражей, — тихо и чуть оскорбленно замечает Дайн.

---

      — Мусора не люди, — говорит ему Люмин.       Эфир опять ускользает, трусливо бросив на прощанье «еще увидимся!», и Люмин нужно выместить злость хоть на ком-то. Рядом из живых остается только Дайн. Ну как «живых». В его случае — относительно.       Его основательно потрепало в бою с прихвостнями Эфира, и обычно Люмин придерживается правила «не бей лежачего», но Дайн — исключение. Во-первых, потому что — ну а что ему сделается? Во-вторых, потому что мусора, как известно, не люди.       — Сильно я по-твоему похож на человека? — вяло огрызается Дайн.       Люмин в принципе не нравится, когда он ей перечит, а сейчас не нравится особенно. Она поднимает с земли его оторванную руку и, замахнувшись, дает ему пощечину его же ладонью. Получается не очень эффективно, зато эффектно.       Развеселившись, Люмин протягивает Дайну его же ладонь и предлагает:       — Мир?       Он вздыхает, но пожимает руку.       — Мир.