Уродливое солнышко

Детский писк возвращает в реальность. Мрачную и безрадостную. В ту, где ворота скрипят несмазанными петлями. Здесь тихо. Воздух свежий, он пахнет близостью моря и жёлтыми цветами, что усыпали песчаный берег. Бормотанию бухты вторит ржавый крик чаек. Агнесса переводит взгляд с чужих окон на смуглое маленькое лицо, завёрнутое в пелёнки. Внутри поднимается звериная тоска. О такой Агнесса ещё не знала. Не пробовала. Девочка сонно межит веки на вечерний свет и издаёт удивлённый звук. — Это солнце. Да-а, солнце… — лепечет Агнесса поправляя выбившиеся из-под чепчика кудри. — Закат. Красиво, правда? Девочка хмурится. В серых, будто и не принадлежащих ребёнку глазах проскакивает интерес. И страх. Это в крови. На уровне подсознания — видеть опасность в раскалённом светиле. Мысль обрывает шелест торопливых шагов. К ним приближается статная женщина. Она выныривает из плетистых теней сада, кутаясь в длинную шаль. Узловатые пальцы крепче перехватывают ткань, как в опасении, что ветер оставит кожу беззащитной. — Вы кто? — спрашивает она. — Чего вам надо? В голосе звенит предупреждающая сталь. — Я… царица Шипсии, Агнесса, — она произносит это как данность. — А вы, должно быть, Светлана Фоциак. — Всё верно, — та кивает, но настороженной позы не меняет. — Чем обязана вашему визиту? Ася делает лёгкий шаг вперёд. Притихшая дочь хватает её за косу. Словно догадывается, что происходит. — Этот ребёнок, ваша внучка. И ей нужна ваша защита, Светлана. Агнесса набирает в грудь воздуха, чтобы продолжить: — Ваш сын… Он… Девочка начинает хныкать. Фоциак покидает тень и слегка фыркает, когда лучи заходящего солнца оказываются на её коже. — Он… — горло предательски перехватывает, мешая Агнессе закончить мысль. — Я знаю, что с ним. Светлана дёргает худым плечом и смотрит на ребёнка. — Значит, у вас появилось дитя, — она делает шаг ещё ближе. Протягивает высохшую ладонь и кладёт на лоб внучки. — Совсем не ко времени. Скверные времена грядут. Не то слово. Скверные, очень скверные. Агнесса облизывает пересохшие губы. С трудом возвращается из холодного осознания, из того, о чём запрещала себе думать — в момент речи. — Я знаю. Но… Уверена, что она однажды поймёт. Фоциак издаёт хриплый смешок. — Это вряд ли! Она протягивает обе руки, и Агнесса молча передаёт ей дочку. Сердце смолкает. До него наконец доходит, что это единственный правильный выход. — Как её зовут? — враждебности в голосе Светланы становится чуточку меньше. Она поднимает глаза на Агнессу, и ей видится в них сочувствие. — Василиса, — на губах ломается улыбка. — А, ещё вот что... Под заинтересованным взглядом Фоциак она начинает рыться в складках походного плаща, пока не вытаскивает нужное. Шкатулка из чёрного дерева ловит свет заходящего солнца, обливаясь красными бликами. Ася передаёт её в руки Светланы. — Отдайте ей, когда она научится читать. Беглый кивок. Воздух пропитан солью, Агнесса чувствует, как та уже оседает во рту. Вот и всё. Она может прямо сейчас покинуть это место, где со всех сторон к ней теснится умиротворение. Ася ощущает себя морской раковиной, оказавшейся на берегу. Её всё ещё ласкает призрачное биение волн. В ушах разевают окровавленные рты взрывающиеся бомбы. — Глазища точь-в-точь отцовские, — баюкая девочку на руках, бормочет Фоциак. Эти слова лишь усиливают накрывающее чувство безвозвратности. Последняя нить, что скрепляла их с Елизаром — только что потонула. — Я позабочусь, чтобы вы ни в чём не нуждались, — в голос возвращаются повелительные нотки. Агнесса кладёт ладонь на плечо Фоциак и сжимает его. — Спасибо. Она разворачивается. Рукам непривычно легко. — Что, даже не попрощаешься с дочерью? — окликивает её Светлана. Агнесса не считает нужным ответить. Она взмахивает ладонью, призывая чары перемещения. За спиной начинает назревать детский плач, Фоциак продолжает что-то спрашивать, перекрикивая остальные звуки. Поднимается ветер, пахнущий морем, ударяет в лицо. Ещё секунду или больше Ася слышит плач ребёнка, крики птиц и борьбу волн с берегом. Пока ветер не превращает её в маленькую чёрную точку.

*

Круг — четыре ведьмы, не считая саму Агнессу — выбрал её на престол. С момента когда восемь рук надели на её голову венок из чёрных ландышей, а тот превратился в тиару — промаршировала декада зим. По меркам Шипсии занимать трон в тринадцать — не слишком рано. История помнит Алгу, что начала править ещё раньше — ей едва стукнуло восемь. И всё же Агнессе кажется, что она многое упустила. Детство прошло в попытках доказать матери, что она достойная наследница и дочь, которой можно гордиться. На каждый её успех София лишь закатывала глаза. Не слишком усердно пряча это выражение за каймой расписного веера. В памяти мамино лицо собирается бликами и неровными штрихами. Куда ярче видятся самоцветы, усыпавшие мыски её бархатных туфель или линии вышитых цветов на высоком вороте платья. У Агнессы такие же, ржавого цвета волосы, непослушные, курчавые, на такие с десяток гребней уходит. Ей достались от неё самые нелюбимые в себе черты: тяжёлый подбородок и крупные ладони. Ася помнит, что от мамы пахло ненавистью и горьким шоколадом. Она не забыла, как её лицо исказило удивление, когда из испытания Вехшим лесом дочь вернулась живой. Пускай и с оцарапанными ладонями. Тогда она поняла, кто подослал в чащу наёмного убийцу. Вехший лес признал в ней достойную. На неё смотрела Шепсала. Богиня, что отдала себя в жертву. Агнесса тогда наконец уловила смысл книг, где писали что «колдовство, которое живёт в вас — это божья кровь». Она вытекала из глаз, пачкала ушные раковины, и сползала горячим мёдом по задней стенке горла. Шепсала вложила пальцы в её мысли, будто водрузила спицы в пряжу. Агнесса чувствовала ток, сбегающий вниз — от макушки, к позвоночнику и до пяток. Услышала хрустящий звон в ушах, когда Шепсала отпустила её голову. Она приложила свои влажные губы к её лбу, и жар окутал туловище, прилип к ладоням. Мать тоже признала — окончательно признала в ней врага. Из леса Ася бы не выбралась живой, если бы не загадочный Елизар. Его образ память хранила долгие годы с особой бережливостью. И всё равно остались лишь смутные очертания тонкого лица и тихий шелест голоса. Он избавил её от смерти, перекусив сонную артерию наёмному убийце. Совершил без раздумий размен. Жизнь на жизнь. Он отвернулся, с каким-то будто смущением, вытирая рукавом кровь. И только затем улыбнулся и представился. Агнесса спустя годы начала думать, что его и вовсе не было — шутка разума, кусочек увиденного сна, по ошибке пришитый к воспоминаниям. И только сейчас, вглядываясь в торопливый почерк на серой дешёвой бумаге — только сейчас на неё хлынул поток торопливых видений из прошлого. Если вычеркнуть все ненужные расшаркивания и приветствия, в письме значилось одно — Елизару нужна её помощь. Жду вас в полночь на том самом месте, где наши пути когда-то пересеклись — Что там? — к ней подкрадывается Ядвига. Заинтересованно косится, продолжая тасовать колоду гадальных карт. — Личное. Агнесса кладёт письмо на серебряный поднос. Оно занимается огнём и через считанные секунды превращается в тонкие лепестки золы.