— Скажи мне правду, Дарвин.

Медленно продолжали выпускаться кольца едкого дыма, беззаботно рассеиваясь на приятном ветерке, красивые такие, лёгкие, Дарвин даже завидовал им, признаться честно — слишком уж неприятно смиряться с мыслью что ты предаёшь свою добрую сторону, свои обещания, самого себя. — Не, ребят, не моё, — рыжеволосый демонстративно покашлял, стряхнув иссиня-серый пепел, однако, кидать бычок наземь не торопился. Резко пойманные удивлённые взгляды ребят заставили парня слегка даже смутиться и отвернуться, ничего не отвечая на вопрос Тобиаса: — А.. чего так? Эта пышная, слегка раздражающе-яркая шевелюра переливается на солнце так, что будто бы отражается от него, покрывая своими собственными лучами и серые потрескавшиеся кирпичи школы, за которой парни проводили послешкольное время, и пыльный асфальт, и даже самого Дарвина. Незаметно для себя, рыжеволосый вновь затягивается ещё не потухшей тонкой "Кисс", на этот раз с каким-то особым наслаждением — нежный вкус яблока отдавал некой слабой кислинкой, этот яблочный дым заполнял собою лёгкие, приятно распространяясь, будто бы был уже по всему организму в целом. — А говорил «Не моё, ребята!», — эти два придурка даже не замечают и капли того, что сейчас в голове рыжеволосого, Тобиас лишь что-то выкрикивает да передразнивает, а банана Джо и вовсе начал придумывать какие-то не очень рифмующиеся клички и чуть ли не падал со смеху, в последствии даже уронив ещё недокуренную сигарету. Не обращая внимания на одноклассников, Дарвин уже и позабыл, чем таким занимается и просто уставился вдаль, прямо на стальные ворота, даже не в ожидании чего-либо, нет, хотелось лишь позабыть обо всём и попытаться насладиться таким не самым приятным, но точно не отвратительным моментом, хотя бы даже по сравнению со вчерашним днём. Вчерашний день. Что вообще рыжеволосый помнит о нём? Изрезанная в мясо рука давала о себе знать уже более суток, словно измученная дворняжка, жалобно понывая на протяжении всего дня, не давая своему хозяину не то что на неё облокотиться или просто положить руку на парту, даже прикосновение к шрамам, спрятанных за туго перевязанными бинтами вызывало у Дарвина сильнейшую боль. Лишь такую боль? От единой мысли о вчерашнем дне, руке, напоминающей, скорее, не часть тела такого жизнерадостного и улыбчивого, как казалось со стороны, подростка, а человека, которого безжалостно перемолотило в мясорубке, превратило в фарш из собственных органов и не оставило ничего, кроме, некогда таких живых и греющих душу, воспоминаний о нём. «Гамбол.. если бы ты только знал мои чувства..» — перед глазами, одна за другой, мелькают образы, сначала самого Уоттерсена-старшего, затем тёплые объятия, так согревающие душу рыжика, что даже сейчас, когда он лишь вспоминает их, на душе становится слегка умиротвореннее, — «..я бы рассказал тебе, всё-всё..» — Дарвин будто бы пересматривал кино собственной жизни, в которой главным героем был не он сам, нет. Гамбол. — «..я бы говорил тебе такие тёплые слова..» — Дарвин чувствует — на его глазах выступили малость заметные слёзы, — «..какие лишь знаю..» Утерев рукавом своей оранжевой толстовки солёные капли, рыжий уже на автомате продолжал делать одну затяжку за другой, раздумывая, в попытках утешить израненую душу, а вдалеке виднелся лишь стальной забор, выкрашенный уже поблёкшей, слегка облупленной чёрной краской. И более — ничего. Старая чёрная краска приобретает настолько тёмный оттенок, что своей тьмой поглощает всё, что находится вокруг. И блестяще-изумрудные деревья, что поблёскивали на солнце, и пепельного оттенка обшарпанные кирпичи здания школы, и потрескавшийся асфальт, и птиц, мирно клюющих с него какие-то крошки. Ничто не в силах противостоять пустоте. Ничто, кроме неё. Приятно обжигающее зрелище, одновременно вызывающее не то животный страх, не то желание скрыться подальше от этого места, от этого города, от этой планеты — до боли знакомая фигура. Бежевый шерстяной свитер с коричневыми манжетами и воротником, серые штаны. Он. — Дарвин, ты чего здесь делаешь? Снова он. Каждый раз, как в первый. Такое родное и приятное лицо, выделяющееся на фоне других не то своей притягательностью, которая всегда была видна рыжему издалека, не то близкими к сердцу, успокаивающими душу и сознание лучами любви и добра, способными растворить даже пустоту. Таинственное и гложащее «ничего» в момент превращалось в успокоение, похожее на пушистое облако, наливающееся в районе сердца чем-то таким теплым и мягким. – Ты что, куришь? – Дарвин и не пытался это скрыть. Он, не выкинув бычка, окружённый пару секунд назад выпущенными кольцами дыма, будто бы виновато взглянул на своего старшего брата, который не без ноты поучительного тона, словно он всю жизнь был Дарвину не добрым братом и товарищем, а назойливым старшим, что вечно ищет момент, где бы почитать младшему нотации, выпалил свой вопрос, ответ на который не требовался. Кружащиеся в голове, вместе со сладким яблочным дымком, размышления рыжеволосого о всём плохом и не слишком, что произошло в последние два дня, в момент перешались с этим очередным болезненным ощущением. Страх? Чувство вины? Или лишь воспоминание.

*Flashbacks*

Около шести лет назад. Задний двор домика Уоттерсонов, покрытый аккуратно выстриженным травяным ковром, на котором, проведя практически весь день, радостно смеясь и, что называется, не умолкая, расположились еще совсем юные Гамбол и Дарвин. Кажется, в тот день они придумали очередную новую игру, чей смысл заключался в подбрасывании кубиков, а после, в зависимости от выпавшего числа, ты должен был рассказать какую-то тайну о себе, или ком-то другом, рассказать о том, чего никогда не делал, или совершить загаданное действие. Смесь уже придуманных игр, напоминавшая «правду и действие», только выигравший тот – кто дойдёт до конца игрового поля первым. – Восемь, я же говорил, – котёнок ехидно улыбается, окидывая взглядом выпавшие кости и сумму чисел на них, – ты снова говоришь то, чего никогда не делал. Дарвин в замешательстве. Из-за постоянных происшествий различной степени странности и случайности, в которые он ежедневно попадал на пару со своим другом, рыжему тяжело представить, чего такого он еще не пробовал. – Нууу, – Дарвин всё тянет, окатывая вглядом всё окружение, в попытках найти хоть какую-то зацепку в находящихся рядом предметах, однако на ум ничего не приходило, что заставляло мальчика начинать нервничать. Под ехидные смешки Гамбола, уже готовящегося перенести фишку брата ровно на 8 клеток назад (таковы были правила игры), рыжий, продолжая неловко переминаться, вдруг резко замечает неаккуратную каракулю на своём предплечье, что тот, во время очередной игры с братом, нарисовал себе перманентным маркером. Дарвин явно пытался изобразить Гамбола, но всё, что у него получилось – забавно выглядящая лепёшка, у которой были какие-то деформации в её верхней части, а изображение лица представляло собой не более, чем смайлик из двух точек и косой улыбочки. Тем не менее, в то время Уоттерсону-старшему показался этот рисунок весьма симпатичным и милым, а тот факт, что младший ещё и изобразил его самого, заставлял только лишь улыбаться этой кривой, но такой доброй улыбке. – Придумал! Я никогда не делал татуировок! – Дарвин проговорил это радостным тоном, выделяя каждое слово небольшими паузами, а после, не менее ехидно взглянув на Гамбола, который, видимо, уже предвкушал поражение своего младшего брата. Но тот и не думал убирать руку с его фишки, наоборот, лишь рассмеялся, оставив рыжеволосого недоумевать, а после выкрикнул: – А вот и было! Когда мы по ошибке съели папины хлопья, помнишь? Улыбка сползла с лица Дарвина, пока в его голове прояснялись события. Хлопья, сделавшие братьев взрослыми мужчинами. Усы, бороды, увеличившиеся в размерах мышцы. И безбашенные поступки, среди которых, да, были и татуировки, которые по окончанию эффекта взросления бесследно исчезли. Вот же.. – Нехорошая игра! И зачем я согласился в это играть.. – бормотал Дарвин, пока Гамбол, не переставая с улыбкой глядеть на младшего, медленно и довольно передвигал его оранжевую фишку на восемь полей назад. – Умей проигрывать, – проговорил котёнок, как вдруг остановился и спросил, – а ты, случайно, не помнишь, что мы ещё делали в тот день? Дарвин призадумался. – Кажется, мы устраивались на работу, откуда нас потом уволили. – Где была ещё эта старуха, оставившая нам свою работу? – русоволосый скорчил недовольную гримасу, точь в точь как у того самого сотрудника кадровой службой, напоминавшего испортившийся сморщившийся кекс, и проговорил выдавленным голосом: – ваши умения играть мышцами живота для работы не понадобятся! – за этим последовал смех обоих, после чего, вспомнив ещё парочку забавных моментов, Гамбол спросил: – Дружище, а ты бы хотел снова стать взрослым? – Неа, – не раздумывая ответил Уоттерсон-младший, параллельно вглядываясь в рисунок на своей руке, слегка похожий на Гамбола, – взрослым приходится делать много скучных и противных вещей. – Это точно. Им приходится работать, – последнее слово котёнок проговорил с неким отвращением и, нагнетающей атмосферу этого слова, нотой страха. – А ещё они вечно серьёзные! – подхватил Дарвин. – И жалуются на жизнь! – И курят! – братья скривились, оба просто ненавидели, когда возле них проходил какой-нибудь злой заносчивый мужчина или занятая недовольная тётка, выкуривающая очередную сигарету с противным запахом табака, от которого в горле моментально начинает першить, а дыхание сводить, лишь бы не чувствовать этот омерзительную вонь. Летний ветер пронизывал ребят своими прохладными свежими потоками, словно шепча что-то нежное и спокойное прямо на ушко, заботливо колыша изумрудные листья на ветках и слегка неряшливо раздувая волосы братьев, делая их еще более неряшливыми, чем они оставались после десятка сегодняшних игр. Хотя, чего уж там переживать о причёске, когда они уже мечтательно лежат на газоне, продолжая вести чутка бессмысленные, но такие тёплые разговоры, не обращая внимания ни на ветер, ни на траву, что игриво щекотала открытые участки тела. – Слушай, дружище, – начал Гамбол, задумчиво глядя куда-то в небо, – а давай поклянёмся что когда вырастем, никогда не станем такими же? Дарвин приподнялся на локти. Не ответив ни слова, тот протянул мизинчик в сторону брата, для заключения клятвы. – И у нас никогда не будет вредных привычек, мы же не какие-то там.. – Это только для глупых! – старший брат завершил мысль, смыкая мизинцы. И почему детские обещания настолько вбиваются в голову? Детские? Вбиваются.. в голову.

*End flashbacks*

Омерзение. От всей ситуации, от этой проклятой сигареты в руках. От дыма, исходящего от неё, который вновь стал казаться настолько же противным, каким он был в десять лет. От Тобиаса, что предложил Дарвину попробовать «запретный плод». От самого себя. Противное чувство, которое охото лишь выцарапать из самого себя острыми ногтями, оставить где-нибудь и убежать как можно дальше, лишь бы не чувствовать себя настолько же мерзким. Дарвин чувствовал, словно он грязный изменщик, пойманный за руку. Словно он жалкий предатель, не сумевший сдержать обещание, данное самому лучшему другу, а тот, наверняка, страшно разочарован в нём.. — Дарвин, ты же.. ..разочарован в нём. Это не догадки, это правильная мысль и то, чего и заслуживает предатель. Презрения и осуждения, не существует доверия более к тем, кто уже совершил подлый поступок, кто не смог сдержать детское и настолько пустяковое обещание. – Прости. Мне.. – рыжеволосый не мог более выговорить ни слова. Обжигающий недовольный взгляд Гамбола, который, вероятно, хотел многое сказать глупенькому младшему, но продолжал сдерживаться, ведь знает, насколько тот раним, смешивался с чувством вины и бесконечной любви, словно прощение за такой, казалось бы, мелочный поступок придётся вымаливать месяцами, а то и годами. Чувство предательства, предательства самого себя. Предательство смысла своей жизни. «Не хочу слышать, как он разочарован во мне. Я всегда был лишь глупым, как рыбка, по сравнению с ним. Гамбол и так достаточно разочарован после всех моих поступков. Не хочу, чтобы этот ударил по нему ещё сильнее.» – Да постой же ты.. – а на уме Гамбола и мыслей подробных не было. Подавленный собственным горем от расставания с Пенни, старший в красках представил, что его младший может переживать что-то, хотя бы немного похожее на такую непреодолимую боль. Что-то, от чего он накануне резко «устал», но ни Дарвин, ни Анаис ни сказали ему ни слова правды. Что-то, о чём Гамбол не догадывается. Удаляющиеся шаги. Удаляющаяся фигура в оранжевом худи. Неизвестное направление и еще более неизвестные дальнейшие мотивы.